Громкая Тишина

Тишина в моей комнате стояла густая и липкая, как смола — такая, что казалось, она обволакивает лёгкие при каждом вдохе. Прошли дни с того спектакля на площади, а его эхо всё ещё отравляло воздух: запах горелой проводки, металлический привкус крови во рту, который не смывался даже водой. Каждый раз, когда я закрывала глаза, перед ними вставали вспышки неона, треск статики, провода, впивающиеся в кожу, и его взгляд — сквозь камеру, сквозь весь этот фарс, прямо в меня. Взгляд, который не просил помощи, не умолял, не оправдывался. Просто смотрел. И в этой неподвижности было больше слов, чем во всех его радиопередачах вместе взятых. Вокс не упускал случая напомнить о своей победе. Он транслировал это на всех экранах города — его пиксельная ухмылка горела на огромных билбордах Пентаграмм-Сити, мелькала в витринах магазинов, вспыхивала на карманных устройствах прохожих. Каждый новый ролик — короткий, ядовитый, как укол под рёбра — повторялся в бесконечной петле, заполняя улицы, дома, головы. Не было места, куда можно было спрятаться от его голоса, от его триумфа, от той фальшивой, сверкающей «победы», которую он навязывал всем сразу. Даже в отеле, даже в коридорах, где обычно звучали только шаги жильцов и редкие смешки Ниффти, теперь иногда прорывался его голос — из чьего-то телефона, из телевизора в гостиной, из динамика в холле. Как паразит, который уже поселился внутри стен. Я понимала его тактику — деморализация, истощение, доведение до точки кипения. Он хотел сломать не тело, а дух. Хотел, чтобы отель выглядел жалким, наивным экспериментом, который вот-вот рухнет под весом реальности. Но я не была Чарли, чтобы вестись на эту показуху. Я была тем, кого превратили из пешки в ферзя, не потрудившись объяснить новые правила. Аластор вёл свою сложную, многоходовую партию в заложниках Вокса, а я оставалась здесь, в этой крепости, с единственным ключом к внешнему миру, лежавшим в моём ящике. Ждать дальше было нельзя. Ожидание — роскошь для тех, у кого есть время. У нас его запас подходил к концу. Я выдвинула ящик стола — тихо, почти бесшумно, словно боялась разбудить что-то внутри. Пальцы сами нашли его: чёрный куб, гладкий, как обсидиан, но без единой царапины. Он лёг на ладонь холодным, безжизненным камнем — тяжёлым, как грех, который я собиралась совершить. Поверхность была идеально ровной, но под кожей я чувствовала едва уловимую вибрацию — словно внутри билось крошечное сердце из электричества. Я прикоснулась к одной из граней подушечкой пальца. Поверхность отозвалась мгновенно: под кожей пробежала вибрация, кончики пальцев закололо, будто тысячи крошечных иголок вонзились одновременно. Куб загудел — низко, почти на грани слышимости. «Канал открыт». Ответ пришёл мгновенно, без приветствий и лишних слов. Голос Вокса был ровным, деловым, вычищенным до стерильной чистоты, но сквозь идеальный звук пробивалось едва заметное шипение помех — как будто даже в этом крошечном устройстве он не мог полностью избавиться от своей природы. — Я слушаю. — Произнёс он спокойно, почти лениво. Мои когти невольно впились в ладонь, оставляя три тонких полумесяца. Я заставила себя выдохнуть медленно, ровно. Воздух вышел дрожащим, но голос — нет. — Нам нужно встретиться, — сказала я тихо, но твёрдо. — На нейтральной территории. На том конце линии повисла пауза — короткая, но ощутимая, как будто он взвешивал, стоит ли на это соглашаться. Я слышала, как где-то на фоне тихо гудит его аппаратура — низкий, ровный гул, как дыхание огромного механизма. — Знаешь «Ржавый анклав»? — его голос стал чуть ниже, с лёгкой насмешкой, как будто он предлагал мне прогуляться по парку. — Заброшенный завод на окраине. Ни мои, ни твои. Полночь. Я знала это место. Все знали. Ржавый анклав — бывший промышленный комплекс на краю города, где когда-то производили оружие, а теперь только ржавели остовы машин и бродили те, кому некуда идти. Место, где не работала магия слежения, не ловились сигналы и не было камер. Идеальная нейтральная территория. — Я буду там. Связь прервалась резко, как будто кто-то выдернул провод. Куб мгновенно остыл в ладони, стал снова просто чёрным, безжизненным камнем. Я положила его обратно в ящик — он упал на дно с тихим, глухим стуком, от которого в комнате стало ещё тише. Я подошла к зеркалу и поправила воротник. Отражение смотрело на меня чужими глазами — зрачки расширены, радужка горит алым. Уши были плотно прижаты к голове — верный признак того, что зверь внутри меня уже начал охоту. Я медленно провела пальцами по щеке — кожа была холодной, почти ледяной. Я не узнавала себя в этом отражении. Или, может быть, узнавала слишком хорошо. Я повернулась к окну. За стеклом Пентаграмм-Сити горел своим обычным ядовитым светом — неон, дым, крики, смех, выстрелы. Всё как всегда. Но сегодня этот свет казался мне другим — острее, ближе, как будто город сам знал, что я собираюсь сделать, и ждал этого с любопытством.

***

«Ржавый анклав» встретил меня гробовой тишиной, нарушаемой лишь завыванием ветра в дырах ржавой кровли и скрипом металлических балок, словно агонизирующих великанов. Воздух был спёртым, густым от запаха озона, пыли и векового запустения — холодный, металлический, с привкусом старого масла и горелой проводки. Гигантские, разбитые экраны, словно мёртвые глаза, смотрели на меня с высоты, отражая слабый синий свет луны, пробивавшийся сквозь трещины. Скелеты роботов-манипуляторов замерли в причудливых, неестественных позах, будто застигнутые внезапной катастрофой — руки-стрелы застыли в воздухе, будто тянулись к чему-то, чего уже нет. Я прошла вперёд, ступая мягко, почти бесшумно — ботинки оставляли едва заметные следы в толстом слое пыли, которая поднималась ленивыми облачками и медленно оседала обратно. Каждый шаг отзывался лёгким хрустом под подошвой — как будто завод дышал, но уже еле-еле. В центре главного цеха, на фоне гигантского, треснувшего пополам главного экрана, стоял он. Вокс. Он стоял, положив руки за спину, изучая мёртвые панели управления, словно археолог, вглядывающийся в древние письмена. Синее свечение его лица выхватывало из темноты клубы пыли, кружащиеся вокруг него, как крошечные спутники. Он был один. Как и я. Я вошла так бесшумно, что даже вековая пыль под моими ботинками не шевельнулась. — Пунктуальность. Ценю это, — произнёс он, не поворачиваясь. Его голос отразился от стен, многократно усиленный пустотой цеха, и вернулся ко мне эхом, как будто завод сам подыгрывал ему. Наконец он обернулся, и его пиксельный взгляд скользнул по мне с холодным, аналитическим любопытством — сверху вниз, задерживаясь на каждой детали: прижатые уши, бледная кожа, на которой ещё виднелись следы недавних синяков. — Приятно видеть тебя без попыток разобрать меня на запчасти. Сама назначила свидание. Что стряслось? — Не обольщайся. Это деловая встреча, — мой голос прозвучал ровно, отскакивая низким эхом от ржавых стен. Я остановилась в пяти метрах от него, сохраняя дистанцию, достаточную для манёвра, но достаточно близкую, чтобы он почувствовал, что я не отступаю. — Как всегда, прямолинейна. Что ж… — он сделал несколько шагов навстречу, его взгляд, тяжёлый и пристальный, выискивал малейшую слабину. Его шаги были уверенными, почти театральными — каждый сопровождался лёгким треском электричества под ногами, как будто пол под ним был живым проводом. Пыль поднималась мелкими вихрями и зависала в воздухе, подсвеченная синим светом от его экрана. — Начнём с комплимента. Наша последняя стычка... она была впечатляющей. Ты сражалась с яростью, которую я редко видел. Но... — он намеренно сделал паузу, давая мне прочувствовать её вес, — ...у меня осталось стойкое ощущение, что ты сдерживалась. Что это была не настоящая ты. Почему? Вокс медленно обошёл меня по кругу, будто оценивая свою добычу. Его шаги эхом отдавались в пустом цехе, поднимая мелкую пыль, которая зависала в воздухе, подсвеченная синим светом от его экрана. Свет скользил по моему лицу, выхватывая контуры скул, глаз, прижатых ушей. Он пытался задеть моё самолюбие. Заставить меня оправдываться или, что хуже, хвастаться. Я почувствовала, как уши чуть дёрнулись, но заставила их замереть. Я не поддалась, лишь слегка повела плечом, сбрасывая его слова, как налипшую пыль. — Я предложила тебе встретиться, чтобы поторговаться, а не давать оценку своим боевым данным. Я ответила, не поворачиваясь к нему полностью — только слегка повернула голову, позволяя ему увидеть профиль. Уши медленно встали торчком, улавливая каждый его шаг, каждый треск электричества, каждый вдох. — Отлично. Давай торговаться, — он усмехнулся, коротким, сухим звуком, похожим на треск ломающейся схемы. — Вот что я вижу. Он... Аластор... сдался слишком легко. Я ожидал взрыва, тотального уничтожения. Вместо этого он просто... надел маску покорности. И я не верю, что это из-за страха передо мной. Это часть плана. — Он подошёл ближе, понизив голос до интимного, заговорщицкого шёпота. Его лицо теперь было в метре от моего — синий свет бил прямо в глаза, заставляя зрачки сузиться. — Я почти уверен, что ты знаешь, какого. И я предлагаю обмен. Ты — мой переводчик с его языка намёков и молчаливых ходов. Я — твой источник, подтверждающий или опровергающий твои догадки о том, что происходит внутри. Мы сверяем часы. Без обязательств. Просто... взаимная проверка восприятия. Он впивался в меня взглядом, пытаясь прочесть малейшую дрожь в ресницах, малейший скачок пульса на шее. Я была камнем. Ледяной и непроницаемой глыбой. — Любопытно. Но я откажусь. — мой голос рассек спёртый воздух лезвием. Я сделала полшага в сторону, не отступая, а обходя его по дуге — как хищник, который оценивает добычу. — Предлагаю другие условия. Один вопрос. Я задам его, когда решу, что пришло время. На этот вопрос ты ответишь — и только правду. Я пойму, если солжёшь. Экран Вокса дрогнул, на миг покрылся рябью. Его пальцы сжались в кулак — маленькие синие молнии между ними затрещали, как короткое замыкание. — Односторонняя сделка? И что я получу за такую щедрость? Я не благотворительный фонд, дорогая. — Взамен, — я сделала несколько шагов вперёд, сокращая дистанцию до опасно короткой, теперь наши лица разделяло меньше полуметра, его синий свет отражался в моих глазах, а мои когти слегка царапнули воздух между нами, — сразу после твоего ответа, я расскажу тебе, в чём суть плана Аластора. В чём его истинная цель. Ты получишь не догадки, а ключ. Цену этой информации определяешь ты сам — своим ответом. Но! Свой вопрос я могу задать когда угодно. Если ты хочешь получить знания, придется ждать подходящего момента. И этот момент определяю я. Согласись, будет слишком скучно наблюдать за этой игрой, если я раскрою все карты сейчас, м? Ты же любишь интригующие шоу с высоким рейтингом? Считай, что я продюсирую твой самый главный финал. — Ты просишь слепого доверия, — прошипел он, и электричество в голосе заскрежетало. — Нет. Я предлагаю купить знание. Ты платишь монетой, которой у тебя в избытке — фактом. А я расплачиваюсь тем, чего ты жаждешь — пониманием. Думай быстрее. Моё предложение висит в воздухе ровно до того момента, как я развернусь и уйду. Я увидела, как по краям его экрана пробежали быстрые, хаотичные линии. Гнев? Расчёт? Он был в тупике, который сам же и создал своим любопытством. — Ладно, — выдавил он наконец. Слово прозвучало как приговор самому себе. — Задавай свой вопрос, когда захочешь. Но если твой «ключ» окажется пустой болтовнёй... — Тогда ты ничего не теряешь, кроме старых иллюзий. А я нарушу условия сделки, что, поверь, не в моих интересах. Вокс на мгновение замер, его экран мерцал холодным расчётом. Затем он резко, почти механически, выбросил вперёд руку. Синие искорки молний на его ладони заискрили, пальцы слегка дрожали — не от страха, а от напряжения сдерживаемой энергии. — Скрепим сделку, как полагается. Слово — это одно, но жест... он фиксирует намерение в реальности. Я не двинулась с места, лишь скользнула взглядом по его протянутой ладони, а потом снова подняла глаза на его пиксельное лицо. — Со мной не обязательно заключать сделки именно таким образом. Достаточно твоего словесного согласия на условия, — мой голос звучал плоским, лишённым всякой теплоты тоном. — Твоё слово и моё — вот всё, что будет нас связывать. Рукопожатие — это для тех, кто сомневается в силе собственного решения. Ты сомневаешься? Его рука оставалась в воздухе натянутой, неестественной линией ещё долю секунды, прежде чем так же резко опустилась. Короткая вспышка статики исказила его ухмылку. — Как пожелаешь. Моё слово — да. Жду твоего вопроса. Едва он произнёс последнее слово, воздух в центре цеха содрогнулся. От фигуры Вокса, от меня самой — или от самого пространства между нами — резко брызнули в стороны короткие, ядовито-синие молнии. Они не ударили, а прочертили в пыльном воздухе чёткий, неидеальный круг. Но прежде чем круг замкнулся, несколько молний на миг скользнули по нашим рукам — лёгкий, жгучий ожог прошёл по моей коже, как электрический разряд, заставивший когти непроизвольно выпрямиться. Вокс моргнул — его экран на долю секунды покрылся рябью, искажая ухмылку в гримасу боли, — подчёркивая, что магия договора бьёт по обоим одинаково. Следом, из-под самого пола, вспыхнуло холодное, бездымное пламя синего-голубого оттенка. Оно пробежало по контуру, очерченному молниями, с шипящим звуком рвущихся электромагнитных полей, и погасло, оставив в воздухе запах озона и свершившейся формальности. Сделка была скреплена. Реальность приняла новые правила. — Жди сигнала, Вокс. И готовь правдивый ответ. С этими словами я пошла прочь, спиной к нему, чувствуя, как его тяжёлый, колючий взгляд впивается мне между лопаток. Каждый шаг по пыльному полу отдавался в тишине гулким эхом, но я не оглянулась ни разу — пусть видит, как уверенно уходит та, кто только что перевернула стол. Теперь он сидел в своей башне из данных, гадая, какой вопрос станет отмычкой к его собственным секретам, и зная, что плата за ответ будет беспощадной — истиной об Аласторе. Я превратила его из охотника в заложника неопределённости. Я вышла из «Ржавого анклава» не оглядываясь. Дверь за спиной скрипнула в последний раз, и ветер тут же подхватил пыль с моих ботинок, будто стряхивая следы сделки.

***

Пентаграмм-Сити ещё не спал — он никогда по-настоящему не спит. Даже в те редкие часы, когда неон на миг тускнеет, город продолжает дышать: низкий гул генераторов под асфальтом, далёкие хлопки выстрелов, приглушённый смех из открытых окон борделей, скрип шин по мокрой мостовой. Я шла пешком, без цели, позволяя улицам вести меня. Ботинки мягко стучали по потрескавшемуся тротуару, каждый шаг поднимал мелкую пыль, смешанную с пеплом и осколками разбитых экранов. Ветер нёс запах горелой проводки, дешёвого парфюма и железа — привычный коктейль, от которого когда-то першило в горле, а теперь он просто был фоном, как собственное дыхание. Неон бил в глаза безжалостно: красные вывески борделей пульсировали в такт басам изнутри, зелёные экраны казино мигали выигрышными комбинациями, синие вспышки VoxTek на каждом углу выхватывали лица прохожих — пустые, усталые, жадные. Свет скользил по моей коже холодными пальцами, отражался в лужах чёрной, маслянистой воды, дробился на тысячу осколков в разбитых витринах. Я чувствовала его на себе, как чужую ладонь — настойчивую, но бессильную проникнуть глубже. Он больше не пугал. Он просто раздражал, как муха, которую рано или поздно прихлопнешь. Я свернула в узкий переулок между двумя высотками. Здесь неон был приглушённее — только тусклые красные лампочки над чёрными дверями да редкие всполохи от проезжающих машин. Из открытого окна на втором этаже доносилась приглушённая музыка — медленный, тягучий джаз с надрывным женским вокалом. Кто-то курил на пожарной лестнице: огонёк сигареты вспыхивал и гас, как крошечный маяк. Прохожий — высокий демон с рогами, обвитыми колючей проволокой, — прошёл мимо, не глядя на меня, но его тень на миг легла мне на плечо, холодная и тяжёлая. Я не ускорила шаг. Не оглянулась. Просто продолжала идти, чувствуя, как город обтекает меня. На одной из площадей — маленькой, заваленной мусором и пустыми бутылками — стоял старый уличный телевизор, прикрученный цепями к фонарному столбу. Экран мигал, показывая очередной ролик VoxTek: Вокс в центре кадра, ослепительно улыбающийся, с Аластором на заднем плане — связанным, но всё ещё с той же вечной ухмылкой. «…и помните, друзья, величайший Радио Демон теперь официально в нашей семье! Не пропустите эксклюзивные кадры из его новой жизни под крылом прогресса!» Я остановилась. Секунду смотрела на экран — на его лицо, на эту маску покорности, которая была такой же фальшивой, как улыбка Вокса. Потом медленно подняла руку и одним движением когтей провела по стеклу. Экран покрылся паутиной трещин, изображение мигнуло и умерло. Тьма разлилась по площади мягче, чем свет. Я пошла дальше. Рассвет пришёл медленно, серый и усталый. Небо над городом посветлело до цвета старой ржавчины, края небоскрёбов начали золотиться, но свет был тусклым, будто солнце тоже устало от этого места. Неон начал гаснуть один за другим — красные вывески потухли первыми, потом зелёные, синие держались дольше всех, словно сопротивляясь утру. Город выдыхал: из труб поднимался пар, из переулков выползал туман, смешиваясь с дымом от уличных костров. Прохожие становились реже — ночные тени уползали в подворотни, дневные ещё не вышли. Только редкие уборщики-демоны в оранжевых жилетах двигались по тротуарам, сметая осколки стекла и пустые шприцы в огромные мешки. Я развернулась и пошла обратно в отель. Улицы постепенно пустели, эхо моих шагов становилось громче. В одном из переулков я прошла мимо старого кафе — витрина была разбита, внутри горел единственный светильник. За стойкой стояла пожилая суккубка с потухшим взглядом, чистила стаканы. Она подняла глаза, когда я прошла мимо, но ничего не сказала — только кивнула, будто узнала. Я ответила тем же.

***

Когда я подошла к отелю, небо уже стало цвета запёкшейся крови. Дверь лобби скрипнула тихо, почти ласково. Внутри было тепло — запах кофе, старой бумаги и чуть сладковатого ладана, который Чарли жгла по утрам. Свет в холле был приглушённым, золотистым, но он казался слишком ярким после ночного города. Хаск сидел за стойкой, как всегда, с бутылкой и стаканом. Он не поднял взгляд, когда я вошла, но уши дёрнулись — он услышал мои шаги. — Поздно гуляешь, — пробормотал он, наливая себе ещё. Голос был хриплым, но не пьяным. Просто усталым. Я подошла ближе и опёрлась локтями на стойку напротив него. — Не спится. Он наконец посмотрел на меня. Его глаза скользнули по моему лицу, по прижатым ушам, по напряжённым плечам. — Даже желания нет спрашивать где тебя черти носили, — Хаск сделал глоток, потом медленно поставил стакан на стойку. Звук стекла о дерево прозвучал громче, чем должен был в этой тишине. — Но выглядишь ты так, будто только что продала душу. Или купила чужую. Я усмехнулась — коротко, без веселья. Пыль с рубашки всё ещё осыпалась на пол, когда я чуть пошевелилась. — Продала бы — было бы проще. Купила — тоже. А тут… — я пожала плечами, — просто договорилась, что один ублюдок не полезет в мои дела, пока я не полезу в его. Хаск хмыкнул — звук вышел похожим на кашель, но без злобы. — Значит, ты теперь с кем-то в одной упряжке. Или на поводке. — Он налил мне виски в стакан. Жидкость плеснула тихо, как будто он старался не нарушить тишину. — Не нравится мне это. Ты всегда была одна. И это работало. Я взяла стакан, но не пила. Просто держала, чувствуя холод стекла сквозь пальцы. — Ты волен думать что угодно, — ответила я тихо, глядя не на него, а куда-то в тёмный угол за стойкой, где пыль лежала ровным слоем. — Но я всё ещё играю по своим правилам. Просто… правила стали чуть шире. И теперь в них помещается не только моя тень. Хаск хмыкнул — коротко, почти беззвучно. Он откинулся на стуле, скрестив руки на груди. — Шире — значит опаснее. Ты же знаешь, что бывает, когда клетка становится больше. Зверь думает, что свободен, а на самом деле просто забыл, где кончается цепь. Я наконец сделала глоток. Виски обожгло горло, но не прогнало холод из груди. Я поставила стакан обратно — медленно, аккуратно, чтобы не звякнул. — А с чего ты взял, что я сижу на поводке, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. Голос вышел ровным, но в нём сквозила лёгкая сталь. — Я как и раньше вольна в своих действиях. Просто теперь я выбираю, с кем делить пространство. И с кем — нет. Хаск прищурился. Его уши чуть шевельнулись — не от удивления, а от того, что он услышал то, что ожидал услышать. — Выбираешь, значит. — Он постучал пальцем по стойке, один раз, медленно. — Только не забывай: когда выбираешь партнёра по танцу, рано или поздно начинаешь танцевать под его музыку. Даже если думаешь, что ведёшь. Я усмехнулась — уголком рта, без тепла. — Тогда я просто сменю мелодию. — Я чуть наклонилась вперёд, опираясь на локти. — Хаск, я не собираюсь становиться чьей-то тенью. Запомни это. Он смотрел на меня долго. Потом медленно кивнул — не соглашаясь полностью, но признавая, что спорить бесполезно. — Это твое дело. Я не особо собираюсь в это лезть. Он откинулся назад, отодвигая бутылку в сторону, будто ставил точку в разговоре. Но пальцы всё ещё лежали на стойке — расслабленные, но готовые в любой момент сжаться. — Только одно скажу, — добавил он тише, глядя уже не на меня, а на свой стакан. — Когда мелодия меняется, иногда она меняется не потому, что ты её сменила. А потому, что кто-то другой уже давно держит пластинку. И ты просто танцуешь под неё, думая, что это твой выбор. Я выпрямилась. Уши чуть шевельнулись — не от раздражения, а от того, что слова попали в то место, которое я старалась не трогать. — Тогда я разобью пластинку, — ответила я спокойно, почти равнодушно. — И если понадобится — разобью того, кто её крутит. Хаск коротко фыркнул — звук вышел похожим на смех, но без радости. — Вот за это я тебя и уважаю. Ты не из тех, кто ждёт, пока музыка кончится. Ты просто перекрываешь все возможные пути. Он поднял стакан, сделал последний глоток и поставил его на стойку — тихо, но окончательно. — Поспи немного, Морвен. Отдых нужен любому жителю Ада. Чарли я скажу что ты до поздней ночи была занята. Я остановилась на полпути к лестнице. Его слова повисли в воздухе, как дым от сигареты, которую никто не курил. Я обернулась — медленно, чтобы не показалось, будто тороплюсь. — Спасибо, Хаск. Он только пожал плечами — движение вышло ленивым, но точным. — Не за что. Просто не хочу, чтобы она днём смотрела на тебя теми же глазами, какими смотрела вчера. — Он провёл пальцем по краю стакана, собирая каплю, и стряхнул её на пол. — Она и так уже на грани. Не давай ей ещё один повод думать, что все вокруг исчезают. — Я не исчезну, — ответила я тихо, но твёрдо. — Даже если придётся танцевать под чужую музыку. Я вернусь. И верну всё на свои места. Хаск не стал отвечать, просто сделал небольшой кивок головой в знак одобрения. Движение вышло медленным, почти незаметным — как будто он не хотел тратить лишние силы даже на это. Потом он просто откинулся назад, опираясь спиной на стену за стойкой, и закрыл глаза на секунду. Будто весь разговор уже закончился, а остальное — это просто шум. — Спокойной ночи, Хаск, — сказала я тихо. Он не открыл глаза, но уголок рта чуть дёрнулся — почти улыбка. — Угу. И тебе того же. Я стояла ещё мгновение, глядя на его силуэт за стойкой, после чего развернулась и пошла наверх. Лестница скрипела под каждым шагом — знакомо, привычно, как дыхание. В коридоре было тихо, только где-то вдалеке, из комнаты Чарли, доносился слабый шорох, но я не стала обращать внимания. Просто прошла мимо, не останавливаясь. Дверь моей комнаты открылась без звука. Внутри было темно, только слабый красный отблеск от уличного неона пробивался сквозь щель в шторах. Я закрыла дверь за собой — щелчок замка прозвучал громче, чем должен был. Чёрный куб лежал в ящике стола, всё так же молчащий. Я села на край кровати, опустила руки на колени. Пальцы всё ещё пахли озоном и ржавчиной. Я легла, не переодеваясь. Потолок над головой был в трещинах — старые, знакомые, как шрамы. Я смотрела на них, пока глаза не начали слипаться и я не провалилась в сон.