Громкая Тишина

Я стояла у панорамного окна, скрестив руки так сильно, что когти впивались в кожу предплечий, оставляя тонкие царапины, которые тут же затягивались — медленно, с лёгким жжением, как будто кожа сама напоминала: ты ещё жива, не расслабляйся. За стеклом клубился вечный багровый смог Пентаграмм-Сити: густой, почти осязаемый, подсвеченный снизу ядовито-синими и кислотно-розовыми вспышками билбордов VoxTek. Свет пульсировал в каком-то своём безумном, дёрганом ритме — то ослепительно вспыхивал, заставляя зрачки сжиматься в тонкие щели, то почти гас, оставляя после себя только чёрные силуэты небоскрёбов и далёкие, рваные всполохи пожаров, похожие на раны в небе. Внизу, на уровне первых этажей и переулков, не смолкал саундтрек города: визг покрышек, переходящий в хруст металла и глухой удар, отрывистые очереди — то ли автоматные, то ли просто кто-то в ярости лупит по мусорным бакам, женский визг, который мог быть оргазмом, а мог быть агонией, грубый хохот, обрывающийся предсмертным хрипом, и снова смех — уже другой, истеричный, надломленный, как будто смеющийся сам не верит, что ещё жив. Всё как всегда. Всё на своих местах. Этой ночью я почти не спала. Лежала на жёсткой кровати, уставившись в потолок, где трещины штукатурки складывались в странные, разветвлённые узоры. Гул серверов за стеной превратился в низкий, постоянный фон — дыхание огромного спящего зверя, которое иногда прерывалось коротким, резким треском статики. Я замирала каждый раз, когда он появлялся: сердце стучало где-то в горле, уши разворачивались вперёд, ловя каждый обертон. Но это был всего лишь обман слуха. Или надежда. Или страх. Я уже давно не различала эти три вещи — они сплелись в одну тугую, болезненную нить внутри груди. Утро пришло искусственное, как и всё здесь. Жалюзи поднялись с мягким, почти ласковым электрическим жужжанием — будто кто-то нежно провёл пальцами по спине. Свет в комнату хлынул холодный, хирургический: ни одного тёплого оттенка, ни одной мягкой тени — только ровный, безжалостный белый, от которого глаза начинали слезиться через пять минут. Кондиционер зашипел, выпуская длинную струю ледяного воздуха; она прошла по обнажённым рукам, по шее, по спине, оставляя за собой мурашки и ощущение, будто кто-то провёл по коже мокрым металлическим лезвием. Я даже не пошевелилась. Просто стояла, чувствуя, как холод медленно просачивается под кожу, но не может прогнать тот внутренний жар — липкий, тяжёлый, копившийся всю ночь, как угли под слоем пепла.

***

Ближе к полудню дверь открылась без стука — резко, уверенно, с той хозяйской небрежностью, будто комната уже давно принадлежала вошедшему, а я в ней — всего лишь декорация, которую можно переставить или вовсе убрать. Первым вошёл Вокс. Шаги лёгкие, почти танцующие, но в каждом движении сквозила отрепетированная, самодовольная грация — та самая, с которой он появлялся на миллионах экранов одновременно. Тёмно-синий костюм сидел идеально, ни одной складки, ни одной пылинки. Экран-лицо светился ровным, холодным голубым светом; никаких помех, никаких трещин в пикселях — только идеальная ухмылка и глаза, которые практически никогда не моргали. За ним, цокая каблуками по паркету, вошла Вельвет — маленькая, ядовито-яркая, как конфета с начинкой из яда. Розовые волосы уложены идеально, макияж безупречный даже при этом мертвенно-белом освещении, короткое платье переливалось при каждом шаге, как жидкий неон. В руках — тонкий планшет, пальцы уже летали по экрану с такой скоростью, что казалось, она уже начала монтировать мою будущую жизнь. Вокс остановился ровно посередине комнаты — в центре ковра, как будто это место было заранее зарезервировано под него. Руки за спиной, голова чуть наклонена вперёд и вбок — классическая поза «я здесь главный, и ты это знаешь лучше всех». — Доброе утро, Морвен, — голос был гладким, бархатным, но с той лёгкой электронно-хрипловатой ноткой, которая появлялась, когда он был в особенно приподнятом настроении. — Надеюсь, ночь прошла спокойно. Без кошмаров про отель, про принцесску и про всех этих милых неудачников, которые до сих пор верят в искупление. Я не повернулась. Продолжала смотреть в окно. Отражение Вокса и Вельвет легло поверх города — как будто они уже наложили себя на весь этот хаос, как водяной знак на чужую собственность. — Ночь как ночь, — ответила я ровно, без всякой интонации. — Ничего необычного. Вельвет издала короткий, презрительный смешок — тот самый, который говорил: «ты мне категорически не нравишься, но я вынуждена терпеть твоё существование». — Ой, какая драма, — протянула она, цокая каблуками по паркету. Остановилась рядом со мной, чуть склонила голову набок, изучая моё отражение в стекле. — Если ты теперь официально с нами, то выглядишь как сбежавшая из готического бродячего цирка. Это надо исправлять. Срочно. Вокс сказал: «сделай из неё звезду». Я сделаю. Но только при одном условии — ты не будешь ныть, не будешь сопротивляться и не будешь смотреть на меня так, будто хочешь оторвать мне голову и использовать как пресс-папье. Она бесцеремонно протянула руку и взяла прядь моих волос. Покрутила между пальцев, прищурилась, будто рассматривала бракованный товар. — Цвет тусклый, будто его неделю держали в грязной воде. Текстура — проволока после пожара. Кожа бледная, как у трупа, который забыли закопать. Глаза… — она подняла голову чуть выше, всматриваясь мне в лицо так близко, что я почувствовала запах её духов — сладкий, приторный, с ноткой синтетической клубники и горелой проводки. — Глаза хорошие. Алые, злые, с вертикальным зрачком, который расширяется, когда ты злишься. Это оставим. Это будет продаваться. Но остальное… фу. Вокс поднял руку — жест ленивый, но властный, как будто он переключал канал. — Вельвет права, — произнёс он тихо, но так, что слова легли на воздух тяжёлым металлом. — Ты теперь часть команды. А команда должна выглядеть… — он медленно, очень медленно прошёлся по мне взглядом сверху вниз, задержавшись на мгновение на шрамах. — Соответственно. Вельвет, подбери ей самый лучший наряд. Он развернулся и вышел — не дожидаясь ответа, не прощаясь. Дверь закрылась за ним с мягким, почти ласковым щелчком. В комнате повисла тишина — только низкий гул кондиционера и лёгкое постукивание длинных акриловых ногтей Вельвет по стеклу планшета. Она посмотрела на меня с лёгкой, почти игривой насмешкой. — Ну? Будешь стоять как статуя или дашь мне наконец поработать? Я медленно повернулась к ней всем телом. В этом стерильном, холодном пространстве я чувствовала себя чужеродным элементом — как будто меня занесли сюда вместе с уличной грязью на подошвах. — Делай, что должна, — ответила я спокойно. — Только быстро. Вельвет закатила глаза так театрально, что ресницы почти задели брови, а потом резко хлопнула в ладоши — звук получился звонким, как удар хлыста. — Ладно, снимай это всё. — Она махнула рукой на мою одежду с таким видом, будто перед ней лежал мешок с мокрым мусором, от которого уже пошёл запах. — Штаны, рубашку, ботинки. Всё. Я не собираюсь работать с этим тряпьём. Я не стала спорить. Медленно, без лишних движений, стянула серую рубашку через голову и она с тихим шорохом упала на ближайший стул. Брюки соскользнули вниз по бёдрам, цепляясь за кожу, и осели у лодыжек. Ботинки — тяжёлые, потёртые — упали на пол с глухим, почти угрожающим стуком. Осталась в простом чёрном белье — без кружев, без украшений, без попыток выглядеть привлекательно. Холод кондиционера тут же вцепился в обнажённую кожу, как ледяные пальцы: пробежал по рукам, по спине, по животу, оставляя за собой плотную россыпь мурашек. По позвоночнику прошла дрожь — но я даже не пошевелилась. Не скрестила руки, не ссутулила плечи, не попыталась прикрыться. Просто стояла — прямо, неподвижно, глядя на неё спокойно, почти равнодушно. Пусть смотрит. Мне было всё равно. Вельвет прищурилась, обвела меня взглядом сверху вниз — медленно, профессионально. Потом щёлкнула пальцами — звук был резким, почти электрическим. Воздух вокруг меня задрожал, как от жара раскалённой плиты. Розовые искры магии закружились вихрем, плотным, сладко пахнущим озоном и горелым сахаром, и за секунду материализовался первый наряд. Тёмно-бордовое платье с высоким воротом-стойкой, который сразу вцепился в шею, как ошейник. Пышные рукава-фонарики надулись, будто внутри был скрытый воздух, а длинный тяжёлый шлейф лёг на пол, как пролитая кровь. Корсет затянулся автоматически — рёбра протестующе скрипнули, старый шрам на животе вспыхнул острой, рвущей болью, будто кто-то снова вонзил туда нож. Юбка — многослойный бархат с серебряной вышивкой в виде паутины и крошечных черепов — шелестела при каждом дыхании. На плечах — кружевные манжеты, на шее — чокер с огромным рубином, который тут же начал давить на кадык. — Вдохни, — скомандовала она тоном, не терпящим возражений. Я вдохнула. Платье тут же сжалось ещё сильнее — корсет впился в рёбра, как тиски, дыхание стало коротким, поверхностным. Шрам на животе запульсировал в такт сердцу. — Нет, — выдохнула я сквозь зубы. — Слишком тесно. Слишком… театрально. Вельвет фыркнула — коротко, презрительно. — Это высокая мода, дорогуша. Ты должна выглядеть как королева, а не как уличная кошка, которая только что вылезла из помойки. Искры вспыхнули снова — ярче, быстрее. Платье растворилось в воздухе с лёгким треском, как будто его никогда и не было. Второй вариант: чёрный латексный комбинезон — глянцевый, облегающий, как вторая кожа. Глубокое декольте уходило почти до середины груди, открывая ложбинку между грудью. Длинные рукава плотно облегали руки до запястий. На спине — вырез до самого копчика, обнажавший позвоночник. Вместо пояса — серебряные цепи, которые спускались по бёдрам и звенели при каждом движении. На ногах — высокие сапоги до колена на тончайшей шпильке, от которой икры сразу напряглись. Всё блестящее, отражающее свет ламп, как жидкое зеркало. Отражение в зеркале выглядело как живое оружие — острое, опасное, сексуальное до тошноты. Я повернулась боком, провела ладонью по бедру — латекс скрипнул под пальцами. — Слишком открыто, — сказала я спокойно. — И слишком… кричаще. Вельвет вновь закатила глаза — движение было таким резким, что розовые тени на веках дрогнули. — Ты серьёзно? Это сексуально. Это мощно. Это продаётся. Грешники будут падать в обморок. Все будут хотеть тебя или быть тобой. — Мне не нужно, чтобы все падали в обморок, — ответила я, глядя ей прямо в глаза — без вызова, без злости, просто констатация. — Мне нужно двигаться. Дышать. Убивать, если придётся. А не позировать. Она вздохнула — долго, театрально, закатив глаза к потолку, будто молилась о терпении. — Ладно, ладно. Попробуем третий образ. Но если и этот не понравится, я начну подозревать, что у тебя просто нет вкуса. Искры закружились снова — ярче, быстрее, почти агрессивно. Воздух запах горелой проводкой и сладким дымом. Третий наряд: длинное платье цвета запёкшейся крови — тяжёлое, плотное, с асимметричным вырезом на одном плече, оставляющим второе полностью обнажённым. Рукава-колоколы расширялись от локтя, как крылья ворона. Шлейф тянулся за мной, как тёмная лужа крови, цепляясь за ковёр. На груди — тяжёлая металлическая пластина в форме анатомического сердца, с выгравированными венами и артериями. На талии — широкий пояс с цепями, кинжалами в ножнах и крошечными черепами, которые тихо позвякивали при движении. Всё пахло металлом, ладаном и старой, подсохшей кровью. Я сделала шаг вперёд. Шлейф зашуршал по ковру, как змеиная кожа, цепляясь за каждую ворсинку. Ткань была тяжёлой, давила на плечи, сковывала движения. — Слишком много ткани, — сказала я. — Буду цепляться за всё подряд. И весит оно как доспехи. Вельвет стукнула планшетом по ладони — звук получился неожиданно громким, почти как выстрел. — Ты невыносима. Я пытаюсь сделать из тебя икону, а ты хочешь быть… кем? Уличным бойцом в обносках? — Я хочу быть собой, — ответила я спокойно, глядя ей прямо в глаза. — К тому же напомню: эту идею предложили вы. Не я. Она посмотрела на меня долго — почти минуту. Её губы медленно растянулись в улыбке. Не насмешливой. Почти уважительной. В глазах мелькнуло что-то новое — интерес, смешанный с лёгким удивлением. — Ладно. Последний шанс. И если не понравится — я сдаюсь и скажу Воксу, что ты безнадёжна. Искры вновь вспыхнули вокруг меня. Когда магия рассеялась, я стояла в новом костюме — и на этот раз воздух в комнате будто потяжелел от одного его вида. Сверху — пиджак с широкими плечами. Лацканы крупные, острые, пиджак сильно притален в талии, но из-за объёма плеч выглядел властно, доминирующе. Под ним — тонкая серая майка, почти прозрачная, сквозь которую проступала кожа и контуры тела; в центре груди яркий бордово-малиновый принт — стилизованное пламя, перетекающее в абстрактный цветок с острыми, как шипы, лепестками. Контраст был резким: строгая конструкция верха и эта внезапная, сексуальная уязвимость. Брюки прямого кроя, с высокой посадкой, но визуально талия казалась заниженной из-за огромного чёрного кожаного пояса. Он был широкий, грубый, с кучей крупных металлических люверсов и колец; от них вниз свисали массивные серебристые цепи — они переплетались, тихо звенели при каждом движении, соединялись с дополнительными кольцами на бёдрах, создавая низкий, угрожающий перезвон. На шее — чёрный чокер с тяжёлой красной каплей, похожей на застывшую кровь, которая покачивалась в такт дыханию. Я медленно повернулась к зеркалу. Отражение смотрело спокойно, но теперь в нём была новая тяжесть. Плечи казались шире, чем на самом деле, силуэт — угловатым, доминирующим. Майка слегка прилипла к коже от холода кондиционера, принт пламени будто пульсировал в такт дыханию. Цепи на поясе тихо звякнули, когда я сделала шаг — звук был низким, угрожающим, как далёкий гром. Костюм не стеснял движений — наоборот, он усиливал каждое: шаг становился тяжелее, поворот плеча — резче, взгляд — острее. Вельвет подошла ближе. Обошла меня кругом — медленно, с прищуром, как будто проверяла, не упустила ли какую-то деталь. Её каблуки цокали по паркету в ритме, который теперь казался медленнее, чем раньше — почти ритуальным. — Вот теперь… — она выдохнула почти шёпотом, с ноткой благоговения, которого я от неё не ожидала. — Вот теперь ты выглядишь как Морвен. Только… дороже. Опаснее. И чертовски сексуально в этом… доминирующем смысле. Плечи — вау. А эта майка под пиджаком… — она провела пальцем по воздуху, не касаясь, — …это как будто ты говоришь: «я могу быть строгой, но если захочу — раздену тебя взглядом». Идеально. Я посмотрела на неё в отражении. Уши чуть шевельнулись — от того, что образ наконец-то лёг на меня и не раздражал, не сковывал, не кричал «смотрите на меня». Он просто был мной — только усиленной, отшлифованной, готовой к тому, что будет дальше. — Это оно, — сказала я тихо, но твёрдо. Она улыбнулась — искренне, без привычной язвительности, почти с гордостью мастера, который наконец-то увидел своё лучшее творение. — Я знала. Просто нужно было тебя довести до точки, где ты перестанешь сопротивляться и позволишь себе выглядеть… вот так. — Она махнула рукой на моё отражение. — Не благодари. Просто не порви цепи в первый же день. Я провела ладонью по широкому лацкану пиджака — ткань была плотной, дорогой, чуть прохладной под пальцами. Потом опустила руку на пояс — пальцы коснулись холодного металла колец, цепи тихо звякнули, как предупреждение. — Спасибо, — сказала я. И это было искренне. Вельвет только фыркнула, но уже мягче. — Не за что. Иди теперь и покажи это Воксу. Пусть подавится своим кофе. Она развернулась и вышла, оставив за собой лёгкий шлейф клубнично-синтетического аромата и тихий цокот каблуков, который постепенно затих в коридоре.

***

Желания идти к Воксу и видеть его плоское, вечно ухмыляющееся лицо совершенно не было. Его присутствие всегда оставляло после себя ощущение, будто по коже прошлись тонким слоем электричества — холодно, раздражающе, неизбежно, как статический разряд от телевизора, который невозможно выключить. Но и сидеть в этой комнате, где каждый вдох пах стерильностью и озоном, я тоже не собиралась. Стены слишком близко, воздух слишком сухой, тишина слишком искусственная — всё это давило на виски. Я вышла в коридор. Он был пуст — только низкий, монотонный гул вентиляции и редкие вспышки экранов на стенах, где мелькали фрагменты рекламных роликов VoxTek: улыбающиеся демоны с идеальными зубами, новые модели гаджетов, слоганы, которые повторялись в голове, как заевшая пластинка. Я шла медленно, намеренно неторопливо — запоминая повороты, лестницы, расположение камер. Красные огоньки объективов мигали в углах, как чьи-то сонные глаза. Всё выглядело слишком чисто, слишком постановочно — как будто башня была построена не для жизни, а для съёмок: идеальные углы, идеальное освещение, идеальная пустота. На одном из нижних уровней коридор неожиданно расширился в просторный холл с панорамными окнами от пола до потолка. Стекло было тонированным, но всё равно пропускало багровый свет города — он падал на пол косыми полосами, окрашивая мрамор в оттенки запёкшейся крови и неона. Здесь воздух был чуть теплее, с лёгким привкусом дыма, сладких духов и чего-то металлического — как будто кто-то только что закурил прямо под кондиционером. И здесь я услышала его. — О-о-о, кого я вижу… наша новая звёздочка спустилась с небес. Голос был низким, тянущимся, с той самой бархатной хрипотцой, от которой у большинства демонов в его клубах подгибались колени. Валентино стоял у огромного окна, опираясь бедром на подоконник — поза расслабленная, но рассчитанная до миллиметра. На нём был розовый шёлковый халат с чёрными перьями по краю, расстёгнутый ровно настолько, чтобы показать идеально накачанную грудь и тонкую золотую цепь, соединяющую соски. В одной руке — бокал с чем-то розовым и дымящимся, в другой — длинный мундштук с сигаретой, от которой поднималась тонкая малиновая струйка. Он улыбнулся — медленно, хищно, растягивая губы так, что показались острые клыки. Но в глазах — за розовыми стёклами очков — мелькнуло что-то похожее на настороженность. Краткое, почти незаметное, но я уловила. Я остановилась в пяти метрах от него. Руки опущены вдоль тела, но пальцы уже чуть напряглись — старый рефлекс, от которого никуда не деться. Цепи на поясе тихо звякнули, когда я перенесла вес на другую ногу — низкий, металлический звук разнёсся по холлу, как предупреждение. — Валентино, — произнесла я ровно, без приветствия, без эмоций. — Стоило ожидать, что могу наткнуться на тебя. Он сделал медленный глоток из бокала, не отводя взгляда. Розовый дым от напитка поднялся вверх спиралью, смешался с сигаретным и повис между нами плотной, ядовитой завесой. Его улыбка стала шире — та самая, от которой у большинства демонов в его клубах дрожали колени, а потом ломались судьбы. Но сейчас он смотрел не просто на меня. Он смотрел на костюм. Взгляд скользнул по широким плечам пиджака — медленно, оценивающе, как будто прикидывал, сколько стоит эта ткань и сколько силы стоит за этими плечами. Задержался на тонкой серой майке, сквозь которую проступали контуры кожи и яркое пламя-принт на груди — он чуть прищурился, будто пытался разглядеть, как бьётся сердце под этим принтом. Прошёлся ниже, по цепям на поясе, которые снова тихо звякнули, когда я чуть шевельнулась — звук был низким, угрожающим, как далёкий гром. Потом взгляд вернулся к моим глазам. Улыбка стала ещё медленнее, ещё опаснее — как будто он пробовал меня на вкус. — М-м-м… — протянул он, почти мурлыкая, голос опустился на полтона ниже, стал гуще, слаще. — Неужто это Вельвет так постаралась? Я… восхищён. Нет, правда. — Он оттолкнулся от подоконника плавным, ленивым движением, сделал шаг в мою сторону, но остановился на безопасном расстоянии — ровно там, где мои когти ещё не могли достать. — Это уже не просто одежда, дорогая. Это заявление. Ты выглядишь так, будто можешь войти в любую комнату и сразу забрать себе всё, что там есть. Включая воздух. Он медленно обошёл меня по широкой дуге — не приближаясь, но и не скрывая, что рассматривает каждый сантиметр. Халат шелестел, перья колыхались в такт шагам, как чёрные языки пламени. Запах его дыма стал сильнее — сладкий, удушающий, с привкусом розового сиропа и горелой проводки. Я стояла неподвижно, позволяя ему смотреть. Пусть. Чем дольше он смотрит, тем больше выдаёт то, что пытается спрятать за этой сладкой маской. — Знаешь, — продолжил он, останавливаясь сбоку от меня, чуть наклонив голову, чтобы заглянуть мне в лицо сквозь розовые стёкла, — я всегда думал, что ты красива по-звериному. Дикая. Острая. Вся в шрамах и ярости, готовая в любой момент вцепиться в горло. Но сейчас… — он сделал паузу, провёл кончиком мундштука по воздуху, не касаясь меня, — сейчас ты красива по-другому. Властно. Холодно. Как будто ты больше не просто оружие — ты теперь тот, кто решает, куда это оружие направить. И кого им убить. Он сделал ещё полшага, наклонился чуть ближе — но всё ещё вне зоны досягаемости моих когтей. Его дыхание — горячее, с привкусом розового дыма — коснулось моей щеки, оставив лёгкое жжение. — Скажи честно, Морвен… это Вокс тебя так одел? Или Вельвет решила, что пора сделать из тебя королеву, пока он не успел забрать всю славу себе? — Вельвет, — ответила я коротко, не отводя взгляда. — Но идея принадлежит Воксу. Валентино тихо рассмеялся — гортанно, почти нежно, но в смехе сквозила едва заметная горечь. — Конечно. Он всегда хочет, чтобы всё выглядело дорого. Идеально. Контролируемо. — Он выпрямился, сделал ещё один глоток из бокала, потом поставил его на подоконник с лёгким, почти ласковым стуком. Розовый дым лениво закружился между нами, как дымка перед бурей. — Знаешь, здесь слишком душно для такого разговора. Слишком много глаз. Пойдём на балкон. Свежий воздух, вид на город… и никто не услышит. Только мы. Он не ждал ответа — просто развернулся и пошёл по коридору к стеклянным дверям в конце холла. Его походка была ленивой, уверенной, перья на халате колыхались в такт шагам, как чёрные крылья. Я последовала за ним молча. Двери разъехались автоматически с тихим вздохом, выпуская нас на открытую террасу. Ветер ударил в лицо сразу — горячий, сухой, с привкусом металла, гари и далёкого взрыва где-то внизу. Волосы хлестнули по щекам, цепи на поясе звякнули громче — низкий, металлический перезвон разнёсся над городом. Внизу раскинулся Пентаграмм-Сити во всей своей ядовитой красе: бесконечные огни неона, клубы багрового смога, силуэты демонов, мелькающие между небоскрёбами, как мухи над свежей падалью. Над головой висел тяжёлый багровый небосвод, подсвеченный вспышками взрывов и рекламных билбордов. Где-то вдали гигантская пентаграмма медленно вращалась в небе, как вечный маяк для заблудших душ. Валентино подошёл к перилам, опёрся на них локтями, закурил новую сигарету. Выпустил дым в сторону города — длинную малиновую струю, которая растворилась в ветре. — Красивый вид, правда? — сказал он тихо, почти задумчиво. — Особенно когда знаешь, что ты теперь часть этого… механизма. Я встала рядом, но не слишком близко. Руки легли на холодный металл перил — расслабленно, но пальцы слегка напряжены, готовые в любой момент сжаться в кулак. — Красивый, — ответила я ровно. — Пока не мешает. Он усмехнулся — всё также тихо и с горечью в голосе. — О, Морвен… ты всегда была такой. Холодная. Острая. Как лезвие, которое можно использовать, но нельзя приручить. — Он повернул голову, посмотрел на меня сбоку сквозь розовые стёкла. — Гораздо лучше, чем этот старый Радио Демон. Я медленно повернула голову к нему. Одно ухо осталось стоять торчком, а второе немного опустилось к голове — инстинктивная реакция на то, что я уловила в его тоне. — Почему же лучше? Валентино улыбнулся — медленно, почти ласково, но в глазах за стёклами мелькнуло что-то острое, как игла. — Потому что с тобой вполне можно вести настоящий разговор, Морвен. Без этого бесконечного трескучего цирка, без вечных монологов в эфир, без этой театральной ухмылки, от которой хочется разбить радиоприёмник о стену. Аластор… он не разговаривает. Он вещает. А ты — слушаешь. И отвечаешь. И это… — он сделал паузу, выпустил дым в сторону города, — …это чертовски привлекательно. Он повернулся ко мне полностью, опёрся спиной на перила, скрестив руки на груди. Халат слегка распахнулся, золотая цепь блеснула в свете неона. — И ещё… Вокс не так помешан на тебе, как на нём. — Ревнуешь своего коллегу к нему? Валентино рассмеялся — но смех вышел чуть натянутым, как будто я задела что-то, о чём он предпочитал не думать вслух. — Ревную? — Он сделал паузу, затянулся сигаретой так глубоко, что кончик вспыхнул ярко-оранжевым. После чего медленно выдохнул дым через рот — длинную, малиновую струю, которая закружилась между нами. — Нет, милая. Ревность — это для тех, у кого есть сердце. Просто Вокс помешан на Аласторе. Хочет доказать ему своё превосходство. Таскает его везде. И это раздражает. Честно, до сих пор не понимаю, почему ты ему помогала? Я медленно повернула голову к нему. Ветер трепал волосы, но я даже не моргнула. — Помогала? — переспросила я тихо, почти без интонации. — А с чего ты взял, что я ему помогала? Валентино прищурился — стёкла очков блеснули от вспышки далёкого взрыва в городе. Улыбка стала тоньше, острее. — О, пожалуйста, Морвен. Не надо. Ты была в отеле. Ты стояла на его стороне, когда всё пошло к чертям. Помогла ему в борьбе с ангелами. Защищала его, когда мы сражались на площади. Я молчала секунду — ровно столько, чтобы он почувствовал вес тишины. Потом медленно, очень медленно, повернулась к нему всем телом. Уши чуть напряглись от того, что я услышала в его тоне то, что он пытался спрятать за сладкой ухмылкой: любопытство, смешанное с лёгкой, почти болезненной завистью. — Пока наши интересы схожи, я могу работать с теми, с кем нужно. Но как только наши интересы расходятся… — я сделала паузу, позволяя ветру заполнить тишину, цепи на поясе тихо звякнули, — …увы, но каждый начинает работать в одиночку. Валентино приподнял бровь — движение получилось наигранно театральным, но в глазах мелькнуло что-то настоящее, почти уязвимое. — Одиночество, значит, — протянул он, растягивая гласные, как будто пробовал слово на вкус. — Красиво звучит. Романтично даже. Но знаешь, Морвен… одиночество в этом городе — это не выбор. Это наказание. Особенно когда все вокруг уже выбрали сторону. — Он повернулся ко мне боком, опёрся локтем на перила, посмотрел вниз, на огни, которые отражались в его очках. — А ты… ты всё ещё выбираешь. Или просто ждёшь, пока кто-то выберет за тебя? — Я выбираю свою сторону. И пока мне выгодно находиться здесь, я буду на вашей стороне. Я подошла к выходу. Дверь передо мной раскрылась с тихим шипением. Я остановилась на пороге, повернулась через плечо и добавила, глядя ему прямо в глаза — сквозь розовые стёкла, прямо в то место, где должны были быть зрачки. — Не ради отеля, не ради Аластора. На это мне плевать. Я делаю это ради себя. Валентино замер. Сигарета в его пальцах давно догорела, пепел медленно осыпался на пол балкона, уносимый ветром. Он не улыбнулся. Не усмехнулся. Просто смотрел. Долго. Очень долго. В его позе было что-то новое — не угроза, не флирт. Что-то похожее на… уважение? Дверь за мной закрылась — мягко, окончательно. Я пошла по коридору. Шаги отдавались эхом в пустоте. Цепи на поясе тихо позвякивали в такт движению — низкий, ритмичный перезвон, как метроном перед взрывом. А за спиной, за стеклом, город продолжал гореть, кричать и умирать — как всегда.