Помоги мне, Кас

      — Меня зовут Дин Винчестер, сейчас я… я в штате… штате… шта… те… И вот уже три года я гоняюсь за серийным убийцей… гоня… гонялся… за Ангелом… за хорошим другом, человеком и… и…       Рваный, сбивчивый шёпот бесплодно бился о тьму.       Это были те слова, которые помогали держаться. Те слова, которые не давали забыть о себе. Те слова, которые становилось держать в голове всё сложнее.       И те слова, которые больше не несли в себе значимости и правды.       Прошло не три года, а все четыре… Или пять? Шесть?.. Три года он искал, нашёл и умер, год провёл в больничной клетке, а после его вызволил Ангел… Они жили вместе. Они прожили вместе целых два счастливых года… Два года… А потом всё отобрали. Его Ангел пал.       И Дин уже давно никого не искал…       Скрипнула дверь, и болезненно тощее тело прошибла колкая дрожь. Голова послушно вжалась в плечи, а ресницы спрятали зелень от невыносимо белого света. Дыхание замедлилось и шёпот более не срывался с сухих и потрескавшихся губ, что накрепко сжались в тугую нить, когда раздались лёгкие, несколько окрылённые шаги. Страх, который вшили тонкой иглой в каждую клеточку, сжал на шее петлю — прямо на месте тонкого продолговатого шрама.       Ранее Дин никогда так не боялся. Ранее он не испытывал липкого страха, не знал льда проступающего пота… Даже на работе вёл себя иначе, выделяясь умением сохранять ледяное спокойствие. Однако Дин боялся потерять Каса и однажды всё же потерял. Но чего он боялся сейчас…       Он просто боялся.       Лихорадка не терзала его после серьёзного ранения-спасения от Ангела и перенесённых операций. Однако дела психические оставляли желать лучше. Ну, по мнению всех прочих. Дин считал себя полностью здоровым там, в больнице. И там же он смог вздохнуть впервые без физической боли, без тумана в голове. Его голова была ясна, как глаза любимого человека, но почему-то его всё равно посчитали больным и принялись пичкать таблетками, от которых всё вновь рассеялось. Даже воля.       Дин едва ли понимал, что происходит.       Иногда видел обеспокоенного, огорчённого и уставшего брата. Иногда дядю. Иногда ещё кого-то… ещё…       Но не Его…       Потому что его Ангела более быть не могло.       Иногда Сэм делился жизнью, и Дин выдавал нечто похожее на улыбку, когда удавалось собрать воедино и понять все слова. Если ему не почудилось, то младший брат говорил о какой-то девушке… Какой-то Джесс… Кажется, и правда о Джесс. Вскоре волнительно поделился, что та ждала ребёнка и что он готовился со дня на день сделать любимой предложение. А через три месяца — в конце августа — сыграть свадьбу, где бы хотел увидеть здорового брата.       Дин улыбался. Искренне. Старался улыбнуться изо всех сил, но действие лекарств притупляло чувства. Да и, признаться, иногда ему становилось всё равно на всё, чем только был наполнен этот серый и холодный мир.       Чуть позже Сэм и другие начали задавать странные вопросы насчёт Каса. Дин слышал, внимал им, только заслышав любимое имя, от которого заходилось сердце и зажигался огонёк в зелёных глазах. Однако отвечал односложно, растерянно. Подсознательно защищал Каса.       И потерянно бормотал, что Новак мёртв, поэтому череда новых убийств никак не могла относиться к нему. «Это подражатель», — пожимал плечами Винчестер и отворачивался к белой стене. «Дин, нам нужна твоя помощь», — безуспешно просил его брат и оставался проигнорирован.       А вскоре… Дин точно не знал, сколько времени провёл в больнице. Но в один момент его лечащий доктор, который прописал то самое мутящее разум лекарство, позвал его пройтись. Как обычно. Ничего странного и нетипичного. То был обычный его выход в «мир».       Вот только более Дин не возвращался в больницу, как и не имел возможности увидеть света солнца. С тех пор его ждала лишь боль. Таблетки, страх и боль. Стыд, который в большей степени заглушался таблетками, и страх, который ничто не могло заткнуть, — это всё, что осталось с ним.       Не счесть, сколько дней он пробыл здесь, во тьме. Может, месяц, год, два… Вечность. Иногда ему казалось, что он находится здесь целую вечность. И никак не может вырваться в другой мир, где бы вновь встретился со своим Ангелом.       «Убей уже, прош-шу…» — судорожно всхлипывал он, будучи уже не в силах терпеть повышенную под воздействием новой химии чувствительность. И ладно, если бы этот человек просто продолжал терзать его тело различными инструментами и методами, так он же совершенно не брезговал использовать слабо сопротивляющегося пленника для удовлетворения низменных потребностей!       На каждую такую слабость, на каждую такую мольбу получал самодовольный, ехидный ответ: «Ещё слишком рано».       Дин ненавидел этого человека и в то же время переставал что-либо испытывать, когда в вены попадало достаточно привычной химии. Дин боялся этого человека. И не с таким сталкивался, но отчего-то боялся этой очкастой твари.       Зубы едва не скрипели от напряжения, каждая клеточка тела замерла в ожидании чего-то плохого.       Сейчас снова начнётся. Сейчас снова этот гнусавый голос будет скользкими угрями просачиваться в его уши. Снова сожмёт сердце в страхе, путая мысли и едва не сметая осколки личности. Снова ему причинят боль — много боли, — лишь бы с обкусанных до крови губ срывалась мольба, которую послушно сохранит скромница-камера на треноге возле двери. И снова Дин не сможет противиться ему, увернуться или даже заткнуть уши — руки скованы наручниками за спиной, а сам он на промёрзлом каменном полу с разбросанным по нему соломой и в кромешной тьме.       Костлявая рука схватила подбородок и грубо развернула голову. Сопротивляться не было сил. Снова нет… Уже давно нет.       — Ну, Дин? — ударил по ушам приторный голос человека, который когда-то казался достаточно благочестивым. Большой палец полоснул по щеке холодным кольцом-когтем, заставив вздрогнуть. Отчего-то к боли никак не получалось привыкнуть, словно бы тело отказывалось адаптироваться к новым условиям. — Сыграем?       Не без труда, но Винчестер смог разлепить глаза. Только лица почти не различал, хотя видел эту тварь в больнице в человеческом обличье на ежедневной основе, знал этого человека, знал, что когда-то тот приходился его Касу чёртовым коллегой… Как его там? Стоун? Дин совсем не помнил имён, не любил их запоминать, если не относились к делу…       — Убей меня, тварь, — нашёл он в себе силы прошипеть.       Мужчина рассмеялся. Сухо, надменно, неинтересно. Сжал его впалые щёки ещё крепче, размазал кровь и приблизился к веснушчатому лицу так, что брови протестующе сошлись к переносице.       — Дин-Дин-Дин… ты знал, что твой убийца жив? А что всё, что снимает камера, однажды отправится к нему? Вот только нужно добавить ещё какой-нибудь сувенирчик к нашему фильму…       Хмурость отступила, ненадолго заглянуло недоумение, а после глаза распахнулись в неверии… В трепетном, как крохотный огонёк, зацепившийся за фитиль, ожидании продолжения.       — Мне незачем врать, — ухмыльнулся мужчина, водрузив на изнурённую душу такую ношу, что уставшие от гнёта кости едва не треснули в благословенном спасении. — Будь Кастиэль действительно мёртв, ты был бы следующим. Сразу же. Помучился бы немного за то, что именно ты смог завладеть вниманием Кастиэля, а после же… я бы просто с тобой разделался. Но разве это на что-то годится? Дин-Дин-Дин… Мы просто обязаны показать Кастиэлю, насколько же он ошибся с выбором. Да? Правда же?       Острый наконечник опасно заскользил под левым веком, ресницы настороженно задрожали, пряча глаза.       — Сегодня обойдёшься без дозы, — вынес приговор его никчёмный палач и отшагнул, позволив пленнику выдохнуть, разлепить веки и словить взглядом объектив камеры.       Мужчина что-то говорил, вразвалочку направлялся к свету, а зелёный взгляд продолжал беспомощно цепляться за мигающую красную точку.       Дин поверил этому безумцу. Сумел зацепиться за мысль о возвращении Каса и впервые за долгое и тёмное время испытал забытое чувство светлой радости. Кас был жив. Жив…       И Он всё увидит. От позорного начала до не менее позорного конца. Увидит боль, унижение. Много унижения, которое хотелось бы стереть из памяти, но это сено под ногами, чего только не впитавшее в себя, это грязное тело, эта единственная футболка, больше напоминавшая порванный мешок, который едва прикрывал нагое тело до середины бёдер…       Дин бы не хотел, чтобы запись попала к Касу.       Пускай туман немножко рассеялся, Дин упустил момент, когда в отведённых ему апартаментах появился стул. И на этот стул грубо усадили его самого. Рукам наконец-то позволили сменить положение, приковав их к подлокотникам. Камера робко приблизилась, обнимая грязное лицо и спутанные, засаленные и впитавшие в себя всё дерьмо этого места волосы своим цепким механическим взором.       — Вопи, Дин, — шёпотом приказал мужчина, едва не оплевав ему лицо. — Вопи как можно громче, Дин-Дин, но постарайся не дёргаться лишний раз, а то будет бо-ольно. Очень больно…       Челюсти сжаты, зубы грозили раскрошиться от приложенной силы, но Дин не позволил крику прорваться сквозь глотку. Впервые не позволил потешаться над собой. Впервые он…       Ничем не приглушённая адская боль обожгла левый глаз, веко и лоб. Обожгла левую часть лица свежей кровью, что сочилась из-под бездушного скальпеля. Пальцы впились в деревянные подлокотники, одна из чёртовых заноз проникла под ноготь и впилась ещё глубже, разделяя ногтевую пластину и мягкую ткань, но эта боль — ничто. Дин даже не заметил — да и при всём желании не смог бы заметить, пока всё его естество окунулось в пучину совершенно иной боли.       Поверхностные шумные вздохи и наполненное болью мычание стали его спутниками, пока отвратные руки с хирургической точностью крутили глазное яблоко, извлекали то ледяными инструментами.       Изымали то, что когда-то помогло ему стать свидетелем красоты Ангела.       И всё же стены впитали в себя крики.       Слёзы текли, мешались с кровью, заползали в раскрытый рот, срывались с подбородка на футболку, голые бёдра, а после летели на укрытый грязным сеном пол. Дину не стоило двигаться, но именно это он и делал, желая вырваться, спастись хоть на миг. И делал лишь хуже.       Вчерашняя химия совсем не чувствовалась, более не мутила разум, отпустила его. Сделала так, чтобы Дин её возжелал, до дрожи, до крика, содержащего в себе грязную ругань.       Однако совсем скоро крови стало так много, что забвение настало само собой.       Дин чувствовал, как дугообразная игла рвёт веко, считая то за жалкую тряпицу. Чувствовал, как безуспешно пытаются вспорхнуть ресницы. Чувствовал нить, что безжалостно скользила через проткнутую кожу и запечатывала веки, будто бы те принадлежали покойнику. Дин чувствовал каждую мелочь, но безразличие плотно укрыло его. А после на лицо плеснули ледяным раствором, вынудили рефлекторно вздрогнуть, и, будто бы милостиво запечатывая, прилепили поверх истерзанных век большой пластырь.       Он просто пообещал себе, что однажды эта тварь сдохнет ещё в бо́льших муках.       — Ублюдок, — сплюнул интеллигентный псих и задрал голову так, что очки сверкнули в полумраке.       Дин лишь молча возвёл на него единственный глаз. И то ли дело в море равнодушия, то ли в незамутнённой химией зелени нашлось что-то такое, что заставило типа неприязненно повести плечами и отвернуться к камере.       — Тебя ждёт подарочек, Кастиэль, — осклабился мужчина и покрутил перед объективом алый шар, от которого тянулись ошмётки — мышечные ткани.       Рукам позволили освободиться, но после — грубо толкнули в бок, посчитав то, что осталось от Винчестера тряпичной куклой. Колючее, вонючее и в принципе грязное сено встретило своего пленника.       И пока Дин пребывал в некоторой прострации, а стул уносили, ненадолго оставив пленника полюбоваться холодным светом другого мира, зелёный глаз взметнулся к красной точке камеры.       — Если ты услышишь… помоги мне, Кас, — взмолился Дин Ангелу, едва шевеля истерзанными губами. — Я один не справлюсь… больше не справлюсь…