Помоги мне, Кас

      Летняя морось рисовала на распахнутых деревянных ставнях, пробиралась на подоконник через приоткрытое окно и пятнала светлые занавески непрошенными слезами. В эту же песнь вплеталась инструментальная мелодия из динамиков радио, что жужжало помехами, и похмыкивание в такт запинающейся о непогоду музыке.       Мелко нарезанный лук отправился в объятья большой сковороды, где его уже поджидало подпрыгивающее подлыми капельками масло, и протестующе зашипел, на время превзойдя все прочие звуки. Ласкающий низ сковороды огонь был убавлен, и деревянная лопатка легко заскользила в корчащемся и испускавшем аромат луке. Вскоре нож вновь застучал по деревянной доске, расчленяя новых жертв. Так к полупрозрачному луку присоединилась ярко-оранжевая морковь, которую Он так не любил.       Впрочем, как и все остальные овощи.       Ещё немного позже к разнеженным огнём любовникам с золотыми бочками присоединились аккуратные ломтики свежего мясца, постепенно окуная кухню в дурманящий аромат, что до сих пор хранил в себе уют домашнего тепла. Либо же упорно ассоциировался с ним, несмотря на всё.       В поселившуюся в брюхе сковороды симфонию добавилась паприка, пара измельчённых томатов и, наконец, щепотка соли, что упала в жерло с изящных пальцев повара. Под недовольное шуршание лопатка ловко заскользила по дну, тревожа мёртвые души и не позволяя тем подгореть. Дальше, немного выждав, шагнула горячая вода, и шипящая смесь протестующе выплюнула пар, пока, не смирившись, не приняла объятия очередного кавалера, тихонько себе булькая под стеклянной крышкой.       Пока сочное мясцо одного излишне говорливого человека томилось в томатной подливе, Кастиэль, чуть поглядев на мокрый подоконник, принялся неспешно убирать за собой.       Каждое движение выверено, словно бы Новак не на кухне в роли повара, а дирижирует целым оркестром. Жар от сковороды игриво оседал на не прикрытых одеждой предплечьях, одежде. Взывал лёгкую ткань рубашки очертить изгибы крепкой фигуры, обнять её, как подобало податливому телу любовницы. Но все неудобства оказались проигнорированы, пока зажатая в пальцах тряпка успешно заметала следы огрехов.       Мелодичное похмыкивание не прекращалось ни на миг.       Минутами позже защёлкала газовая конфорка, и, как только синий огонь явил свои жадные языки, небольшая кастрюлька с водой скрыла приручённую стихию от таких же синих глаз творца.       Стоило терпеливо дождаться закипания, уделить внимание главному гостю на сегодняшнем обеде — мясу, — и соломинки-спагетти полетели с немыми криками в кипящее плаванье. Первое и единственное для них.       Мелодия оборвалась. Даже радио теперь жужжало лишь помехами — дождь разошёлся. Всё затихло столь резко, не считая шуршания пламени, что перед глазами даже нарисовался несчастный скрипач, которого оборвали посреди игры, приставив к горлу клинок.       Окно пришлось закрыть, а радио — выключить, погрузив светлую итальянскую кухоньку в очередную гнетущую осень.       Пока спагетти смиренно обмякали, спускаясь на самое дно, Кастиэль неспешно сервировал прямоугольный столик на две персоны. С одного края и с другого. Так, чтобы лицо гостя целиком и полностью было во внимании синих глаз психиатра.       Сперва на светлую скатерть легли три большие ажурные салфетки, размечая территорию: для него, для блюда и для гостя. Следом худые пальцы расставили по центру крайних салфеток по широкой плоской тарелке. Ножи и вилки легли рядом, здесь же нашли место пузатые бокалы для вина — лучшего во Флоренции вина.       На несколько непростительных долгих мгновений Кастиэль залюбовался, опираясь на спинку своего стула. Но, опомнившись, поспешил к плите.       Спагетти нежились в воде слишком долго, грозили отомстить повару своим состоянием, опозорив перед долгожданным гостем. Однако их возможные самодовольные ухмылки были опрокинуты в дуршлаг и залиты ледяной водой.       Оставив тонких неблагодарных змей в объятиях благословенного холода, Кастиэль выключил огонь и под сковородой. Чуть выждав, он открыл крышку и легонько обмакнул краешек ложки в томатном соусе, чтобы ненароком не потревожить слившихся воедино любовников. Губы, которые слишком давно не чувствовали чужого тепла, аккуратно вытянулись. Пара быстрых выдохов остудили соус, и вскоре тот был подобран кончиком языка.       Придирчиво смакуя, Кастиэль бросил в пекло чуть перца и ещё немного соли, впоследствии вмешивая тех в блюдо и всё-таки меняя структуру любовной вакханалии.       Вскоре, когда ливень вовсю стучал по окнам, кричал и тщетно пытался пробиться сквозь стекло, чтобы присоединиться к ужину, одна из тарелок продолжала пустовать, вторая же дозволила запятнать свой блеск кровью падших от томления. Часть глянцевых территорий принадлежала мягким волнам спагетти, другая же приютила утопленные в горячем соусе кусочки мяса с выглядывающими ломтиками моркови.       Однако Кастиэль не притронулся к еде, глядя вперёд, на пустующее место. И место пустовало, и ему было незачем ставить блюдо на стол.       Ни через десять минут, ни через пятнадцать. Ни через ещё сколько-то, когда никому не нужные любовники обиженно выдохнули последнее облачко пара и остыли. Впрочем, никакой разницы. Абсолютно. Как и аппетита.       Место напротив него никто не займёт, как и предыдущие два года. Более нет никого. И не будет когда-либо.       Эта мысль не вызывала тоски и печали и не выливала на душу Доктора Новака горькое уныние. Более она ничего не делала, ничего не могла, ничего не имела над ним. Всё в прошлом.       Ему даже не больно.       От слова совсем.       Правда.       Да и хоть когда-то он что-то чувствовал? Нет. Но, возможно, когда-то очень-очень давно, когда был гораздо моложе, был подвержен эмоциям… И несколько позже, когда неким образом связался с одним из детективов назойливой организации.       И этот же детектив, настоящий гений, который умудрился взрастить в нём — в самом Новаке! — интерес, едва не выдал его. Однако Кастиэль всегда славился реакцией и умением предвидеть ситуацию… Не считая одной оплошности.       Он помнил гром выстрела. Помнил, с каким грохотом упал его «напарник» в делах гуманных. Помнил больницу, палату и серое веснушчатое лицо на грани смерти. В те дни он и боялся, жаждал добить очередную жертву, чтобы не выдать себя, и в то же время отчего-то страшился потерять этого человека.       И так и не причинил ему зла. Ну, почти.       Новаку очень повезло, что Дин ни черта не помнил. Сознание, личность и память Винчестера, конечно, подверглись небывалой зачистке — переписке. Сама личность детектива будто бы растворилась в неком охотнике.       Будто бы Дин действительно прибыл из другого мира, где люди — не самые главные твари.       Могло ли так быть? Как знать. Винчестер стал весьма послушным подопытным, с которым Кастиэль решил начать новое знакомство.       У них было общее прошлое, между ними тянулась связь — с тех времён, когда русая голова ещё не успела куда-либо тронуться, несмотря на все издержки работы. Они испытывали друг друга, стремились друг к другу. Тянулись, наблюдали.       Это был весьма интересный опыт и некий флирт на рабочем месте.       Дин умело раскрывал преступления, видел мотивы, зацепки. Его глаза были потрясающими — и на вид, и на навык. Дин был лучшим. Но вскоре и ему потребовалась помощь, ведь то, что видели зелёные глаза, обрамлённые пушистыми ресницами, было трудно держать в себе.       Хотя, как немного позже заметил Новак, иногда Винчестер просто придуривался, чтобы провести наедине с ним лишний миг.       А ещё Дин не просто жаждал провести с ним немного больше времени, нежели только на редких рабочих встречах и психологических сеансах. Дин, точно пёс, вынюхивал.       И, стоит признать, его мальчик был весьма успешен. И столь же успешно оказался брошен в ледяные лапы смерти.       После своего возвращения Дин… изменился.       Он не понимал, что происходит. Не узнавал мир, знакомых и друзей. Разве что близких родственников да его, Каса. Но не более.       Сперва это был не его Дин.       У Винчестера взаправду выявили проблемы с головой, из-за которых тот и горел, и испытывал головокружения с помутнением сознания. Тогда Дин напоминал послушного щенка.       И Кастиэль, вопреки всему, захотел заново познакомиться с этим щенком, воспитав сорванца под себя.       Хотя, стоит признать, «сорванец» более не подходило Винчестеру. Дин был послушен перед его словом, не мог наглядеться на него, не мог насытиться. Впервые на его памяти Дин Винчестер был столь жаден до него — ранее не позволял себе такой прямолинейности.       Совесть у Новака совершенно отсутствовала. Поэтому он смело перевоспитывал щенка и всё ждал, когда же тот сорвётся с цепи.       Но Дин не срывался. Никогда. Сколько они пробыли вместе до рокового дня — тот и не думал уйти. Дин любил его. Кастиэль понимал, принимал, наблюдал, но себя с этим умением — умением любить — не отожествлял.       До одного момента.       То случилось после возвращения памяти, когда Дин принял и простил своего убийцу, крепко прижавшись к тому в лучах утреннего солнца. Оно случилось уже после ставшего привычным, но не механическим секса, когда Кастиэль лежал, уткнувшись носом в русую макушку, прислушивался ко всё ещё шумному дыханию и обнимал липкое от пота, но оттого не менее приятное тело. Не отторгающее. И тогда, будучи до неприличного разнеженным, Кастиэль понял простую истину.       Что бы ни произошло, человек в его руках будет жить. Сколь бы Новак ни был увёртливым, он не позволит этому человеку покинуть мир ни от собственной руки, ни от чьей бы то ещё.       До нервного покалывания за рёбрами хотелось сохранить мгновения улыбок, ямочки на веснушчатых щеках, изредка лукавую зелень и то восхищение, с которым жил Дин.       Кастиэль желал сохранить Дина. Нового Дина, которого стоило бы показать другому врачу, чтобы тот неистово завопил: «Да что вы так долго тянули?!».       Однако Кас не спешил лечить его или даже намекать, что с его партнёром что-то не так. Кастиэль был наблюдателем, не более того. И излишне много раз слышал слово «Люблю», что срывалось со столь красивых и мягких губ.       Но чтобы ответить то же — никогда. Кастиэль ещё не знал значения этого слова, а Дин и не просил.       Лишь в тот самый злополучный день, в пришествии которого повинна одна крохотная ошибка Доктора Новака, Кастиэль позволил себе своеобразно признаться в любви этому божьему творению.       — Ты изменил меня, Дин, — сорвалось тогда с его уст, — поэтому живи дальше, — напутствовал он и полоснул горячую шею осколком, рассекая кожу выверенным движением, которое не должно было лишить Винчестера жизни.       Обжигающая кровь не коснулась его рук — Кастиэль ушёл раньше, а после на глазах… возлюбленного? спрыгнул с моста.       То было падение ангела. Ангела, который поглощал людскую плоть.       Для всех безумец Кастиэль Новак был мёртв, а детектива Дина Винчестера удалось спасти. И, как и задумывал Кас, Дина признали невиновным, списав всё на наркотики, кои в доме Новака водились в достаточных объёмах, чтобы опаивать жертв, но к Дину никакого отношения не имели. А также, несмотря на протесты самого детектива, признали, что он — лишь очередная жертва безумца-людоеда. Даже поставили тот самый диагноз, который Новак долго скрывал от Дина и его близких, и назначили операцию, лечение.       Дин был целиком и полностью в шрамах, но живой. С пустым ужасом и скорбью на лице, но живой.       Дин был жив, пока его ангел — уже нет.       Но так лишь для общественности.       Тот полёт стоил Касу пару сломанных рёбер, уродливого шрама на бедре, переохлаждения в воде… Возни с документами и долгой поездки, пока с год назад не добрался до Флоренции, оставив след и в других городках Европы.       Чтобы Он смог найти. Чтобы Он, если не потеряет надежду, отыскал его.       Однако, по всей видимости, Дин внял его напутствию. Жил дальше.       И в некоторой степени Кас радовался такому исходу. Долгое время ждал, тосковал, следил за новостями, которые существовали благодаря надоедливой журналистке. Наблюдал за состоянием своего мальчика издалека, с сухих строк газет.       Они же в первый раз и сообщили, что детектив всё же выжил, несмотря на серьёзные травмы. Они же меж строк похвалили ловкость пальцев психиатра, который начинал свой путь с хирурга.       И они же…       «Связавшийся с Ангелом-маньяком признан душевнобольным», — гласил последний заголовок. Дин снова попал в плен белых стен, откуда Кастиэль однажды вызволил его.       Впервые Кастиэль не мог и не желал отпускать прошлое.       Сперва ему почудился стук. Или то был дождь… Однако стук повторился, стал отчётливее, требовательнее, настойчивее, и впервые за долгое время сердце что-то почувствовало. Зашевелилось. Волнительно дрогнуло и замерло, пока Кастиэль силился добраться до входной двери.       Конечно же он понимал, что за дверью не могло оказаться Его. Никак не могло. Однако волнение не утихало, пока на пороге не показался самый обычный курьер в жёлтом дождевике.       В мокрой же коробке, наполненной невозможно грязной соломой, которую будто бы подобрали из какого-то сарая, забитого животиной, оказалось всего два предмета. Видеокассета и некий куб, надёжно спрятанный в пергамент. Сколько бы ни брезговал наполнителя, всё же извлёк содержимое.       Надпись на кассете, выведенная принтером, гласила:

      «Доктор Новак, сперва прошу обратить внимание на снятый специально для Вас фильм, а уже потом, будьте так любезны, откройте следующий подарок.

Со всем трепетом и любовью.»

      Либо судьба сжалилась над ним, либо откровенно насмехалась, либо совершенно не жалела, раз отправитель использовал нестандартный способ сохранения фильмов, а в съёмной квартире как раз-таки имелось необходимое для просмотра…       Буквально через полчаса, когда «фильм» закончился и по экрану поползли помехи, Кастиэль неподвижно сидел перед телевизором и совершенно пустым взглядом глядел на прозрачный куб, который умещался в чуть дрожащей ладони — то ли от гнева, то ли от шока, то ли от страха. То ли от всего и сразу. Внутри куба не нашлось ни одного пузырька — кропотливая работа настоящего мастера, который, вероятно, долго практиковался.       Внутри граней застыло одно лишь глазное яблоко, извлечённое прямиком из человеческой глазницы.       К сожалению, радужка была знакома до последней светлой ниточки, до последнего оттенка зелени. Абсолютно мёртвой зелени.