Тот, чье имя я ношу

Ключ спрятан в кладке между двумя кирпичами. Никому и в голову не придет искать здесь тайник. Эрен соскребает пальцами ветхий слой штукатурки со стены, просовывает мизинец в щелку и подталкивает ключ наружу. Сдувает с него рыжую пыль и вытирает о полу пиджака. В десять начинается комендантский час, и Ребелио затихает. Тускло светят занавешенные окна. Слышатся шаги постовых, совершающих обход: элдийца, пойманного в неурочный час на улицах, ждет три месяца общественных работ. Нужно убраться из переулка, пока шаги еще далеко. Конспиративная квартира, ключ от которой ему оставил Крюгер, находится в старом районе гетто. Дом трехэтажный, несколько соседей, в основном старики. Под ногами скрипят половицы. Пол и мебель припорошены пылью. В его распоряжении кровать, печка, письменный стол и небольшая ванная. Есть лестница на чердак: если придут жандармы с проверкой, можно быстро выскользнуть на крышу. Крюгер продумал все до мелочей. Даже оставил ему запас консервов и мешок пшена на случай, если придется несколько недель просидеть в укрытии. В шкафу — сменная одежда и обувь. В столе тайник — дно ящика нужно вытолкнуть снизу. В нем лежат документы на чужое имя, деньги, справки с печатями и нарукавная повязка. Все, что требуется законопослушному жителю гетто. Под одной из половиц еще один тайник. Эрен отодвигает стол, поддевает кухонным ножом доску, находит несколько бумажных свертков и вынимает их на свет. В одном из них карта Ребелию, поверх которой рубленным почерком сделаны подписи: конспиративные квартиры, безопасные маршруты. В другом — имена и адреса чиновников и военной верхушки Марли. В третьем — все, что известно органам безопасности о семье Тайберов. Первые несколько недель Эрен не покидает своего укрытия. Ханджи, Леви и Армин наверняка уже прочесали весь Ребелио в поисках его ночлежки: постоялые дворы, склады, порт и лагерь беженцев. И не нашли ни следа. В это время Эрен спокойно отсиживается в пустой квартире: старается лишний раз не включать свисающую с потолка электрическую лампу, при необходимости зажигая лишь керосинку, питается прогорклой кашей и читает оставленные Крюгером записки и документы. Однажды, сидя в одиночестве на старом изъеденном короедами полу, Эрен напрягает слух, но с улицы не доносится ни звука. Единственный звук, нарушающий тихое течение ночи, — урчание его собственного живота. Чутье подсказывает Эрену, что время пришло. Армин навряд ли прекратил поиски. Но он сбит с толку. Ранним утром Эрен, переодевшись в грубые ботинки, темно-серый костюм и кепку — какие носят рабочие мануфактур в гетто, — выходит за дверь. Вклинивается в спешащую по тротуару толпу. Дышит свежим, дрожащим прохладой воздухом. Доходит до ближайшего рынка, встречает по дороге газетчика. Вся вылазка наружу занимает у него не больше получаса. В квартиру он возвращается с сеткой картошки, румяными яблоками и держа под мышкой пахнущую чернилами газету. Дни тянутся долго, заполненные бездельем и одиночеством. На ужин Эрен чистит картошку — не столько чтобы перебить осточертевший вкус каши, сколько чтобы занять мысли и руки. Невольно вспоминает, как дежурил вместе с Конни по столовой. Огромная бадья медленно заполнялась чищеной картошкой. Конни прикладывал две картофелины к груди, изображая женскую грудь, и хихикал. Потом выбрал две самые крупные и сказал, что теперь он похож на Энни. Эрену в тот момент это тоже показалось смешным, хотя щеки предательски покраснели. В квартире есть заполненный книгами шкаф. Может, их оставил Крюгер, а может — это наследие прежних хозяев. Эрен водит пальцем по строчкам, негромко проговаривая слог за слогом: чтение до сих пор дается ему с трудом. Отец учил его грамоте с раннего детства. Эрен ерзал на стуле и думал, что жизнь снаружи интереснее каких-то там написанных на бумаге слов. У отца выходили округлые красивые буквы с завитками, а у Эрена — торчащие в разные стороны голые палки. Кое-как закончив с уроками, Эрен выскакивал на улицу и со всех ног несся по улочкам Сигансины, задыхаясь от бьющего в лицо ветра, от которого, казалось, аж свистело в ушах. Отец никогда не злился. Хотя, возможно, ему и стоило бы. Стопка прочитанных книг в углу стола медленно растет — кирпичик за кирпичиком. Эрен уже не спотыкается о каждое слово и все реже возвращается мыслями на Парадиз, к своему прошлому. И старается не думать о будущем, которое его ждет. День уходит на короткую вылазку в Ребелио, тренировку, стирку белья, чистку картошки и чтение. Когда буквы начинают плыть и сливаться перед глазами, Эрен отрывает взгляд от страницы: за окном давно стемнело. Он поднимается из-за стола, зевая. Идет в туалет. Наливает таз воды и споласкивает сначала лицо, потом снимает белье, подмывается. Снова наливает воду и моет ступни, вычищая серую скатавшуюся пыль между пальцев. Эрен забирается под одеяло, едва проваливается в зыбкий сон и тут же открывает глаза, понимая, что в комнате больше не один. В этом отрезке времени Крюгер мертв, а в прошлом — живее всех живых и может легко дотянуться до него, будто между ними нет расстояния в несколько лет. Сначала Эрен улавливает запах табака, а потом чувствует, как проминается под чужим весом край кровати. Когда Крюгер подносит сигарету ко рту и затягивается, Эрен различает в сумраке черты его лица — острый кончик носа, впалые щеки и выраженные скулы. Крюгер напоминает хищную птицу. — Ты постарел. Крюгер смеется. Звук, исходящий из его рта, натужный и хриплый. — Ты не изменяешь себе. И я рад тебя видеть, мой мальчик. Значит, все идет по плану? — Да. Твоя помощь пригодилась. Крюгер сделал все, что обещал. Точнее, весь этот план внедрения под прикрытием целиком и полностью принадлежит ему. В тишине Крюгер докуривает, тушит окурок о подошву ботинка и щелчком отправляет в сторону печи. Эрен лежит на кровати и ждет. К горлу почему-то подступает паника — странное клокочущее ощущение, от которого сбивается дыхание, — и он мысленно произносит: «Все в порядке». Он ждал появления Крюгера со дня на день. Вот только знать, что он однажды придет и чувствовать, как его бедро прижимается к ноге — разные вещи. Крюгер наклоняется над ним и легонько проводит костяшками пальцев по щеке. — Помнишь, когда-то у нас был с тобой договор. Ты так и не ответил мне, что получу я. Но ты далеко не глуп и знал, что я попрошу. Видел, как я на тебя смотрел все это время. Скажи, Эрен… Ты понимаешь, чего я хочу? — Понимаю. — И ты позволишь мне? Эрен старается дышать ровно и отвечать не меняя интонации, хотя его сердце барахтается где-то у корня языка. — Позволю. Крюгер медленно убирает одеяло в сторону. Гладит его шею, обнимает за затылок — треплет, как своего питомца, — Эрен невольно уклоняется от этой ласки. Палец крючком цепляется и оттягивает щеку. Когда он проникает в рот и касается языка, становится сложно терпеть. Эрен отворачивает голову. Дорожка слюны остается на коже. Крюгер спускается рукой от его лица и шеи к груди, потом оголяет живот и гладит его ладонью. Эрен слышит шумное дыхание Крюгера и снова мысленно повторяет себе: «Все в порядке». Но в момент, когда его пах оказывается в тисках, все же дергается на кровати, пытаясь отползти от чужой руки выше к изголовью. Крюгер мнет его член сквозь подштанники и наконец сообщает очевидное: — Тебе неинтересно. — Я не делал ничего такого раньше. Крюгер хмыкает. — А сам себе делал? В комнате невыносимо душно. Кажется, воздуха осталось на пару глотков. Хотя печь он не топил, а днем открывал створки, ведь дни стоят теплые. — Разумеется. Но я обычно про девчонок думаю… Крюгер забирается на кровать и, перекинув колено, садится на него верхом. На нем белая рубашка с расстегнутым воротом и черные брюки вместо привычного серого кителя. В этой одежде его поджарое — с сухими, но крепкими мышцами — тело выглядит совсем худым. — Можешь думать, про кого хочешь. — Тогда скажи, что надо делать. Крюгер смотрит на него сверху вниз, как на забавную зверушку, и едва заметно тянет уголок губ. Глаза успели привыкнуть к темноте и теперь на лице Крюгера отчетливо видны глубокие впадины возле рта и складки на переносице. — А как ты обычно развлекаешься со своим дружком? Утром бежишь до нужника или быстро передергиваешь под одеялом? — Неважно. Я понял. Время тянется и тянется. Подтачивает его уверенность капля за каплей. Эрен не может найти в себе мужества расстегнуть на Крюгере брюки. Наконец Крюгер вздыхает и берет инициативу на себя. Вынимает пуговицы из петель, приспускает белье, заправляя его край под мошонку. Эрен мельком бросает взгляд на его торчащий член в окружении темнеющей густой поросли и больше не опускает глаза. Крюгер гладит его по щеке, потом берет за руку. Кладет поверх своей разгоряченной упругой плоти. Захватывает ее в кольцо пальцами Эрена. — Видишь. Все просто. Теперь подвигай рукой, как будто ласкаешь себя. Крюгер не выпускает его руку, будто догадываясь, что в любой момент Эрен брезгливо отдернет ее. Пальцы обтекают округлую головку. В ладони влажно. Эрену хочется поскорее вытереть ее о простыню. Чужая плоть ощущается чужеродной, похожей на странное животное, немыслимое существо. Липкий слизень, ищущий тень и прохладу под камнем. К горлу на мгновение подступает паника. Эрен сдерживает ее и концентрирует свое внимание на лице Крюгера, стараясь не отвлекаться на ощущения. — У меня не так много времени, мой мальчик. Ты же знаешь. Каждая минута рядом с тобой буквально убивает меня. Не говори, что тебе не жаль. — Мне не жаль. Крюгер балансирует на грани удовольствия. То проваливается в него глубже, то вновь заглядывает Эрену в глаза, ища контакт. — Ну же, добавь энтузиазма. Вряд ли ты так вяло дрочишь себе. — Дрочу как могу. Крюгер улыбается. Он уже практически делает все сам, только чужой рукой: задает темп и силу давления. Ласкает свой член, надевая на него кулак. Обволакивает липкую головку, спуская с нее крайнюю плоть. И наконец лихорадочно дергает затвердевший ствол. — Да, вот так, мой мальчик… Лицо Крюгера становится страдальческим, и Эрен с облегчением понимает, что через считанные секунды все закончится. Изо рта Крюгера рвется рык: сухой гортанный, пронизывающий до мурашек звук. Эрен вздрагивает, когда что-то влажное приземляется ему на голый живот и даже на грудь, пропитывая задранную вверх сорочку. Несколько секунд Эрен и Крюгер смотрят друг другу в глаза в наступившей тишине. Время Крюгера на исходе. Скоро его откинет обратно, на несколько лет в прошлое. Склонившись над лицом Эрена, он легонько хлопает его по щеке. — До встречи. Я буду навещать тебя, чтобы ты не чувствовал себя одиноко. Эрен кивает и вдруг чувствует, как вес чужого тела, придавливающего его к кровати, вмиг исчезает. Когда оцепенение спадает — будто с конечностей вдруг сняли кандалы, — он принимается торопливо вытирать руку о простынь. За окном августовская ночь. Гетто утопает в прохладе и сонной тишине. Эрен натягивает одеяло до самой шеи. Еще какое-то время прислушивается к стуку своего сердца и смотрит в черный потолок. — Все в порядке, — произносит он вслух самому себе. В случившемся нет ничего страшного, мысленно говорит себе Эрен. Он столько раз приносил свое тело в жертву: терял конечности, отращивал, заживлял, превращался в аморфный сгусток плоти во время экспериментов Ханджи. Терял, терял, терял. И снова отращивал. Он сможет так и сейчас. Ничего страшного не произошло. Его тело — орудие. Его тело станет куском воска, если нужно. Куском живого воска, гнущегося, мягкого, с костями, кожей, венами, внутренними органами. Его тело можно слепить заново. Сон не наступает долго. Эрен ворочается на мокрой простыне, потом засыпает урывками и наконец сдается, замечая за окном бурую, набирающую силы зарю. Наутро возле печи уже нет выброшенного окурка. Ничего вещественного не остается в этой реальности. Появление Крюгера похоже на сон. Даже если воспоминания о грубых пальцах во рту и разгоряченной плоти в руке слишком реальны, лучше не думать об этом. Крюгер заглядывает к нему время от времени. По счастью, вытаскивает свой член из штанов он не каждый раз. Иногда они просто разговаривают: здесь, в Марли, у Эрена больше нет собеседников. Крюгер рассказывает про свое детство, как поступил в военное училище, как попал в органы общественной безопасности, как всю жизнь притворялся и водил марлийцев за нос. — Тебе не бывает страшно? Эрен крутит в руках яблоко, сидя на краю кровати. Крюгер пожимает плечами и задумывается. — Видеть свое будущее? — Да. — Когда мне становится страшно, я думаю о том, что ни один кошмар не может длиться вечно. И однажды я обрету покой. — И это помогает? — Попробуй. Эрен разглядывает черные трещины на дощатом полу. Ему давно хочется удовлетворить свое любопытство, но этот вопрос он ни разу не задавал вслух. — Каким мой отец был здесь? Он был счастлив? То, что для Эрена — далекое прошлое и давно свершившийся факт, для Крюгера — настоящее. Он видится с его отцом едва ли не чаще, чем с самим Эреном. — Счастлив? Этого я тебе сказать не могу. Но свою жену он любит. Он здесь на своем месте. Делает то, что должен. Эрен хмуро слушает его рассказ. — Ты ведь можешь заглянуть в его воспоминания. — Могу, но не все из них хочу видеть. — Понимаю. Твой отец наивен. И одержим своими идеями. В этом вы с ним похожи. И взгляд порой у тебя такой же, как у него. Эрен поднимает голову. Улыбка на лице Крюгера ему не нравится. — Ты… Какие у вас отношения? Крюгер удивленно поднимает брови. — Сплю ли я с твоим отцом? Эрен поджимает губу. Он видел воспоминания Крюгера. Видел лица мужчин и женщин, с которыми тот когда-то имел связь. Но никогда не заглядывал слишком далеко, боясь увидеть то самое лицо в череде образов, возникающих перед ним, будто всполохи. — Нет, я не сплю с ним. Эрен кивает, решив, что Крюгеру нет смысла врать. Его воспоминания как открытая книга. Вскоре Крюгер возвращается в свой отрезок времени, где его ждет привычная работа — искать порочные звенья марлийского общества и отправлять на райский остров своих соплеменников одного за другим. Внезапно Крюгер возвращается той же ночью. Эрен приподнимается на постели, ощутив его присутствие: здесь, в Марли, он всегда спит поверхностным сном, ожидая услышать непрошенный стук в дверь. Крюгер опускается перед кроватью на колени. Просовывает руку под одеяло. Нащупывает босые ноги Эрена и тянет на себя. Гладит щиколотки, покрывает их поцелуями. Касается губами выступающей косточки, потом выемки. Утыкается носом в его ступню, глубоко вдыхает воздух, а затем Эрен чувствует его мокрый язык, ведущий дорожку от углубления до взъема и наконец скользящий между его большим и средним пальцем. Большой палец оказывается во рту. Крюгер посасывает его и выпускает. Снова нюхает его ногу, от чего Эрен кривится, но все еще молчит. Желания Крюгера всегда казались ему странными, да он никогда и не пытался понять их природу. — Не сопротивляйся. Пожалуйста, — произносит Крюгер. — Я буду осторожен. О чем он говорит, Эрен понимает, лишь когда его за ноги стаскивают наполовину с кровати, переворачивают ничком и приспускают подштанники. Крюгер еще что-то говорит, но Эрен уже не различает что именно за стуком собственного сердца в ушах. Руки Крюгера на его заднице. Горячий язык и пальцы, вымазанные в чем-то склизком, сначала снаружи, а затем — внутри. Эрен дрожит и утыкается лицом в простынь. — Чтобы было проще, представь, что хочешь сходить по-большому… Крюгер уговаривает его не зажиматься, но Эрен только рефлекторно и абсолютно безуспешно пытается вытолкнуть из себя его член. Когда паника наконец отступает, он расслабляет мышцы, позволяет овладеть своим телом, погрузиться в его внутренности, хоть это и кажется ему противоестественным. Крюгер движется медленно и монотонно, стараясь не причинить боли. Эрен вжимается лбом в простыню и пытается отрезать от себя не только ощущения, но и все внешние звуки: чавканье, с которым внутри елозит член, выходящий наружу воздух, мычание Крюгера. В этот момент он вспоминает, как однажды в Сигансине вместе с Армином наблюдал за ящерицей, пригревшейся на гладком камне. Армин тогда рассказал ему, что ящерицы избавляются от собственного хвоста, когда чувствуют угрозу. Десятилетнего Эрена это поразило до глубины души. Впоследствии он много раз чувствовал себя той самой ящерицей, отбрасывающей хвост. Расстающейся с частью своей плоти. К сожалению, он так и не узнал у Армина, как дальше живет ящерица без хвоста. Спустя несколько недель в гетто раздается вой сирены. Начинается мобилизация. Элдийцы собираются очередями у призывных пунктов — лучше прийти самостоятельно, чем ждать, когда к тебе в дом постучатся жандармы. Железнодорожные составы тянутся вглубь континента, к иссушенным землям, покрытым желтым песком. Вагон качает на рельсах. По правое и левое плечо от Эрена сидят новобранцы в серых кителях с серыми повязками на рукавах и весело переговариваются. Никто из окружающих не теряет присутствия духа. Томас чешет языком без остановки с момента их отправки из Ребелио. Эрен опускает взгляд, наблюдая, как он теребит в руках мятый платок. — А тебя как зовут, приятель? Он уже пытался заговорить с Эреном, но, как и в этот раз, получил в ответ молчание. — Ясно… Не из болтливых, значит. — Томас смущенно улыбается, но не сдается. — А может, ты немой? У него ровные белые зубы. И ямочки на щеках. Русые вьющиеся волосы. Эрен думает, что только один человек на земле раздражает его настолько же сильно, хотя на самом деле в нем нет ничего неприятного. — Тогда будем звать тебя «Тихоней», — Томас хлопает потной ладонью Эрена по колену. Вокруг раздаются сдержанные смешки. Эрен прикрывает глаза и делает вид, что дремлет: не имеет никакого значения, кого и как зовут. Все эти солдаты — лишь тени в его жизни. Они исчезнут с наступлением сумерек. Колеса стучат и лязгают по рельсам, поезд трясется. Вдруг чей-то голос запевает тихую печальную песню, и его подхватывают десятки других голосов. Конечно, одним из первых — глубокий и мелодичный голос Томаса. Когда они добираются до точки назначения, в воздухе стоит удушливая жара. Кажется, что они оказались в самом что ни на есть аду под палящим солнцем в застегнутой на все пуговицы форме. — Дерьмо. Ебаное собачье дерьмо, — озвучивает общую мысль Филипп, бросая под ноги ящик с боеприпасами и отгоняя от лица вездесущих мух. К вечеру пекло сменяет зябкая прохлада. Лагерь собран, тенты натянуты. Солдаты после отбоя расходятся по койкам. Болтают, разбирают свой скудный скарб, курят. Филипп вынимает припрятанную фляжку с чем-то горячительным и, оглядевшись по сторонам и убедившись, что марлийские офицеры ушли играть в карты, с наслаждением прикладывается к горлышку. Морщится и крякает. — С тобой не пропадешь, — Томас подсаживается на его койку и вырывает флягу из рук. Под недовольное бормотание Филиппа фляга обходит по кругу всех соседей и вновь оказывается у Томаса. — Не отставай, Тихоня, — улыбаясь, он протягивает ее Эрену. Эрен колеблется всего мгновенье, а потом тоже прикладывается к горлышку. Горло обжигает. Глаза слезятся. На языке горчит. Он пробовал медовуху и эль, но такой крепкий напиток — ни разу, так что невольно закашливается. Раздается веселый смех и хлопки. Голову слегка ведет. Ну и жгучее дерьмо. Томас вынимает из сумки сверток. Развязывает платок, разворачивает бумагу, в которую завернут пирог — скорее всего, приготовленный заботливыми материнскими руками. Разделывает пирог полевым ножом. Протягивает кусок Эрену, а другой — Филиппу. Эрен не видит повода отказываться: живот урчит от голода. Он кивает Томасу в знак благодарности, пихает себе в рот кусок отменного домашнего пирога с яблочной начинкой и едва не давится от жадности. — Тебя не кормят, что ли, дома? Знал бы он, каково это — несколько месяцев просидеть на каше и картошке. Солдаты вынимают запревшие ноги из сапог, массируют пальцы. Пахнет потом. В палатке не стихают голоса: жужжат, словно осиный рой. Все кажется таким знакомым, словно Эрен уже бывал здесь когда-то. Смотрел в просвет палатки на звездное небо, чувствовал запах костра и горячей похлебки, слышал вдалеке шакалий хохот. Филипп снимает с шеи цепочку с медальоном, раскрывает его на две половики и протягивает Эрену и Томасу посмотреть. Внутри фотография девушки. — Моя невеста. Ждет меня в Ребелио. Красотка? Кто-то из солдат присвистывает, заглядывая ему через плечо. — Смотри, чтобы я раньше не вернулся. — Язык попридержи! — Красотка. И что только в тебе нашла? — Да пошел ты. — А я мечтаю, что однажды меня поцелует госпожа Фингер. — Мечтать не вредно! — Хоть бы посмотреть на нее поближе. Может, хоть ручку даст поцеловать… Тогда и умирать не страшно… — Умирать всегда страшно, дурак. — А я видел молодняк наш… — Госпожа Фингер будет рядом с пехотой. Попроси Перевозчика тебя чмокнуть, вот уж на всю жизнь запомнишь. В палатке гаснет свет. Постовые совершают обход, слышится шорох подошв по пыльной каменистой тропинке. Эрен поворачивается на бок. Поддевает белье и, стараясь не шуметь, начинает водить рукой по окрепшему стволу. Какая-то солдатня остаток вечера прям у него под боком трепалась о мокрых кисках и розовых сосках. Ему давно так не хотелось подрочить. И у него давно не стоял. С Крюгером его член не шелохнулся ни разу, хоть тот и пытался ласкать его ртом и руками. Эрен думает о девичьей груди. Говорят, она одновременно мягкая и упругая на ощупь. Думает о влажных складках и манящей темной глубине между ног, обещающей неземное наслаждение. Быстро теребит свой затвердевший конец и стискивает челюсти. Яркий спазм простреливает нутро и растекается по телу приятной волной. Эрен вытирает руку о платок и незаметно проваливается в сон. Элдийские солдаты шутят, что раньше вражеской пули их прикончат жара и облепившая их потные тела мошкара. Лагерь свернули, а их перебросили дальше — за многие километры от границы Марли. Несколько дней Эрен наблюдал, как новобранцы — из числа тех, что тряслись с ним в грохочущем и лязгающем, похожем на черную железную змею поезде, — мажут мимо мишеней во время тренировок. Они не могли попасть в цель и с двадцати метров. Крепость, стоящая на холме, смотрит на них дулами артиллерии. Несколько неудачных вылазок, несколько сотен трупов, которые теперь свалены в яму и присыпаны песком. Солдаты копают траншеи и жалуются, хоть и вполголоса. Крепость похожа на огромную каменную черепаху, спрятавшую свое брюхо за панцирем. Она кажется неприступной, но сейчас их задача — просто копать. — Держи. Томас протягивает флягу. Его рубашка, как и Эренова, мокрая насквозь и воняет потом. Эрен жадно глотает теплую воду, пока его, смеясь, не останавливает Томас. — Другим оставь. Присосался как пиявка. Томас опирается на черенок лопаты, перенеся на нее почти весь свой вес. Тело в жару и правда будто тяжелеет. — Скорее бы вечер… Сколько тебе лет, Тихоня? Эрен молчит. — Восемнадцать хоть есть? Эрен кивает. — Ясно. Взгляд у тебя такой… знаешь… Иногда он пугает меня. Пугает до усрачки, если честно. — Томас выжимает из себя слабую улыбку и вдруг становится предельно серьезным. — Где ты вырос, Тихоня? У тебя есть семья? Эрен отворачивается, обозначая, что разговор окончен, хотя ему очень хочется снова припасть к спасительной фляге. Потом он снова копает и слушает, как Томас рядом едва слышно напевает какую-то песенку. В какой-то момент он ловит себя на том, что хотел бы перенестись в будущее и убедиться, что Томас останется лежать здесь, на поле, взирая распахнутыми глазами в безоблачное небо, а не превратится в жалкий ошметок плоти под ступнями Колосса. Когда воздух сотрясает залп артиллерии — а следом за ним еще один, и еще, — Эрен невольно пригибается к земле. — Вперед! Вперед! — орет во всю глотку командир. Строй приходит в движение. Эрен бежит вперед. Выстрелы. Артиллерия вырывает куски земли из-под ног, и кто-то остается лежать. Пригнуться и бежать дальше. Сердце колотится — не словить бы встречную пулю. Крики сотни голосов. Его голос — один из них. Он элдийский солдат, который хочет выжить и вернуться домой. Эрен дергает затвор, на ходу перезаряжая винтовку, целится и стреляет. Снова упирает приклад в плечо, нажимает на спусковой крючок. Неподалеку разрывается снаряд, окатывая его песком и брызгами осколков. В ушах стоит звон. Эрен, оглушенный, спотыкается, падает, едва поднимается и опять бежит. Небо прорезает молния. Земля под ногами начинает дрожать, будто где-то в ее глубинах внезапно забился пульс. Гул, который знаком Эрену на уровне врожденного инстинкта, приближается, нарастает — его не спутать с гулом железных орудий. Бам-бам-бам. Две гигантские ступни набирают темп. В поле зрения появляется сначала титанья башка, обтянутая мясом, а потом и туловище целиком. Мышцы, жилы, сверху — панцирь щитков. Бронированный отпинывает и смахивает по сторонам солдат альянса, словно надоедливых насекомых. — Бронированный… Господин Браун… Хвала Господу… Хвала Имир, мы спасены, — слышатся голоса вокруг. Эрен наблюдает за его стремительным перемещением во вражеском тылу и стискивает челюсти: сейчас бы принять форму Атакующего и набить ублюдку Райнеру морду. Ничего, у него еще будет шанс. На поле боя наступает тишина. Тишина такая умиротворяющая, что хочется прикрыть глаза. Чей-то стон нарушает ее, и в голове Эрена вяло шевелится мысль о том, что большинство из тех, с кем он провел последние месяцы — делил еду, кров, копал траншеи и шел в атаку, — теперь в Путях. Песок забил глотку — дышать тяжело, — пробрался под форму, осел на лице. Томас тормошит сидящего на земле Эрена за плечо: — Ты не ранен? Эрен мотает головой. — Да поможет нам всем Имир… Томас ищет кого-то среди мертвецов: идет на звук голоса. Находит Филиппа с простреленным животом. Прикладывает к ране бинт, который тут же намокает и становится густо-красным, почти бордовым. Оставив эти бесполезные попытки, Томас водружает на себя полумертвое тело. Его пыльный китель пачкает чужая кровь. — Тихоня, ну же! Шевелись! Помоги мне! Надо забрать Филиппа, пока он не истек кровью. Эрену жаль его. Жаль Томаса — с грязным багровым лицом, с вздувшимися от натуги венами, дрожащими, едва не теряющими опору ногами. В его глазах — страх, а в каждом движении сквозит отчаяние. Жаль Филиппа, который не протянет и пяти минут. Эрен слышит голос в своей голове. Может, это его собственный голос, как эхо, дотянувшийся откуда-то из будущего. А может, голос Крюгера. — Ты ведь знаешь, что его надо убить. — Знаю, — шевелит губами Эрен, не двигаясь с места. Кто-то присаживается рядом. То ли призрак, то ли живой человек. Над головой, высоко в небе, кружат стервятники. — Прикончи его. Он выдаст тебя… — Да знаю я! — рявкает Эрен. Томас поднимает на него ошалелые, заплывшие слезами глаза. — Тихоня, ты умеешь говорить… Тело Филиппа сползает с его плеча. Томас с усилием закидывает его обратно. Эрен берет в руки винтовку. Поднимается с земли. Удивленное выражение так и застывает на лице Томаса, когда штык винтовки входит в его живот — легко, будто смазанный маслом. Томас оседает на колени. Шепчет что-то, возможно, молится — элдийским богам или своему новому, висящему на кресте богу, — и плачет уже без остановки. Эрен садится рядом на землю. Достает из винтовки патрон, кладет в нагрудный карман. Вытаскивает из-за пояса широкий зубчатый нож. — Возьми кляп. Стервятники пикируют с неба. Неподалеку слышится шипение и хриплое карканье. Взмахи крыльев. Всхлипы Томаса слабеют и наконец затихают. Лицо Крюгера появляется в поле зрения. Холодный взгляд, острый кончик носа, впалые щеки. — Лучше резать голень. Не бедро. А то истечешь кровью раньше, чем тебя подберут санитары. Эрен набирает в грудь воздуха и сжимает зубами оторванный кусок брючины.

***

Воспоминания носителей Атакующего и видения будущего наслаиваются друг на друга. Переплетаются паучьей сетью и превращаются в один бесконечный удушливый кошмар. Эрен выныривает из него на поверхность и наконец различает звуки внешнего мира. Рядом кто-то негромко напевает. Голос глухой и низкий. В горле поющего першит, и он время от времени откашливается. — Ты хреново поешь. Просто отвратительно. Хуже скрипа ржавого ведра. Крюгер, стоящий у изголовья его раскладушки, скрестив руки на груди, смеется. Никто в палатке больше не видит и не слышит его. — Зато ты очнулся. — Выбора мне не оставил. — Как себя чувствуешь? — Пить хочется. И отлить. Воздух сухой. Жарко. На лбу испарина. На губах запекшаяся корочка. Левая нога кажется непривычно легкой. Эрен приподнимает ее: ниже колена пустота. Левая же сторона лица в бинтах. Мир он теперь видит только правым глазом. Он в полевом госпитале. В палатке вместе с ним еще человек тридцать — лежат в три ряда. Кто неподвижен, кто стонет и ворочается, скрипя раскладушкой. Пахнет спиртом, сладковатой спекшейся кровью, чужим немытым телом. — Ты не перестаешь меня удивлять, — говорит Крюгер. — Твоя нога не отросла, пока ты был без сознания. — Я не был уверен, получится или нет, — признается Эрен. — У моего тела будто своя воля. Оно пытается восстановиться несмотря ни на что. Мне пришлось тренироваться, чтобы научиться его… контролировать. — Тренироваться? — Да. На пальцах. Крюгер долго и пристально смотрит в его лицо, а когда понимает, что он не шутит, разражается громким смехом. — Вот за что я люблю тебя, мой мальчик. Крюгер замолкает, когда к ним приближается медсестра. — Пришли в себя. Отлично. Мне показалось, вы с кем-то разговаривали… Она явно не ждет ответа, откидывает одеяло, бегло осматривая Эрена и оценивая его состояние. Признаки подступающей лихорадки, мокрые пятна на бинтах, под которыми начинает гнить плоть, — ничего из этого нет. На вид ей не больше двадцати. Серое грубое платье по щиколотки, серая повязка с красным крестом, светлые пшеничные волосы забраны под чепчик. Красивая. И напоминает Хисторию: такая же невысокая и тоненькая. — Позвольте… Медсестра достает из-под раскладушки утку и, прикрыв Эрена одеялом, прислоняет ее прохладный металлический край ему к паху. Пока емкость с журчанием наполняется, Эрен смотрит в сторону, избегая встречаться взглядами. — Как себя чувствуете? — Нормально. Язык будто к гортани присох. Крюгер чему-то улыбается, похлопывает по карманам в поисках портсигара. Достает сигарету, зажимает губами фильтр, но так и не прикуривает. Закончив с деликатной процедурой, медсестра с такой же расторопностью подносит Эрену ко рту узкий носик чайничка с водой и ждет, пока он не перестанет жадно из него пить. — Боль терпимая? Эрен пожимает плечами. Не говорить же ей, что боли он совсем не чувствует. Только зуд. Неуемное стремление его тела вернуться в первоначальную форму. — Вы восстанавливаетесь… очень быстро. — Это плохо? Крюгер отчего-то удивленно приподнимает брови. Почему он до сих пор здесь? Медсестра мягко, словно ребенку, улыбается Эрену и произносит: — Ну что вы, это отлично. У вас поразительная выносливость и крепкий организм. А может, это не мягкость, а жалость. Ведь перед ней калека. — Знаете, это так странно… — она на мгновение теряется, не зная, как подобрать слова. — Необычный характер ранения. Снаряд задел глаз и ногу… но срез на ноге не рваный… обычно в тканях остаются осколки, ну знаете… Эрен прикусывает нижнюю губу. Треснувшая корочка начинает кровить. — Я не помню, как все произошло. Медсестра спохватывается: — Простите, пожалуйста, я не хотела вас расстраивать. Внезапно она берет Эрена за руку и начинает гладить по тыльной стороне своей мягкой маленькой ладонью. — Уже все позади… Главное, что вы живы. Эрен чувствует, как щеки против воли начинают пылать, и старается не смотреть ей в лицо. Боковым зрением видит Крюгера, который по-прежнему наблюдает за ними. Ладошка исчезает, а вместе с ней и приятное тепло. — Вам вкололи морфий. Это поможет на какое-то время справиться с болью. Я буду неподалеку… если понадобится помощь. Эрен провожает медсестру взглядом, смотрит, как покачиваются складки ее юбки, когда она отходит от его раскладушки и идет дальше между рядов. — Понравилась? Крюгер жует зубами мятый фильтр. Эрен откидывает голову на постель и закрывает глаза, делая вид, что собирается вздремнуть. — Тебе пора. Несколько секунд он лежит, прикрыв веки, и вскоре ощущает, что Крюгера рядом больше нет. Под вечер медсестра вновь совершает обход. Эрен ждет, когда она дойдет до его раскладушки. В палатке нестройным болезненным хором звучат голоса тех, у кого перестал действовать морфий. — Сделать укол? — Да, пожалуйста. Она трогает лоб Эрена. Убирает налипшие к виску волоски. Обтирает влажной тряпкой открытый участок лица и шею, затем голые руки, живот и грудь. — Так лучше? — Спасибо. — Выглядите хорошо. Игла входит под кожу. Жидкость из шприца вливается в вену, оставляя на поверхности маленький бугорок. — Меня зовут мисс Тиль. А это вам. Медсестра робко улыбается, достает из кармана юбки красное наливное яблоко и вкладывает его в руку Эрена. Когда она уходит, Эрен подносит яблоко к носу и вдыхает. Вдыхает запах мисс Тиль, который странным образом уживается рядом с запахом спирта, кипяченого белья, гниющей плоти и испражнений. Так вот что чувствовал сраный предатель Райнер. Под кожей струятся ручейки, быстро разнося раствор морфия по крови и заставляя Эрена улыбаться, как от щекотки. На завтра он не вспомнит имя мисс Тиль. Забудет о встрече с ней. Грохочущий поезд со дня на день вернет его в Ребелио. Имена и лица всех, кто прошел с ним эту войну, сотрутся из его памяти. Хорошо, что Крюгер рядом. Крюгер не знает страха. Не сомневается, кто он. Не разводит сопли, как размазня Райнер. Его рука ни разу не дрогнула, сколько бы элдийцев он ни отправил на райский остров. Надо стать Крюгером.

***

В их первую с Крюгером встречу погода была хоть и ясной, но ветреной. Эрен видел, как с головы только заступившего на пост марлийского солдата сорвало фуражку и отнесло в сторону. Тот пытался ухватить ее, растеряв по пути всю свою выправку и серьезный вид. Видимо, устав стоять под караул, Крюгер садится на землю, покрытую лоснящейся густой травой. Привязанный к мачте и удерживаемый анкерами, словно огромный плененный зверь, лежит на пузе дирижабль. Его туловище, толстое и вытянутое, напоминает туловище кита. Армин рассказывал однажды про живущих в море китов: на картинках из книги рядом с другими рыбешками они такие же большие, как титан рядом с человеком. И как только эта туша не падает с неба? — Стой! Крюгер, заметив Эрена, подскакивает на месте и хватается за пристегнутую к портупее кобуру. — Как сюда попал? Собаки не лают. Ворота закрыты. Ангары на замке. Вокруг тишина, только стелется трава по ветру. Эрен как ни в чем ни бывало продолжает идти ему на встречу и по мечущемуся взгляду Крюгера видит, что тот в растерянности. — Кто ты такой? Наконец-то начинает что-то соображать. Крюгер опускает руку от кобуры и осматривает его с головы до ног: повязки нет, простая рубашка и штаны, какие носят солдаты в казармах. — Мы с тобой тезки. Мой отец назвал меня Эреном. — Эреном? — Он знал одного элдийца, который притворялся марлийцем. Наверно, этот элдиец что-то значил в его жизни. В глазах Крюгера мелькает выражение смертельного ужаса, но он тут же берет себя в руки. — Не понимаю, о чем ты. Эрен присаживается на траву и задирает голову: рассматривает толстый бок дирижабля, который может рассекать облака, словно волны. — Мы на одной стороне. Сейчас тебе в это сложно поверить. Крюгер, помедлив, садится рядом. Задумчиво покусывает сорванную травинку. Цепким взглядом изучает черты лица Эрена. — Мы виделись раньше? «Ты видел меня в своих снах. Но вспомнишь об этом, только когда получишь силу Атакующего», — думает Эрен и качает головой. Откидывается на спину и прикрывает ладонью глаза, пряча от солнечного света. Слушает шелест травы. Неудивительно, что отца так тянуло к этому месту. Детское любопытство. Еще бы, посмотреть на парящего в небе кита вблизи. — Летал на нем? — А? Крюгер все еще рассматривает его, но уже без настороженности, а с интересом. Его взгляд блуждает по носу, губам, вороту рубашки. — Нет, не положено. Крюгер поправляет фуражку, которую вновь едва не сдергивает с головы порывом ветра, и спрашивает: — Чего ты хочешь, Эрен? — Ты передашь силу Атакующего моему отцу. Когда придет время. Крюгер бегло оглядывается по сторонам. Он еще молод, ему немногим больше двадцати. Глаза цвета водной глади, которую затянуло первой зимней корочкой льда. — Атакующего? Постой, кто твой отец? Эрен не отвечает на его дурацкие вопросы. Разберется в свое время. Он достаточно сообразителен, чтобы по маленьким зацепкам сложить общую картину. Крюгер, кажется, понимает, что не добьется больше ничего, и разочарован этим обстоятельством. По его лицу еще легко считать эмоции. Скоро он научится их отменно скрывать. — Это наш с тобой договор. — Договор? В договоре обычно две стороны. Что получу я? Эрен хмурится. — Возрождение Элдийской империи для тебя недостаточная награда? Крюгер не отвечает, только жадно всматривается в лицо Эрена своими большими серыми глазами. — Ты придешь еще? — наконец спрашивает он. — Я найду тебя, когда это будет необходимо. Крюгер переводит взгляд на руку Эрена, приминающую траву, лежащую совсем рядом, в нескольких сантиметров от него,  хочет дотронуться, но промахивается, хватая лишь воздух и пустоту. — Черт возьми…

***

В кабинете Крюгера пахнет табаком. Когда он несколько часов кряду проводит за письменным столом, то сигаретный дым буквально витает в воздухе полупрозрачным облаком. Еще здесь пахнет горьким напитком, которым всегда наполнена кружка. Черный напиток оставляет разводы на ее стенках и столешнице, которые Крюгер обязательно вытирает, собираясь домой. Эрен не смог бы объяснить, почему фигура сидящего за столом Крюгера напоминает ему отца: ссутулившаяся спина, опущенные плечи, две бороздки на переносице. Его отец никогда не курил, от него пахло по-другому. Похожи они лишь в том, что оба имеют дело со смертью. Каждый по-своему, конечно. На гладко выбритом лице Крюгера раньше времени появились морщины. Кисти рук сухие, пальцы тонкие. Буквы, которые он оставляет на листе бумаги, такие же рваные и пляшущие в разные стороны, как у самого Эрена. Эрен разглядывает корешки папок на полках, пока наконец Крюгер не вскидывает голову, заметив его появление. — Эрен… Крюгер, быстро поднявшись с места, обходит стол и приближается почти вплотную. — Я ждал тебя. — Хочу тебе кое-что показать, — говорит Эрен. — Мне кажется, ты готов. У Крюгера голодный взгляд. Взгляд человека, который несколько дней не видел пищи. Он блуждает по лицу Эрена и задерживается на губах. Крюгер сглатывает подступивший ком в горле. Эрен вытягивает руку — раскрытой ладонью вперед, — и Крюгер касается ее своей, соединяя их вместе, выступ к выступу, палец к пальцу. — Невероятно. Я чувствую тебя. Чувствую твою теплую кожу. — Да. — Как это возможно? — Я не знаю наверняка, как это работает. Это делает Атакующий. Я просто чувствую, что у меня получится. Крюгер пристально смотрит на него, а потом снова на их соединенные руки. — Никто из прежних носителей не видел будущее, — говорит он. — Я не вижу. Только чужие воспоминания. Они внезапно встают перед глазами и так же внезапно исчезают. Иногда я не уверен, что все это мне не приснилось… Но ты… ты прямо передо мной. Хотя еще даже не родился на свет… И твоя теплая рука… — Я знаю. — Ты можешь научить меня?.. Эрен разъединяет их руки, крепко обхватывает голову Крюгера и утыкается лбом в его лоб. — Научить, говоришь? Видеть свое будущее значит жить в бесконечном кошмаре. Я бы хотел проснуться, да не могу. Эрен стискивает челюсти и не может совладать с собственным голосом. Боль, злость, отчаяние словно парализовали связки, и вместо членораздельных звуков он издает только хрип, шипение и рык, как животное. Сдавливает голову Крюгера, словно хочет расколоть, как орех. Видит, как зрачки напротив почти целиком затопляют серую радужку. — Я покажу тебе будущее. Видение приходит мгновенно, Крюгер не успевает ничего ответить. Над горизонтом алое зарево. Воздух раскален: все, что уцелеет после шествия Колоссов, сгорит. Земля дрожит, колышется и, кажется, трещит по швам. Каменные дома сыпятся, как детские пирамидки. Под стопами титанов, как глиняные черепки, хрустят человеческие кости. Огромный остов-скелет с мордой Атакующего медленно тащит свои неуклюжие конечности. Крюгер на ослабевших ногах падает на пол своего кабинета. Тяжело дышит и наконец поднимает воспаленные глаза на стоящего над ним Эрена: — Ты… Кто же он? Убийца. Чудовище. Это он знает и так. — Ты… это непостижимо… Крюгер обнимает его за щиколотки и в этой согнутой жалкой позе, припав к его ногам, утыкается лицом во взъем стопы. — Эрен… Что он шепчет дальше, Эрен не может разобрать.

***

По прибытию в Ребелио Эрена определяют в обычную палату, минуя отделение для тяжелораненых. Медики, вымотанные нескончаемым потоком раненных и испускающих дух еще на носилках элдийцев, не обращают внимания на одинокого калеку, бродящего по коридорам госпиталя. Один раз его останавливает медсестра и спрашивает, где его палата. В другой — санитары с носилками, кричащие, чтобы он проваливал с пути. Суматоха затихает, когда с фронта больше не прибывают вагоны с ранеными. Жизнь входит в обыденное русло. — Крюгер, верно? Эрен кивает. Доктор перебирает документы и вытирает испарину со лба: после горы трупов, которой их завалили в последние несколько недель, медиков ждет бумажная волокита. Каждого элдийца надо посчитать: живого и мертвого. — Как себя чувствуешь? На дежурный вопрос Эрен пожимает плечами. — Счастливчик, значит… Удивительно, как ты на тот свет только не отправился. Элдийцам запрещено делать переливание крови… А из тебя ее, похоже, немало вытекло. — Переливание крови? Доктор горько усмехается. Смотрит куда-то в окно, поправляет лежащие перед ним бумажки и отвечает словно не Эрену, а самому себе. — Даже капля элдийской крови вселяет в них ужас… Эрен мало что в этом понимает и, навалившись на костыль, смирно ждет, пока доктор перекладывает бумажки — поддельные документы Крюгера, найденные в поясной сумке, — с одного места на другое. — Родственников нет? — Похоже, что нет… Если честно, я мало что помню… Доктор вцепляется взглядом в его лицо. Возможно, не верит. И правильно делает. — Вот что, мистер Крюгер, у нас тут не пансионат… — Что же мне делать? — Выписка через две недели, а потом отправлю тебя в отделение для душевнобольных… Пока память не вернется… А там посмотрим. На гетто спускается ночь. В госпитале объявляют отбой. Когда на соседних койках перестают вздыхать, чесаться и ворочаться и в палате наконец звучат на все лады сопение и храп, Эрен спускает босую ступню на пол, поднимается с кровати и бесшумно ковыляет к выходу. В коридоре его ловит санитар, оглядывает и спрашивает, куда он направляется. — По малой нужде. — Ладно. Только быстро. Отбой давно был. Эрен многозначительно смотрит на свой костыль: мол, быстро у меня вряд ли получится. Санитар раздраженно машет рукой и удаляется, возвращаясь к своим делам. Мерный стук и шорканье ножки костыля о пол сопровождают каждый шаг. Эрен наловчился быстро управляться со своим новым спутником, хотя при медиках для вида ползет по коридору медленнее сонной мухи. Несколько палат в правом крыле пустуют. Эрен направляется туда. Он тихо прикрывает за собой дверь. Запах разлагающихся тел сначала сменился едким запахом какой-то жидкости, которой обтирают тут все санитары и от которой зудит в носу, а теперь выветрился и он. В палате несколько заправленных коек и серый сумрак. Эрен, подтаскивая ногу, бредет к одной из них, присаживается на край матраса. Интересно, скоро ли его хватятся — или забудут о его существовании? В окно заглядывает круглая луна, и Эрен, словно подсвеченный прожектором, видит очертания своей головы, плеч, рукоятки костыля на стене напротив. В детстве мама зажигала лампу и читала ему сказку на ночь. Складывала большие пальцы вместе — и тень превращалась в птицу, расправляя свои крылья. Потом вместо нее появлялась голова собаки и открывала пасть. «Гав-гав, — улыбалась мама. — А теперь, смотри, малыш Эрен, зайчик прискакал пожелать тебе спокойной ночи». И два ее тонких пальчика становились заячьими ушами. Крюгера не приходится долго ждать. Он оказался способным учеником. Возможно, с досадой думает Эрен, он освоил перемещения быстрее, чем он сам. Крюгер сегодня задумчив. Не спрашивает, как у него дела. Молча подходит вплотную и расстегивает брюки, вынимает на белый свет свое хозяйство: яйца обтянуты тонкой, будто смятой розоватой кожей, член привстал. Отброшенный в сторону костыль брякает о пол. Эрен сползает на колени. Крюгер гладит его по голове. Ласково перебирает пряди. Наклоняется и целует в макушку. По-сентиментальному долго удерживает руками его голову, а губами прижимается к волосам. Ожидание утомительно. Да и ноги затекут. — Закончил? Крюгер вздыхает и отстраняется. — Приступай, раз не терпится. Эрен облизывает губы, чтобы принять член было легче. Заглатывает его так глубоко, насколько может, и начинает двигать головой. — Посмотри на меня, — говорит Крюгер. Эрен — с заполненным членом ртом — поднимает на него взгляд. Крюгер сначала нежно гладит его щеке, потом отвешивает по ней легкий шлепок. Следующий выходит ощутимее. На третий раз голову откидывает вбок, а член выскальзывает наружу. Эрен вытирается тыльной стороной ладони и снова принимается за дело. От пощечин жжет кожу. Эрен обтирает семя и слюни с лица — хоть оно по-прежнему липкое, — и раз за разом вновь невозмутимо заполняет рот членом. Хочется прикрыть глаза, но, когда он делает это, снова раздается голос Крюгера. — Нет, нет, смотри на меня, Эрен… — Я устал. Крюгер кивает. А потом одной рукой подтягивает к себе голову Эрена за затылок, а другой — зажимает ему нос. Протяжно мычит от удовольствия, когда спазмы накатывают волнами и пережимают горло вместе с членом внутри. Эрен терпит секунду, другую, третью, пока не начинает задыхаться и барахтаться в чужих руках, как рыба в силке. Крюгер дает ему перевести дух. Наклоняется, снова целует в макушку, словно в знак признательности, и приглаживает волосы. — Все хорошо? — То еще дерьмо… Эрен откашливается. Сплевывает. Вновь размыкает челюсти, позволяя Крюгеру пользовать свой рот, и прикрывает глаза. Под веками будто рой красный мушек. Они беспорядочно носятся из стороны в сторону, а потом превращаются в видения, такие отчетливые, что Эрен ощущает, как воздух больничной палаты начинает отдавать гнилью. Серая стена напротив темнеет, словно на нее вылили чернила, проваливается внутрь, приобретает металлический блеск, скалится прутьями. Эрен внутри тюремной камеры. На полу белеют чьи-то фаланги пальцев, похожие на толстых гусениц. Обломки зубов. Лужицы крови. Крюгер — в рубашке с засученными рукавами — стоит напротив несчастного, прикованного стальными браслетами к массивному стулу. Беззубый рот, из которого стекают сгустки слюны и крови, раззявлен. Крюгер на хорошем счету, и его ждет успешная карьера в органах общественной безопасности. В том числе потому, что он не брезгует поработать руками. — Я бы предпочел не отрезать тебе уши, — произносит Крюгер. Несчастный мотает головой. Из гортани выходят только свистящие звуки. Лезвие ножа поблескивает в тусклом желтом свете лампы. Вены на пальцах и кистях Крюгера надуваются, ветвятся под поверхностью кожи, когда он с усилием делает надрез. Кровь брызжет в стороны. Кажется, ее так много в небольшом человеческом теле. Она пачкает руки Крюгера красным, будто он опустил их в краску, остается каплями моросящего дождя на рубашке и на лице. Дверь за ним с лязгом закрывается, когда Крюгер покидает свою железную клетку. Кивает конвоиру: — Я закончил. — Куда его? — Живой. Отправится погулять по райскому острову. Крюгер подходит к рукомойнику. Дергается вверх, брякая, язычок. В раковину льется вода. Крюгер оттирает руки, скоблит кожу ногтями. Берет кусок мыла. Намыливает руки тщательно и также неторопливо споласкивает. Обтирает лицо. Осматривает рубашку. Хлопает по карману, достает портсигар. Сейчас он вернется в свой кабинет, покурит, сменит рубашку и пойдет ужинать. После чего вернется, чтобы закончить бумажную работу, и просидит за письменным столом до глубокой ночи. — Эрен… Эрен открывает глаза: он по-прежнему на коленях в палате госпиталя. Между губ скользит налившийся член. Напротив лица — темноволосый лобок и полоска кожи, выглядывающая из-под расстегнутой рубашки. Временами Крюгер заканчивает на этом: долбится ему в глотку, а потом спускает на лицо. Сегодня он вынимает изо рта Эрена свой вздыбленный — с рисунком голубоватых набухших вен — член и пережимает пальцами головку, чтобы чуть остыть. Эрен подтягивает в себе культю, опирается на здоровую ногу и встает, уже догадавшись, что его ждет продолжение. Крюгер помогает ему забраться на койку. Стягивает с него подштанники и разводит в стороны ноги. Вжимается носом в пах, втягивает ноздрями запах его тела. Эрен лежит в нелепой позе лягушки, выставив всего себя на показ и отдав чужому желанию. Крюгер прихватывает губами его кожу в паховой складке, берет в рот яйца, оттягивая вверх мягкий член, обсасывает их и выпускает. Задирает бедро Эрена повыше, чтобы получить доступ между ягодиц. — Никаких пальцев, — предупреждает Эрен. Пальцы внутри он терпеть не может. Лучше подождать, пока Крюгер всунет член в его нерастянутую задницу — мышцы поддадутся быстро. — Как скажешь, мой мальчик… Крюгер убирает свой горячий язык и губы — вход холодит от оставшейся на коже слюны. Щедро подцепляет вазелин из банки. Смазывает Эрена и себя и наконец пристраивается головкой. Член Эрена свешивается набок и напоминает вялый шматок теста: поднять его не в силах даже воспоминания о голой Энни Леонхарт. Эрен однажды видел ее мельком, когда случайно оказался возле женских душевых. Острые соски на стоящей конусом груди. Тонкая талия. Густой кучерявый треугольник на лобке. После он довольно часто думал о ней. Сейчас образ Энни не вызывает в нем ничего, кроме ностальгии. Крюгер впихивает свой член короткими осторожными толчками. И когда тот наконец закупоривает его зад целиком, как пробка бутылку, Эрен испытывает позыв опорожниться. Крюгер набирает темп. Меняет угол: может ему так нравится самому, а может, хочет получить хоть слабый отклик. Пока Крюгер пыхтит над ним, Эрен отворачивается и водит взглядом по голой серой стене. Трещина вьется, тянется к потолку. В ней сотни изгибов, и она неумолимо прокладывает свой путь. Можно представить, что это река и изгибы ее берегов. — Знаешь, что я чувствую, обладая тобой? — вдруг спрашивает Крюгер. Эрен отвлекается от разглядывания вьющейся трещины и переводит взгляд на натуженное лицо Крюгера в молчаливом ожидании ответа. — Ты, мой мальчик, наш новый бог. Мессия. Спаситель. И пророк в одном лице. Мне не отмыть всех грехов со своей души. Моя душа черна, как уголь в печи. Там нет просвета, а мне нет обещанного спасения. И грех, что я совершаю прямо сейчас, самый страшный из всех. Крюгер чуть замедляется, потому что его дыхание начинает сбиваться, и продолжает свой монолог. — Прикосновение к тебе святотатство. Кощунство. Но знаешь что… мысль о том, что я был с богом, наполняет мою жизнь смыслом. Нет, не спасение Элдии… Только ты даешь смысл моей никчемной, не стоящей ни гроша жизни. Крюгер запрокидывает голову. По его телу растекается наслаждение, лицо принимает блаженное выражение. Жилы натягиваются на шее. Эрен слушает его исповедь и думает о том, как у него самого затекли раскоряченные по сторонам ноги. Член саднит в заднице, растягивает внутренности. Туда-обратно, туда-обратно. — Я буду гореть в аду… И все же… я прикоснулся к богу… Крюгер вцепляется в бедра Эрена и с остервенением дергает их на себя. Опускает взгляд, находя удовольствие в разглядывании члена, прошивающего чужое нутро. Когда Крюгер после нескольких отчаянных толчков, сопровождающихся звонкими шлепками кожа о кожу, вновь раскрывает рот, чтобы излить душу, его голос становится сиплым и перемежается рваными вздохами. — Я люблю тебя, Эрен. Люблю больше собственной жизни. Больше родины и всего великого элдийского народа вместе взятого. — Я знаю. — Если бы я мог сдохнуть ради тебя хоть сотню раз, я бы сделал это. Поверь. — Ты сдохнешь один раз. Мучительной смертью. Мысль о том, что Крюгер скоро умрет, будто застигает его врасплох. Эрен цепляется за нее и ненадолго забывает о бесконечном, утомительном трении в своем заднем проходе. Крюгер перехватывается поудобнее. Внезапная исповедь сменяется столь же неожиданным приступом сентиментальности. Крюгер стонет, шепчет «люблю», влага собирается в уголках его глаз. Склеры краснеют, но слезы так и застывают в глазах — серых, как осеннее небо. Эрен прикрывает веки. Елозит спиной по кровати. Ведет мысленный отсчет. Наконец бешеный ритм, похожий на скачки на лошади без седла, стихает. Крюгер охает и замирает у него между ног. Потом покидает его тело, и Эрен ощущает, как наружу вытекает теплое семя. Эрен открывает глаза, встречая нависающее над ним уставшее лицо Крюгера. Шарит рукой в поисках края простыни, чтобы подтереться. Наконец сводит вместе затекшие ноги. Крюгер, словно еще не насытившись, водит пальцами по его пульсирующему горящему входу и неожиданно пихает сразу несколько пальцев внутрь. Они входят легко, по ощущениям сложно определить, сколько их там: два или сразу три. Когда прибавляется еще один палец, Эрен все-таки насчитывает четыре. Губы Крюгера завладевают его губами, язык толкается в рот. Крюгер целуется жадно, будто хочет выпить его без остатка или сожрать. Поцелуи Крюгера не вызывают в Эрене неприятия, в отличие от остального. Порой Эрен думает, что доведись ему прожить чуть дольше — увидеть мир без стен и титанов, — он бы часто целовался. Должно было, касаться мягких девичьих губ, а не сухих губ Крюгера, гораздо приятнее. Эрен отпихивает руку Крюгера, освобождаясь от назойливых, месящих его внутренности пальцев. Выворачивается и отчетливо произносит: — Довольно. Крюгер отпускает его. Присаживается на край пустующей соседней койки. Движение выходит немощным, как у старика. Расставляет колени, даже не застегнув ширинку и выставив напоказ пучок темных волос и ослабший член. Шарит рукой в кармане в поисках спичек и сигарет. Из ноздри струится красная нить, будто лишая его последних жизненных сил. Крюгер напоминает высушенное яблоко. Он скоро умрет. Эрен разглядывает его хищное птичье лицо — с провалами под глазами и глубоко залегшими бороздами возле рта — и думает, будет ли хоть немного скучать по нему. Наверное, он поймет это только тогда, когда призрак из прошлого перестанет его навещать. Крюгер прикуривает и бросает обугленную спичку под ноги. Эрен подтирается. Натягивает белье. Тишина больничной палаты похожа на тишину, которую хранят в минуту молчания. Скорее всего, здесь и сейчас они попрощаются. Вид Крюгера говорит о том, что большее число перемещений он не выдержит. Эрен опирается на костыль и, подтаскивая ногу, делает к нему шаг. Зарывается пальцами в волосы, в которых поблескивает седина, и чувствует, как голова Крюгера тяжело приваливается к его бедру. — Не сдавайся, Эрен. — Обещаю, что не сдамся. — Ты придешь ко мне? Крюгер хочет взять с него еще одно обещание. Какой будет их последняя встреча, они оба знают. Видели в своих воспоминаниях. Или как правильно назвать то, что еще не произошло? — Я приду к тебе. Крюгер трется щекой о бедро Эрена, и тот в ответ пропускает пряди его волос между пальцев, скользит мягким движением по виску, по скулам. — Скажи, что я что-то значил для тебя. Я хочу это услышать. Можешь соврать. — Я буду носить твое имя, Эрен Крюгер. И буду помнить тебя до последнего вздоха. Крюгер тянет его к себе, усаживает на колени и крепко стискивает в руках, ища утешение. — Поцелуй меня, Эрен. Если бы ты знал, как мне тяжело расставаться с тобой… Крюгер прячет лицо у него на плече. Эрен поднимает его подбородок и целует сухие губы. Как странно вышло: он познакомился с Крюгером всего-то четыре года назад, а Крюгер знает его половину своей жизни.

***

Сколько бы тысяч раз Эрен ни разъединял и ни складывал обратно фрагменты реальности, как кусочки головоломки, время неумолимо движется из одной точки в другую. И события происходят своим чередом. Когда Крюгер не появляется ни спустя несколько дней, ни спустя недели, Эрен понимает, что в своем отрезке времени он мертв. Волны приносят на берег щепки — обломки марлийского судна — и расплющенные останки. Перед ним море, к которому он так стремился, думая, что обретет свободу. Ветер треплет волосы и одежду. Он смотрит на Крюгера, держащего в руках шприц, и на жалкую дрожащую фигуру своего отца. Почему отец назвал его Эреном? Будто предрешил его судьбу. Эрен прижимает руку к груди, где под ребрами размеренно бьется сердце. Может, ответ в том, что Крюгер всегда, с самого рождения, был его частью. Крюгер привел его в эту точку? Или он, Эрен, сделал Крюгера тем, кто он есть, показав будущее? Кто теперь разберет, где у этой истории начало, а где конец. Эрену это точно не под силу, сколько бы он ни напрягал свою голову. — Прощай, — произносит Крюгер. Отец оборачивается, чтобы проследить за взглядом, обращенным ему за спину, но, конечно, видит только пустой помост. — Прощай, — отвечает Эрен. Когда сгорбленная фигура отца вдруг разрастается, словно пузырится, вытягивает длинный костяной хребет, который тут же облепляют мышцы, связки и кожа, Эрен не отводит взгляд. Не отводит его и тогда, когда будто ставшее крохотным тело Крюгера сминает огромная рука и поглощает распахнутая голодная пасть. Еще какое-то время Эрен сидит на помосте, подобрав ноги, и смотрит, как волны накатывают на берег, будто протягивают руки вперед, хватаются за песок. Отец скоро очнется, пора возвращаться в Ребелио. Пора вновь стать Эреном Крюгером.