Близость в осколках

Через месяц. Далила сидела в своей квартире. Голубая резинка лежала на ее рабочем столе, как немой упрек. Вика исчезла. Никто не знал, где она. Друзья говорили, что она просто взяла паузу, но Далила знала правду. Вика ушла из-за нее. Далила чувствовала себя опустошенной. Она потеряла не просто подругу, а часть себя. Она поняла, что ее страх перед отношениями, ее страх признать свои чувства, стоил ей самого дорогого. Она решила, что больше не может жить в этой лжи. Она должна найти Вику и сказать ей правду, какой бы болезненной она ни была. Далила начала искать. Она использовала все свои связи, все свои навыки, чтобы найти хоть какую-то зацепку. Она знала, что Вика не могла просто испариться. Ее поиски привели ее к старому почтовому адресу Вики, который та использовала для подработки. Там Далила нашла зацепку: письмо от компании в другом городе, подтверждающее прием на работу. Далила купила билет на поезд. Она знала, что это безумие, но у нее не было выбора. Она должна была увидеть Вику, чтобы извиниться и, возможно, попрощаться навсегда. Заселившись в квартиру Далила сразу же направилась на поиски подруги..или уже нет? Сердце колотилось где-то в пятках когда она вышла из такси, направляясь в здание, где кажется должна работать Вика. Подойдя к двери и взявшись за ручку девушка пошатнулась, кажется недоедание плохо сказалось на ее здоровье. Дрожащими руками она все же открыла дверь, входя в светлое помещение. У стойки стоял администратор, у которого Далила начала расспрашивать о Вике. Низенькая, худая блондинка сказала, мол, да работает тут такая, недавно устроилась и дала ее рабочий номер. И вот сидя в темном отеле, Далила дрожащими пальцами набирала номер с визитки. В воздухе повисло напряжение, давящее на плечи и затрудняющее дыхание. Послышались гудки. Секунда, вторая, третья.... -Алло? Это цент недвижимости *****, чем могу помочь? -Вика...не бросай трубку, давай поговорим! -Далила, где ты блять взяла мой номер!?-послышался глухой стук, будто она ударила кулаком по столу.-говори быстрее что хотела и не задерживай меня. -в то утро...я соврала, это было для меня не просто сексом...прости... -ни на что не рассчитывай, у меня есть девушка. Это всё?- ее тон был холодным как сталь -да...-сказала она уже слушая гудки в телефоне. Колени, плечи и руки трясло. Что это черт возьми было ? Далилу снова затошнило, по спине пробежал холодок, в ушах стучало. "У нас ничего не будет, я опоздала, у нее кто-то появился...но мы ведь...для нее это ничего не значило..?-мысли метались в голове и она смотрела на экран телефона, через секунду тот полетел в стену с треском упав на пол. Далила путала пальцы в волосах, сжимая и оттягивая их. "Таблетки...где чёртовы нейролептики..."-Думала она не в силах встать с постели. Пальцы беспорядочно царапали нежную кожу, оставляя красные полосы. Дыхание стало по чуть-чуть восстанавливаться и тревога вскоре утихла. P.s. дальше повествование будет идти от первого лица. Я поняла, что больше не хочу здесь находиться и накинув толстовку, вышла на улицу. В наушниках играет что-то про шлюх и убийства и я иду в непонятном направлении. Я снова осталась одна, по своей глупости. Снова, потеряла любимого человека...который спустя месяц расставания нашел мне замену. На душе была пропасть, раньше по ней текла любовь к Вике и к жизни, а теперь мне нельзя ее любить. Ведь у нее есть девушка, да и за подруга она меня не считает. Ноги были уже ватными от долгой ходьбы и слабости, на улице давно стемнело. Я шла по снегу в своей старой ветровке и проклинала каждый день, что мы провели вместе с Викой. Я так сильно любила ее, что все несказанные слова превратились в ненависть. * Пару месяцев спустя мы все же восстановили общение. Мне стало спокойнее, но жизнь уже не была такой как прежде. Я просыпаюсь с ощущением, будто всю ночь во мне кто-то медленно бил стеклом. Оно не режет сразу — это тонкое, вечное скрежетание, которое растягивается на дни и ночи, на каждый взгляд и каждое слово. Я слушаю этот звук и понимаю, что больше не смогу притворяться: в нас с Викой что-то изменилось. Или, может быть, оно всегда было, как трещина на чашке, которую мы никогда не замечали, пока не поставили на неё что-то тяжёлое. Вика знакомит меня с Вероникой на вечеринке у общих друзей. Я стою в дверях с бокалом вина, который я собираюсь использовать как оправдание — будто мне нужно было держать что-то, чтобы не держать её. Когда они входят, свет по-особенному играет в волосах Вероники, словно на ней висят тонкие стеклянные нити. Улыбка у неё мягкая и уверенная, как у человека, который знает, кто он и чего хочет. Вика смеётся, и этот звук пронзает меня — не от злобы, а от беззащитной тоски. Они сидят вместе. Я наблюдаю за ними так, как люди смотрят на витрину с хрупкими статуэтками: боюсь прикоснуться и испортить. Вероника держит Викину руку, и мне кажется, что между их пальцами натянута прозрачная нить — и чем сильнее они её тянут, тем заметнее трещина на моём собственном стекле. Я знаю, что ревность — некрасивое слово, особенно когда оно приходит от меня, асексуалки, которая не нуждается в сексуальном обладании. Моя ревность — это не про тело. Это про пустую комнату, где раньше мы оставляли свои ночи; про бессмысленные смешки под пледом, которые я до сих пор помню по запаху; про те слова, которые я так и не решилась произнести. Я ревную пространство, которое внезапно заполнила чужая рука, и страх, что рука эта может оказаться теплее моей. В тот вечер я возвращаюсь домой и не хочу включать свет. Влажный холод окна отражает моё лицо — бледное, пересечённое тенями. Я прикасаюсь к стеклу ладонью, и на мгновение мне кажется, что под моими пальцами вместо холодного гладкого, тонкого материала — то, что удерживает нас: наши слова, наши обещания, наши молчания. Я нажимаю сильнее, будто могу вернуть тепло прошлых лет. Стекло остаётся холодным, но на нём расплывается отпечаток моей ладони — явный и временный, как след от поцелуя на шее. Потом идут сообщения. Сначала короткие: «Мы вместе», «Ты можешь заехать завтра?», «Вероника настояла на походе в тот кафе, о котором ты говорила». Я читаю и каждый раз ощущаю, как в груди рассыпается очередная стёклинка. Они не пишут мне вместе, они не зовут меня с собой. Они просто двоим, как будто я стала фоновой картинкой, которую легко закрыть рамкой. Иногда мне кажется, что я сама разбила чашку, а теперь боюсь взглянуть на осколки. Я собираю их лентой воспоминаний: запах их волос в дождливое утро, её ладонь, которая когда-то держала мою, как два куска в пазле. Я складываю их рядом, пытаясь понять, что из этого можно склеить, а что бесповоротно сломано. Проходит неделя. Я вижу их случайно — в парке, в книжном магазине, на лавочке, где мы когда-то сидели втроём и обсуждали бессмысленные детские вещи. Они близки, как две половинки витража. Я прячусь за стеклянной витриной кулинарной лавки и наблюдаю, как их смех заполняет пространство. Это видение готовит холод в животе. Я понимаю: мне не нужен физический контакт, мне нужна признанность, которую теперь отдают кому-то другому. Это горько, как разбитое белое вино. Я стараюсь говорить себе, что всё это — просто ломка, временная боль. Я люблю Вику по-особенному: не как людей, привыкших терзать своих чувств, а тихо, ровно, как ремесленник, который знает цену добротному стеклу. Любовь, которой я дорожу, не требует плотских доказательств, но она требует присутствия, и я боюсь, что моё присутствие теперь не нужно. Однажды во сне я прихожу к ней домой без предупреждения. Мне не нужны слова, мне нужно понять: кто теперь делит с ней эти ночи? Их квартира пахнет хлебом и чем-то, что я не могу распознать — смесь парфюма Вероники и чая, который остыл на столе. На подоконнике стоит маленькая вазочка с обломком стекла — как будто кто-то нашёл осколок и бережно поставил его на видное место. Это простая вещь, а меня вдруг затошнило от её символизма. Вика открывает дверь в половинке света — у неё заплаканные глаза, но она улыбается. Улыбка эта — как свет, который далёк и незаметен в морозную ночь, но всё равно тёплое. Она приглашает меня войти, и я захожу. Они сидят рядом на диване, и Вероника тянет к себе одеяло, прижимая Вику. Я прихожу чуть не как гость из другой эпохи, и этот факт делает мне больно. Мы говорим. Много говорят. О погоде, о работе, о книгах. Разговор уместен и поверхностен, и это меня убивает. Каждое их прикосновение — как удар молотком по тонкому стеклу внутри меня. Но затем, между словами, Вика вдруг молчит и смотрит на меня так — будто хочет сказать что-то важное, и не знает как начать. — Ты приходишь редко, — говорит она, и её голос трясётся. — Мне... страшно, Далила. Я не хочу, чтобы ты уходила далеко. Я думаю, что слов истина прячется в её испуганных глазах. Вика хочет безопасности. Вероника рядом — не заглушающий шум, а тихий архипелаг, на который Вика может пристать, не боясь прибоя. Я смотрю на неё и понимаю: я не оглохла, когда она простывала от пурпурных мыслей. Я слышу её, но не всегда была рядом. И это знание режет резче любого стекла. Я признаюсь ей — не о любви в жарких, плотских словах, а о том, что я чувствую: о пустоте, о желании быть нужной, о страхе потерять ту часть её, которая не разделяет с Вероникой постель, а делит рассветы. Она слушает молча, а потом касается моего локтя — лёгкий, будто проверочный жест. Он греет не потому, что приносит утешение, а потому что напоминает, что я вообще ещё существую в её жизни. И вот вскакивая с постели, я понимаю насколько абсурдным был этот сон...я иду на кухню и разбиваю стакан так, будто это ритуал. Хлоп — и в воздухе висят крошечные зеркала. Они не причиняют физической боли; боль — в отражениях. Я собираю осколки на ладони и смотрю в каждую крошку: в одном — воспоминание о наших долгих голосовых сообщениях, в другом — поцелуй в такси, в третьем — её рассказ о детстве. Всё это — как пазл, который нельзя сложить обратно в прежнюю чашку. Я знаю, что многие мои решения будут жестоки: я стану холодна, чтобы не выглядеть уязвимой; я уйду в тишину, чтобы не допустить ошибки. Но глубоко в груди живёт другое — усталое и мягкое — которое хочет остаться, прикоснуться и сказать, что всё ещё верит в нас, даже если мы разбиты. Ночь опускается, как толстый лист стекла, и я прижимаюсь к оконному стеклу, слышу, как за ним город шепчет свои привычные истории. Вдали светятся окна, и мне кажется, что в каждом из них кто-то держит в пальцах маленький обломок счастья. Я помню, как Вика однажды сказала, что мы все хрупки — и это было не упрёк, а утверждение. Я хочу, чтобы это утверждение не стало приговором. Ни одна трещина ещё не проросла корнем. Кто-то может срастить края, кто-то оставит их как украшение, а кто-то создаст новые узоры, в которых я больше не узнаю себя. Я не знаю, что выберет Вика. Я не знаю, что выберу я. Но я знаю, что не могу больше молчать. И это знание — уже начало.