Громкая Тишина

Днём в отеле витала гнетущая тишина, словно после похорон, когда даже воздух кажется слишком тяжёлым для дыхания. Я спустилась после короткого, беспокойного отдыха. Каждый шаг отзывался глухой пульсацией в рёбрах, а старый шрам на животе вспыхивал раскалённым воспоминанием, будто кто-то снова вгонял туда раскалённый провод и медленно поворачивал. Я сжала зубы и заставила себя выпрямиться — физическую боль можно перетерпеть. Гораздо хуже была эта ноющая пустота неведения, которая после вчерашней встречи с Воксом стала почти осязаемой, как холодный металлический привкус на языке. Я поймала себя на том, что невольно прислушиваюсь к тишине в голове — нет ли там знакомого потрескивания статики, далёкого смешка, хоть какого-то намёка, что Аластор всё ещё играет свою опасную партию в самом сердце логова врага. Ничего. Только вакуум. Мысль о том, что он там один, среди экранов и кабелей, вызывала странное, сосущее чувство под рёбрами — я тут же стиснула кулак так, что когти впились в ладонь, и заставила себя выдохнуть. Договор оставался мёртвым инструментом в моих руках, пока я не решусь задать тот вопрос. А для вопроса нужна была догадка, достаточно весомая, чтобы тратить его. Сегодня Вокс устраивал свой митинг. Его пиксельная ухмылка размножалась на каждом столбе и экране в округе, статично мерцая под лозунгом «положить конец небесной тирании». Идти туда было чистым безумием. Оставаться в отеле, в слепой зоне, пока главное действо разворачивается на площади, — безумием ещё большим. На пути к выходу я буквально врезалась в Вегги. Она вынырнула из-за угла с такой скоростью, будто за ней гналась целая свора адских гончих. Я резко отпрянула, прижав ладонь к рёбрам — движение отдалось вспышкой боли, острой и горячей, как удар током. Вегги замерла, единственный глаз расширился до предела, зрачок дёрнулся, словно пойманный в ловушку. — Ой! Морвен! Извини! — она всплеснула руками, пальцы задрожали. — Ты куда? Ты же ещё не восстановилась! — Просто подышать, — выдохнула я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Её напряжение было заразительным — я почувствовала, как мои собственные плечи невольно поднимаются, а уши чуть прижимаются к голове. — А… хорошо… — Вегги замялась, переступила с ноги на ногу. Она бросила быстрый взгляд через плечо, будто проверяя, не подслушивает ли кто. Её пальцы нервно теребили край юбки. — Ты не видела Чарли? Она вроде как собиралась… э-э-э… составить новый план по спасению! Она была так воодушевлена с утра, что это даже пугало. — Нет, не видела, — я покачала головой. По спине пробежали мурашки — холодные, как озоновый разряд перед грозой. Вегги явно что-то скрывала. И это «что-то» пахло надвигающейся катастрофой — едкой, как запах горелой проводки. Она кивнула, слишком быстро, и почти бегом скрылась за углом. Я смотрела ей вслед, чувствуя, как внутри нарастает тревога — липкая, холодная, как пот на спине.

***

Площадь Грехов, ещё не оправившаяся от недавней битвы, была забита до отказа. Демоны всех мастей гудели, как растревоженный улей: кто-то размахивал импровизированными флагами из рваных плакатов, кто-то уже глушил дешёвый самогон прямо из горла, разливая по подбородкам. В воздухе висел тяжёлый коктейль — прогорклый алкоголь, гарь от недавних пожаров, озон от перегретых экранов и наэлектризованное ожидание, от которого волосы на загривке вставали дыбом. Толпа колыхалась, как живое море — красные глаза горели алым, рога блестели в свете прожекторов, хвосты хлестали по ногам стоящих рядом. Над головами парили гигантские голограммы Вокса — его ухмылка размером с дом, размноженная в десятках оттенков синего и фиолетового. И вот он материализовался на сцене: шагнул из вспышки молний, экран переливался торжеством, как будто он уже выиграл войну. — Братья и сёстры! — прогремел его голос, усиленный до такой степени, что у меня завибрировало в грудной клетке, а ближайшие грешники схватились за уши. — Нас веками уничтожали! Веками считали отбросами, недостойными пощады! Но я скажу вам, кто здесь отбросы! — Он резко воздел руки к багровому небу, провода на спине дёрнулись, как живые. — Они! Те, кто с небес, решили, что могут вершить суд! Но мы не забыли первую изгнанницу! Мы не забыли Лилит! Она первая осмелилась бросить вызов! И я… я продолжаю её дело! Экран исказился яростью — мелкие помехи побежали по лицу, как трещины по стеклу. — Она хотела свободы? Мы получим её! Но не бегством, не искуплением! Око за око! Зуб за зуб! Мы дадим им ответ! Мы покажем, что адское пламя может спалить их выбеленные небесные стены! Толпа взревела в едином порыве — кулаки вскинулись, рога задрожали, глаза загорелись алым. Идея мести, завёрнутая в риторику справедливости, упала на благодатную почву. Вокс воздел руки выше, экран сиял триумфом, провода на спине заискрились. И вдруг — тишина. Полная, резкая. Все голограммы мигнули и погасли. Динамики захрипели, звук оборвался на полуслове. Свет прожекторов потух, оставив площадь в багровом полумраке адского неба. Толпа замерла, переглядываясь — что за сбой? А потом сверху раздался низкий, многоголосый смех — знакомый, как яблоко, упавшее в бездну. Воздух разорвался вспышкой золотисто-красного света. Люцифер спустился с неба — медленно, величественно, крылья сложены за спиной, как плащ из белого пламени. Шесть огромных белых крыльев раскрылись с громким хлопком, отбрасывая тени на первые ряды. Рога изогнулись грациозно, хвост нервно хлестнул по воздуху. Наряд — классический белый с красными акцентами, цилиндр, трость в руке — но сейчас в нём не было ничего комичного. Только сила. Королевская, древняя, подавляющая. Глаза толпы на миг вспыхнули красным — все грешники вокруг замерли, будто под гипнозом его присутствия. Люцифер приземлился на верхушку башни V, силуэт короля Ада на фоне неонового логотипа выглядел почти символично, — а затем мягко спланировал вниз, на сцену. — Ты ведёшь себя как глупый школьник, который ищет славы, — произнёс он спокойно, но голос эхом разнёсся по всей площади, заставив ближайших грешников отшатнуться. — Но так вышло, что я тут главный. Я пришёл, чтобы наказать тебя, так что не жди пощады. Могу напомнить, кто здесь владыка Ада. Вокс не дрогнул. Его экран мигнул синим — насмешливым, холодным. — Вау, так пугающе, — протянул он, динамики исказили голос в презрительном шипении. — Правда, позволь заметить… забавно, что ты явился за мной на смертный бой, а ведь я всего лишь пытался поведать одну правду. — Он повернул экран к толпе, обвёл взглядом грешников, и те невольно замерли под этим взглядом. — Владыка душ им не к чему. Им нужен тот, кто их поймёт. Вокс отвернулся от Люцифера, будто того и не существовало, и продолжил, обращаясь уже только к толпе. Провода на спине заискрились, голограммы вокруг вспыхнули снова — теперь с его лицом крупным планом. — Этот король считает нас всех крестьянами, что должны вечно страдать. Люцифер вскинул руку, пытаясь перебить. — Нет, погоди, погоди… Но Вокс не дал ему договорить. Он резко развернулся обратно, экран приблизился к лицу Люцифера — почти вплотную. — Скажи мне, Ад. Ты доволен этим? — Голос Вокса прогремел, усиленный всеми динамиками площади. Толпа загудела в ответ — неуверенно сначала, потом громче. — Эй, Лу, вот твоя жена знала, что это не правильно. Может поэтому её больше нет рядом? Люцифер замер. Его крылья дрогнули. Глаза вспыхнули ярче — чистая ярость, без примеси королевского спокойствия. — Да как ты посмел? — прорычал он, голос сорвался на низкий, многоголосый рык. Кулаки сжались, искры золотой магии заплясали на пальцах. Вокс только усмехнулся — экран покрылся мелкими помехами от удовольствия. — Вот оно. Порази меня. Заставь меня молчать. Ведь это всё, на что вы, ангелы, способны. Люцифер шагнул ближе, почти вплотную. Хвост хлестнул по воздуху. Он вскинул кулак — быстрый, яростный замах, нацеленный прямо в экран Вокса. Но в последний момент кулак замер в сантиметрах от лица Вокса. Пальцы дрожали от напряжения. Огонь, что исходил из его руки, погас — золотые искры осыпались, как пепел. Он медленно опустил руку. Глаза потухли. Он отступил на шаг — первый раз за весь выход. Вокс наклонился вперёд. — Ты не сделаешь этого, ведь ты слаб. Они тебя не изгнали, тебе подрезали крылья и приковали к земле… но на мне нет цепей. Он развернулся к толпе, раскинул руки — провода вспыхнули, как молнии. — Кто со мной? Толпа взорвалась рёвом — кулаки вскинулись, голоса слились в единый гул поддержки. «Вокс! Вокс! Вокс!» — эхом отражалось от стен площади. Люцифер стоял неподвижно. Хвост замер, крылья медленно сложились за спиной. Он бросил взгляд на толпу — на лица, искажённые восторгом и злобой, на Чарли где-то в стороне, на меня. В его глазах мелькнуло что-то очень человеческое: разочарование. Боль. Затем он развернулся и, не сказав больше ни слова, взмыл вверх — крылья хлопнули, унося его в багровое небо. Свет вернулся, голограммы Вокса вспыхнули ярче прежнего. Площадь взорвалась рёвом — теперь уже полностью на стороне Вокса. И тогда случилось нечто, от чего кровь стыла в жилах. Воздух над площадью зазвенел, натянулся, как струна перед разрывом, и пространство само разверзлось — не грубо, а почти нежно, изливая на потрескавшуюся адскую мостовую непривычно мягкое, кроткое сияние. Оно резало глаза в этом серо-багровом тумане, как свежий порез в старой ране. Явились они. Впереди, с опущенными головами и без оружия в руках, парили два Серафима, ангел с крыльями, очень напомнившие мне крылья Адама и экзорцист. Они смотрели на толпу не с гневом, а с непривычной тяжестью. Это сияние казалось почти болезненным в сером и багровом тумане Ада. Одна из Серафимов — младшая, с более мягкими чертами и глазами, полными смятения — подлетела чуть ближе, зависнув над сценой. Её крылья слегка дрогнули, будто от порыва ветра, которого здесь не было. — О, блять! Они пришли меня заткнуть! — Вокс вскинул руки в наигранном ужасе, экран мигнул красным, как будто он репетировал эту реакцию. Толпа нервно загудела — кто-то засмеялся, кто-то отшатнулся. Младшая Серафим покачала головой, ладони поднялись в успокаивающем жесте. — Нет, нет, нет! Мы пришли, чтобы извиниться. Старшая — выше, с более строгим, почти каменным лицом — также подлетела вперёд, её крылья слегка раскрылись, отбрасывая тень на ближайших грешников. — Нам очень жаль, — произнесла она тихо, но голос разнёсся по всей площади, как эхо в пустом соборе. Вокс замер на миг, потом экран исказился — волна статичного шума прокатилась по пикселям. — Ох, правда? Вам очень жаль? — Он наклонился вперёд, провода на спине заискрились. — За что конкретно? Старшая Серафим опустила взгляд, пальцы нервно сжались. — За... всё. Наше решение было ошибкой. Толпа замерла в ошеломлённом молчании. Даже самые свирепые грешники притихли — рты приоткрылись, кулаки опустились, глаза расширились. Кто-то в задних рядах выронил бутылку — стекло звякнуло о камень, звук разнёсся эхом. Запах серы и алкоголя вдруг стал резче на фоне этого чужеродного света. Но не Вокс. Его экран взорвался ядовитым, статичным смехом — помехи побежали волнами, как трещины по льду. — Ошибкой? — просипел он, голос усилился динамиками до режущего визга. — ПРИНЕСТИ ИЗВИНЕНИЯ? ВЫ СЕРЬЁЗНО?! Он рванулся вверх на проводах — тело взмыло, пиксельная форма залила голограммы, затмив сияние ангелов. Толпа ахнула, некоторые инстинктивно прикрыли глаза. — Вы приходите СЮДА, после истреблений, и говорите об «ошибке»? — Он развёл руки, экран показал вспышки — кадры экзорцистов, кровь, крики, тела на мостовой. — Вы думаете, одно слово может смыть всю кровь? Стереть наши воспоминания? Вы думаете, мы так отчаянно жаждем вашего прощения, что готовы забыть, как вы вырезали нас тысячами?! Голос достиг оглушительного рева — динамики загудели, воздух завибрировал в груди. — ВАШИ ИЗВИНЕНИЯ НИЧЕГО НЕ СТОЯТ! Это не искупление! Это слабость! Вы увидели, что мы больше не готовы покорно принимать смерть, и теперь пытаетесь заговорить нам зубы! НЕТ, БЛАГОДАРЮ! Единственное, что мы примем от вас — это ответ! Расплата! Око за око! Чарли стояла как вкопанная — чуть в стороне от меня, руки прижаты к груди, пальцы впились в ткань платья так, что побелели костяшки. Её лицо было смесью надежды и ужаса: глаза огромные, губы дрожали, она смотрела на Серафимов так, будто видела чудо, которое вот-вот разобьётся. Свет ангелов отражался в её зрачках — золотистый, чужой в этом аду. — Нет… ты не прав… — прошептала она, голос слабый, почти потерянный в гуле. Но в мёртвой тишине, что повисла после рёва Вокса, его услышали все. — Мы можем исправиться… мы можем… Просто дайте им шанс сказать… Вокс резко повернул экран в её сторону — пиксели дёрнулись, как будто он ухмыльнулся шире. — Можем? — перебил он, голос сочился ядом. — Ты видишь, Чарли? Сначала твой отец пытается меня запугать. Теперь ангелы пришли давить силой. Где же твой путь искупления? Или он работает, только когда мы лежим и покорно подставляем шеи под их клинки?! Чарли замерла полностью. Её плечи поникли, взгляд медленно скользнул вверх — туда, где только что исчез Люцифер. В глазах — не просто разочарование. Крушение. Вся её вера, весь её мир трещал по швам, как старая фотография. — Папа?.. — Один этот шёпот прозвучал как приговор — тихий, но он резанул меня сильнее любого крика. Во мне что-то сорвалось. Эта бесконечная, самодовольная болтовня, этот театр одного пиксельного актёра, который топтал самые светлые, хоть и наивные, надежды прямо на моих глазах. Терпение лопнуло. Я почувствовала, как по венам разливается не кровь, а расплавленный свинец. Мои пальцы непроизвольно согнулись, когти впились в ладони до крови. Вся накопленная за эти дни ярость — на Вокса, на его игру, на его угрозы, на его попытку прикоснуться к тому, что Аластор с такой театральностью оградил своим условием, — всё это вырвалось наружу единым, сокрушительным потоком. — Да заткнись ты уже! — мой голос, низкий и режущий, как обсидиановый клинок, пронзил оглушительный рёв толпы и шипение динамиков. Пространство вокруг меня содрогнулось. Из лба выросли длинные, изогнутые, чёрные, как ночь, рога. Глаза вспыхнули алым, адским пламенем, в котором плескалась и кипела столетиями копившаяся, сдерживаемая ярость. Со спины, с рвущим воздух низким гулом, расправились мои дымчато-пепельные, огромные крылья, сбивая с ног и отбрасывая в стороны нескольких грешников, стоявших слишком близко. Уши прижались так плотно, что почти исчезли в волосах, а все мышцы напряглись, готовые к прыжку. Я рванулась вперёд — одним мощным толчком крыльев взмыла в воздух, зависнув прямо перед его мерцающей физиономией. Руки сами потянулись к его отвороту — пальцы сжались в воздухе в сантиметрах от ткани, когти почти царапнули воздух, но замерли. В сознании вспыхнуло воспоминание: «Главное, не смей трогать Морвен и Чарли Морнингстар». Ярость только усилилась от этого ограничения — я могла подойти вплотную, могла смотреть ему в экран, могла угрожать, но не могла коснуться. И это бесило ещё сильнее. — Честно, твоя постоянная, бессмысленная болтовня уже достала, — прошипела я, глядя ему прямо в экран. Мои когти всё ещё дрожали в воздухе, так близко к его пиджаку, что ткань слегка шевелилась от моего дыхания. — Что ты можешь, кроме как орать в свои динамики? Не забывай, железяка, я стою выше тебя в иерархии. Мне ничего не стоит разобрать тебя на запчасти прямо сейчас, на глазах у всей твоей публики. Я медленно сжала пальцы в кулак — воздух между нами затрещал от напряжения. — Ваша сделка с Аластором запрещает тебе вредить мне. Вокс дёрнулся назад, инстинктивно — его корпус пронзила короткая вспышка, экран мигнул красным. Он знал: если он попробует ответить касанием или атакой, магия контракта сожжёт его изнутри. — Я не Люцифер, который связан условностями и своим прошлым. И не эти ангелы, которые, возможно, впервые за всю вечность спустились сюда с искренними, хоть и запоздалыми извинениями. Но знаешь, есть только одна, единственная причина, по которой я не разорву тебя на пиксели и не разбросаю по всей этой площади. Хочешь знать, какая? Я сделала паузу, вглядываясь в его мерцающий экран. — Из-за Чарли. Из-за её идей. Она явно не хотела бы, чтобы такой мерзкий, безнадёжный грешник, как ты, сдох прямо у неё на глазах, запачкав её идеалы. Но знай — моё терпение имеет пределы. Я могу ждать. Но всему, даже моему долготерпению, рано или поздно приходит конец. И поверь, играть в слабую грешницу я больше не намерена. — Я уничтожу тебя, шлюха! — выдохнул он, пытаясь вырваться, но моя хватка была подобна тискам. — Не посмеешь, — холодно, с ледяным презрением отрезала я. — Пока Аластор находится у тебя, ты мне ничего не сможешь сделать. Или ты так жаждешь разорвать вашу сделку и потерять свой главный трофей? Магия контракта сильнее твоей жалкой ярости. Вокс замолчал. Его экран бешено мигал. Магия контракта была сильнее его ярости. — Я так и знала, — я усмехнулась, и в этом звуке не было ничего, кроме ледяного презрения. — Продолжай своё петушиное представление. Я очень хочу посмотреть, к чему в итоге приведёт твоя слепая, глупая злоба. Я выдержала паузу, позволяя ему прочувствовать тишину. Подлетела ещё ближе — так близко, что мои крылья почти касались его проводов, а дыхание обжигало пиксели. Шёпотом, только для него, чтобы услышал один он сквозь гул толпы: — И ещё одна причина. Теперь нас тоже связывает маленькая сделка — безобидная, но сам факт. Не люблю оставаться в должниках. Я отстранилась ровно настолько, чтобы он увидел мою усмешку — холодную, без тени тепла. На мгновение я встретилась взглядом с Чарли. Её лицо было бледным, глаза — огромными от шока, губы дрожали. Затем мой взгляд скользнул к отступающим ангелам — их сияние уже тускнело в багровом тумане. Ярость во мне угасла — как пламя, на которое плеснули водой. Рога втянулись с тихим скрипом, пламя в глазах погасло. Крылья сложились, опуская меня чуть ниже. Ещё с полминуты я парила в воздухе, глядя на эту сцену всеобщего краха — на замеревшую толпу, на поникшие плечи Чарли, на напряжённого Вокса, чей экран всё ещё дёргался в бессильной злобе. Затем, не сказав больше ни слова, я мощно взмахнула крыльями — воздух взвыл — и взмыла в багровое небо Пентаграмм-Сити, оставляя внизу оглушённую тишину.

***

Я летела, не оглядываясь, чувствуя, как ветер хлещет по лицу, смывая остатки адреналина и оставляя только пустоту. Несколько минут — и знакомый ажурный балкон моего номера в отеле показался внизу, подсвеченный тусклым неоновым отблеском с улицы. Я мягко приземлилась, пепельные крылья сложились с тихим шелестом и растворились в спине, оставив лишь лёгкое покалывание, как будто кожа ещё помнила их тяжесть. Открыв стеклянную дверь, я шагнула в прохладную полутьму комнаты и без сил рухнула на кровать. Пружины скрипнули подо мной. Я закрыла лицо руками, пытаясь унять дрожь в пальцах. Что я наделала? В порыве ярости я выставила напоказ свою истинную сущность — ту самую, от которой Чарли так отчаянно пытается всех «спасти». Я говорила, что делаю это ради её идей, но не стала ли я для толпы таким же проявлением силы и жестокости, как Люцифер или ангелы? Я подставила её, сделала её идеи посмешищем в глазах тех, кто видел, как её «союзница» решает вопросы угрозами и физической расправой. И самое ужасное — в момент этой ярости я чувствовала себя… живой. Освобождённой. Словно столетия подавляемой тьмы наконец вырвались на свободу. Эта мысль пугала больше всего. Мои размышления прервали приглушённые, но яростные голоса, доносившиеся снизу сквозь тонкий пол. «…Мы просто хотели помочь, Чарли! — это был голос Вегги, резкий и виноватый. — Мы думали, если он покажет силу, все испугаются и…» «И что?! — голос Чарли прозвучал пронзительно, в нём дрожала не просто злость, а настоящая боль, от которой у меня сжалось сердце. — И они бы всё поняли и стали хорошими? Вы всё испортили! ВСЁ! Теперь они все думают, что мы — лжецы! Что наша идея спасения — это просто прикрытие для силового контроля!» «Но, Чарли…» — робко попытался вставить слово Люцифер, его голос звучал непривычно тихо, почти надломленно. «НЕТ! — она буквально кричала, и сквозь пол я почти слышала, как она сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони. — Я не хочу это слышать! Ни от кого из вас! Я не могу на вас смотреть! Просто… уйдите! УЙДИТЕ ОТСЮДА ПРЯМО СЕЙЧАС!» Послышались торопливые шаги — кто-то споткнулся о порог, кто-то тихо всхлипнул. Затем — тишина. Густая, тяжёлая, хуже любого шума. Она давила на грудь, как бетонная плита. Я не могла больше оставаться здесь. Мне нужно было извиниться. Хотя бы попытаться. Я поднялась, ноги казались ватными. Спустилась вниз, в холл. Он был пуст, если не считать одинокой фигуры Чарли посреди комнаты. Она стояла спиной ко мне, плечи безвольно опущены, хвостик поник, как увядший цветок. Услышав мои шаги, она медленно обернулась. Её глаза были красными от слёз, веки опухли, но в них уже не было прежней ярости — только глубокая, всепоглощающая усталость. — Чарли, мы можем поговорить? — тихо спросила я, голос вышел хриплым. Она молча, без эмоций, кивнула. — Пошли в твою комнату. Мы поднялись наверх. Закрыв дверь, я облокотилась о косяк, скрестив руки на груди, не в силах найти правильные слова. Сердце колотилось так, будто я всё ещё висела в воздухе перед Воксом. — Чарли, слушай… Мне жаль. Я не должна была так поступать. Я всё испортила своим вмешательством. Ты пытаешься донести миру идею милосердия и прощения, а я… я показала им только силу и страх. Я подвела тебя и твои идеалы. Чарли внимательно посмотрела на меня. И к моему удивлению — на её губах дрогнула слабая, печальная улыбка. — О, Морвен… Я на тебя не обижаюсь. Честно. Да, возможно, это был не самый… дипломатичный поступок. Но ты встала на мою защиту. Ты сказала ему, что делаешь это ради моих идей. Пусть и таким… радикальным способом. После того, как мои же самые близкие люди поступили так глупо, твоя ярость… она была хоть какой-то честной реакцией. Отец хотел запугать его из гордости, Вегги — из страха. А ты… ты сделала это, потому что тебе не всё равно. Она сделала паузу, изучая моё лицо, словно видя его впервые. — Просто я… я никогда раньше не видела тебя такой. По-настоящему… вышедшей из себя. Потерявшей контроль. Это было… страшно. Но в каком-то смысле… понятно. Я закрыла глаза, чувствуя, как накатывает новая волна усталости — тяжёлая, вязкая, как адский смоль. — Я просто устала, Чарли, — призналась я, и это была чистая правда, вырвавшаяся наружу. — Устала от этой бесконечной вражды, от этой токсичной риторики, которая отравляет всё вокруг. Устала наблюдать, как чья-то злоба и амбиции разрушают что-то хорошее. Сегодня это просто переполнило чашу. Я не оправдываюсь. Но иногда… кажется, что кроме силы, против этой тьмы ничего не работает. Чарли подошла ближе и осторожно, несмотря на всё, положила свою тёплую руку на моё холодное запястье. Её прикосновение было лёгким, почти невесомым, но оно обожгло сильнее любой магии. — Я знаю. И я понимаю. Но мы не можем позволить им заставить нас играть по их правилам. Иначе… иначе мы станем такими же, как они. И тогда всё это действительно потеряет смысл. Её слова не принесли мгновенного утешения или прощения, но в них был холодный, неопровержимый смысл. Она была права. И в этом заключалась вся трагедия и всё безумие нашего положения. Мы сражались за свет, находясь в самом сердце тьмы, и с каждым днём всё больше рисковали сами поглотиться ею, самим стать частью того хаоса, который пытались усмирить. Я невольно бросила взгляд в сторону стола, где в ящике лежал чёрный куб. Холодный, острый, молчаливый. Его грань не впивалась сейчас в мою ладонь, но я всё равно чувствовала эту тяжесть — как будто он сам напоминал о цене, которую я ещё не заплатила. У меня не было глаз в клетке Аластора. У меня не было ответов. Но у меня был один вопрос, который я могла задать Воксу, когда придёт время. И это время, я чувствовала, приближалось с каждым тиканьем адских часов. Буря, которую он так жаждал, уже была здесь. И вопрос был лишь в том, кто станет её настоящей жертвой.