Помоги мне, Кас

      Солёные волны шуршали пеной, нежили песок, как опытные любовники, перекатывали крупицы, запутывали и томили их. Игривый хвост волны подцепил спешащего к воде краба и дразняще выплюнул обратно. Вода играла, сверкала в лучах утреннего, ещё не раскалённого солнца, что приятно пекло кожу.       Бархатный поток бриза ласкал берег, обвивал стройные стволы пальм и что-то шептал их ветвям, заставляя гибкие веера восторженно шелестеть. Белый песок покрывался рябью, напоминая перья фазанов. Вытянутые листья кустарников тянулись вслед бризу, молили задержаться, уделить им время, но прохладный ветерок нёсся дальше, одаряя всех своим вниманием.       Берег шептал, пускал в свою песнь крики чаек, что носились над волнами. Пальмы, кустарники и вся зелень скрывала укромное местечко от чужих глаз, позволяя двум душам наконец-то уединиться.       Раскрытый широкополый зонт слегка накренился, даруя тень лишь лицам и плечам. Песнь ветров, состоящая из стеклянных трубочек и причудливых ракушек, тихонько позвякивала на входе в бунгало, утопающего в зарослях. Панорамные окна впускали мягкий свет утра, что сталкивался с полупрозрачным балдахином над широкой кроватью, с другой стороны дома деревянные жалюзи закрывали кабинет, пряча книжные стеллажи от глаз мелкого зверья и птиц, кухню и светлую гостиную.       Светло, просторно и уютно. По ночам достают москиты, но балдахин и благовония спасают от мелкой напасти. А если океан неспокоен, то можно искупнуться в бассейне.       С лицевой стороны дома — вымощенная камнями площадка, которая переходит в ухабистую дорогу, вмещающую в себя внедорожник. Минут пятнадцать езды, и начинается гладкая петляющая трасса.       Сами хозяева выбирались в город не так часто, предпочитая уединённый образ жизни. А вот двум местным, которые работали на них и навещали каждые два дня, привозя продукты и убираясь, приходилось тяжко.       Ножки круглого деревянного столика утопали в песке, бриз игрался со свисающими краями льняной скатёрки, но никак не мог сдунуть ни её, ни широкий поднос на ней. Пара тарелок пустовала — завтрак из тостов, поверх которых Кастиэль водрузил скрэмбл, посыпанный тонкими колечками зелёного лука, ломтиков авокадо, до которых Дин совсем не дотронулся, и бекона, без которого тот, пожалуй, не мог и дня прожить. Одна из тарелок приютила дольки манго и гроздь крупного винограда. На четвёртом блюдце когда-то сверкал истекающий вишнёвой начинкой кусочек песочного пирога, пока Дин не умял его первым же делом. Пара высоких бокалов хранила в себе остатки смузи из свежих фруктов, смешанных с холодным молоком.       Здесь же стоял широкий деревянный шезлонг с почти что до конца опущенной спинкой, укрытый мягким матрасом и вместивший в себя двоих.       Лениво поглаживая грудь и плоский живот через хлопковую тунику, которая, к большому сожалению, скрывала вернувшие силу торс и руки, Кастиэль скользил синим прищуром по линии горизонта, которая почти что терялась, мешая воду с небом.       Прошло целых девять месяцев, но Дин, несмотря на пройденную реабилитацию, с некоторым отвращением и стеснением относился к собственному телу. Даже не загорал, постоянно находясь в одежде.       Но то, что Дин восстановился, являлось чудом.       Тот силуэт, который Кастиэль пронёс на руках через пшеничное поле, увёз в свой дом, где, осматривая и подлатывая любимое тело, возжелал убить тварь ещё раз, и на третьи сутки вывез из страны, вновь обрёл полноценность, жизнь. Это заняло много времени, дней, лекарств. Пройдено множество истерик и ночных кошмаров, отголоски которых всё ещё преследовали любимого, но Кастиэль стремился выжечь их.       Однако с ними осталось слишком много напоминаний о разлуке.       На одном из стеллажей можно было найти коробочку с бархатистыми внутренностями, которые припрятали стеклянный куб с глазным яблоком. Это первое напоминание. Второе — протез. Третье — многочисленные шрамы.       Кастиэль долгое время вымаливал прощение за свою оплошность, из-за которой пришлось расстаться. Вот только Дин и не злился. Ни разу. И повторял об этом, но Каса это не останавливало. Лаская тело любимого, одаряя каждый шрам нежным поцелуем, Кастиэль молил о прощении.       И получал его.       Сейчас же, нежась в истоме утра, Кастиэль забрался рукой под тунику, пока на второй посапывал Дин, и щекотливо очертил линию пресса, пробираясь к горлу с продольным шрамом и задирая ненужную ткань.       Рвано выдохнув, Дин, будучи на боку, чуть развернулся к нему и завёл руку назад, погружая пальцы в мягкие пряди.       — Так ты не дремлешь? — хрипловато усмехнулся Кастиэль, потеревшись колючей щекой о ёжик русых волос.       — Ни разу, — глубоко вдохнул Дин и потянулся, выпячивая грудь и слыша приятный хруст позвонков.       — Чем же занимаешься?       Вместо ответа Дин вдруг рассмеялся и приподнялся, оказываясь сверху и седлая ничем не прикрытые бёдра. Глаза хитро прищурены, пальцы переплелись с другими и завели руки наверх, обезоруживая. Лицо нависло над другим, вздох опалил губы.       Синий взгляд прошёлся по ровной белой линии шрама на шее, оставленному им же, Касом, зацепился за пухлые губы, возле левого уголка которых белел крошечный шрам, очертил зелёную радужку, что в тени зонта приобретала затягивающий цвет болот, и достиг левого глаза. Шрам рассекал левую бровь посредине, задевал щёку, словно бы на той застыла слеза, и едва заметно рассекал веки. Меж век же было не найти света. Ни белка, ни зелени. Лишь протез обсидианового цвета, который можно было сравнить со мглой.       Кастиэль не совсем понимал, почему Дин выбрал столь яркое напоминание о перенесённой боли. Но не спорил.       Оголённая грудь прижалась к другой, что скрывалась за тонкой туникой, губы готовились встретиться после разлуки.       — Люблю тебя, — выдохнул Кастиэль и так и не получил свой поцелуй.       Дин чуть отстранился, ещё раз внимательно очертил его лицо и всё же наклонился, легонько и коротко сминая призывно приоткрытые губы.       — Ради этих слов готов ещё раз предаться пыткам, — с нервной ноткой усмехнулся он, вновь отстранившись и коснувшись кончиком носа другого.       — Да ни за что… — возмущённо нахмурился Кас, уводя взгляд в сторону. — Твоё похищение стоило мне седых висков в мои-то годы.       — Тебе идёт, мистер Том Смит, — игриво улыбался Дин, перекатывая на языке фальшивое имя и прикрывая левый глаз. — Но, знаешь, Кас, я рад, что ты жив. Что ты вернулся за мной.       Кастиэль молчал, устало-тоскливо глядя на него, и в этой же синеве можно было уловить нежность, мечтать о которой было глупо. Однако она явилась с новой жизнью. Вскоре руки были освобождены, как и краб, наконец-то сумевший забраться и скрыться в солёной воде.       Вздохнув, Дин лёг обратно под бок, оставляя ногу перекинутой, и уткнулся лицом в горячий изгиб шеи. Сильные руки бережно обвили его, макушки коснулись губы.       — Спасибо, что смог очнуться ещё раз.       Дин лишь улыбнулся, закрывая глаза. В этой жизни он наконец-то обрёл долгожданный покой.