Аметистовые оковы

Омерзительно. Именно так можно описать свое состояние. Липкое от холодного пота и высохших алых дорожек тело не хотело двигаться, покоясь в ванной номера неизвестного отеля, куда привел адрес, напечатанный на визитке. На полу были разбросаны последствия после долгого времени в стараниях самостоятельно извлечь из плеча пулю. Даже убойная доза обезбола, найденная на дне здешней аптечки, не смогла в полной мере притупить боль во время мучительного процесса. Мицуя вдруг обнаруживает, что плохо чувствует левую руку, и также быстро отбрасывает нарастающий с этой мыслью ужас. Капли крови и разводы на плитке нужно бы прибрать — мелькает случайно в сознании, заставляя, наконец, пошевелиться и отвлечься от собственного озноба. Пальцы выкручивают кран неаккуратно, обрушив на Такаши ледяные струи. Вода уносила с собой алые подтеки и слезы, которым Мицуя дал волю наедине с собой, но не могла избавить от внутренних последствий прошедших событий. По возвращению в комнату Такаши позволяет себе рухнуть на постель, не имея сил на что-то большее. Истощенный организм требовал восстановления после нескольких стрессовых дней без должного сна, погружая Мицую в темную спасительную бездну. --- Воздух в офисе «Бонтена» был густым от лжи и скрытых напряжений. Ран и Риндо стояли перед Майки, как и остальные приспешники. Санзу, закончив свой отчет, бросил на Рана пронзительный взгляд. Ран ответил ему наглой, вызывающей ухмылкой, словно говоря: «Что, ревнуешь?». Риндо же просто отвернулся, демонстрируя полное безразличие к происходящему. Когда очередь дошла до них, Майки обратился к старшему. Его голос был ровным, но в глубине безумных глаз плескалось нетерпение. – Ран?Как успехи? Ран слегка выпрямился, его лицо приняло маску деловой серьезности. – Последние три дня мы гоняли Мицую и Хаккая по всему городу, пока не загнали их в угол. В какое-то задрипанное захолустье на окраине. Он ловко перебросил эстафету брату, как и договаривались. Риндо был краток, как удар ножом: – Мы разделились. Хаккай мертв. Все взгляды теперь были прикованы к Рану. Он почувствовал, как под взглядом Санзу кожа на спине зачесалась. Сделал театральную паузу, позволив напряжению нарасти, и кивнул с показной неохотой, будто сообщал о досадной, но неизбежной формальности. – Такаши тоже. Фраза прозвучала как приговор, и, казалось, всех она устроила. Но когда он ловил на себе взгляд Санзу, в его голове проносилось: «Верь, не верь. Мне плевать. Он мой теперь». --- Ближе к утру в квартире Хайтани царила привычная тишина, нарушаемая лишь шипением масла на сковороде. Ран, стоя у плиты, механически помешивал овощи для жаркого, когда Риндо нарушил молчание. – Эй, Ран, а ты чего так неуверенно сказал про смерть Мицуи? — голос младшего брата был нарочито невинным, но Ран уловил в нем желание подколоть. — Тебе его жалко, что ли? Ложка в руке Рана на мгновение замерла. Не из-за вопроса, а из-за его наглой простоты. Он не повернулся, продолжая смотреть на шипящие овощи. – Ты умом тронулся, Рин? — его собственный голос прозвучал спокойно, почти скучающе. — Во мне нет ни жалости, ни совести. Забыл? – Не забыл, — Риндо хмыкнул, плюхнувшись на диван. — Просто подумал, вдруг ты решил завести себе питомца. Из жалости. Ран наконец повернулся, держа в руке раскаленную сковородку. Его лицо освещало не улыбка, а нечто холодное и острое, как лезвие. – Питомцев заводят, чтобы о них заботиться, — произнес он, и каждый звук был отчеканен из льда. — А я не способен на безусловную заботу. Риндо хмыкнул, сложив руки на груди, пристально прожигая дыру в фальшивой улыбке брата. – Но обо мне ты заботишься. Ран поставил сковороду на стол, и шипение на мгновение стало громче. – Ты мой брат. Не выдумывай ерунды. Ешь, пока не остыло. --- У Мицуи. Последние часы прошли в беспокойном сне, цепкими лапами поглотившем разум. Обрывки слов из глубины воспоминаний, звуки стрельбы, заставляющие виски ныть, изуродованные тела товарищей и кровь, в том числе на собственных руках — все слилось в единую, жуткую и неспорядочную какофонию. Изможденное тело, исчерпавшее все свои ресурсы до минуса, пробивал озноб. Моральный и физический стресс вылился в агонию, пропуская через обессиленную оболочку болезненную дрожь на протяжении долгих часов. Когда небо заполоняет тьма, завершая очередной день, Мицуя возвращается в сознание. Его тело болит незажившими ранами, напоминая о том, что он все еще жив. Только толку в этом нет. Собственная жизнь — сплошная ирония, простой факт, на деле же не имеющий никакого смысла. Такаши ерзает в постели еще какое-то время, но сон больше не идет. Когда стало ясно, что не получится больше спрятаться от жестокой реальности, он садится, грузно уставившись на дверь. В ушах звенит тишина. — Хаккай, — вырывается сипло, нарушая многочасовое безмолвие. — Хаккай, что же мне делать? На вопрос, заданный мертвецу, никто не отвечает. Интересно, какая в здании система безопасности и есть ли она вообще. Нет, он не думает о побеге… простой анализ местности, где теперь предстоит обитать — именно так себя успокаивает Мицуя. Тяжело размышлять трезво, сидя в четырех стенах в ожидании, что в любой момент дверь может открыться и сюда заявится сама милостивая благотворительность под именем Хайтани Ран. Такаши вяло поднимается, не ощущая себя. Игнорирует зеркало, висящее неподалеку, и без своего отражения прекрасно понимая — выглядит также паршиво, как себя чувствует. Он начинает измерять небольшую комнату шагами, как мечущийся зверь, решающий, не пожалеет ли о своем выборе, если выйдет за пределы клетки. Дверь периодически привлекает внимание, взывая изучить ту сторону. Такаши подходит, но раз за разом откидывает свою идею в беспокойстве увидеть за порогом знакомое хладнокровное лицо с обжигающим взором. Это не паранойя, по крайней мере, хотелось в это верить. В конце концов он решается. Открывает дверь резко, не давая себе времени на сомнения. Тяжело сглатывает и шагает наружу босыми ногами, понадежнее поправляя халат, найденный в ванной и скрывающий наготу. Его встречает приглушенный свет длинного коридора, погруженного в ночную тишину. Мицуя тихо ступает дальше без определенной цели, проходя мимо чужих номеров и осматриваясь. --- Прошло пять дней. Сто двадцать часов расписанных по минутам: встречи, отчеты, звонки, приказы. Быть владельцем сети отелей под прикрытием «Бонтена» — это не только роскошь, но и тонны бумажной волокиты, которую Ран ненавидел всей душой. Каждый вечер он возвращался за полночь, с головой, гудевшей от цифр и чужих проблем, и единственным светлым пятном был Риндо, молчаливо подтверждающий своим присутствием, что в этом безумном мире есть хоть что-то постоянное. Но на пятый день он таки вырвал для них обоих выходной. Целый день, проведенный с братом. Просто существование. И лишь к ночи, когда город зажег свои огни, в его сознании всплыла назойливая мысль, которую он откладывал все эти дни. Новая игрушка. Запертая в клетке и, должно быть, изрядно поднадоевшая самой себе. – Рин, я поеду покатаюсь. Не жди меня, ложись спать, — бросил он уже на выходе, натягивая куртку. – Опять до утра? Тебе не надоело? — Риндо даже не поднял глаз от книги. Его голос был ровным, но в нем читалось привычное легкое раздражение. –Глупый вопрос. Ты же знаешь, — Ран закатил глаза, с наслаждением беря в руки шлем. Этот ритуал был священнодействием. – Да-да, вали уже. Его смех прозвучал легко и искренне, когда он захлопнул за собой дверь. А потом... потом была свобода. Чистая, опьяняющая, обжигающая. Ветер, бьющий в лицо даже сквозь щель шлема. Оглушительный фонк, заполняющий сознание и вытесняющий все мысли. Рев мотора, отдающийся вибрацией в костях, и огни города, сливающиеся в сверкающие реки. В эти моменты он был не боссом, не убийцей, не старшим братом. Он был просто стихией, скоростью, силой. И он тайно, по-детски жаждал, чтобы это длилось вечно. Но вечность — понятие растяжимое. Уже через час безумной гонки по ночным магистралям он плавно затормозил у ничем не примечательного отеля в спокойном районе. Это было одно из его мест — не роскошных, не броских, а идеальных для того, чтобы что-то (или кого-то) спрятать. Сняв шлем, он оставил его на мотоцикле и направился внутрь. Оставаясь только в мотоциклетном комбинезоне. Администратор, кивнув ему с подобострастным страхом, без лишних слов прошептал номер комнаты. Ран даже не поблагодарил. Он шагал по коридору, и на его губах играла легкая, предвкушающая улыбка. Интересно, каким он найдет своего котенка? Сломленным? Озлобленным? Примирившимся с судьбой? Он подошел к двери, не стучась, достал ключ-карту и открыл ее. --- Мицуя. За время отсутствия виновника его заключения, Мицуя успел привыкнуть к компании наедине с собой. Действительно ли это спасение, или же трагичный финал — он запутался. Дни проходили незаметно, словно время перестало существовать после того злополучного вечера, когда ещё казалось, что хуже быть уже не может. Может, для убеждения хватило окончательно свыкнуться с мыслью о том, что он остался в этом мире без единого товарища. Только с подстерегающим его тень Брахмовским псом, способным нагрянуть в его — или уже не его — жизнь в любой момент. И на этот раз держать его на расстоянии, не сталкиваясь лишний раз с напрягающей личностью, как это выходило последние несколько лет, не выйдет. Такаши позабыл такое понятие, как аппетит. Вместе с притупившимися чувствами ушел и голод, напоминая о себе лишь вялостью и недомоганием. Сутки за сутками проходили в механических действиях: сон, больше похожий на глубокое забвение, бесцельная прогулка по окрестностям здания, наблюдение за солнцем, уходящим за горизонт, душ, и так из раза в раз. Мысли о сестрах были обнадеживающими, кажущимися миражом, несбыточными мечтами, слишком далекими отсюда, чтобы немного поднять дух. Прямо сейчас здесь есть только безмолвные стены вместе с мертвенной тишиной, постепенно, но верно сводящей с ума. --- Ран. Дверь бесшумно отъехала, впуская его в залитое искусственным светом пространство. Взгляд, привыкший молниеносно сканировать обстановку, скользнул по кровати, креслу, столу... и не нашел зацепки. Ничего. Ран замер на пороге, как изваяние. Его лицо, секунду назад хранившее следы уличной прохлады и предвкушения, стало абсолютно пустым, маской из плоти и крови. Но за этой маской, в глубине фиалковых глаз, бушевал настоящий ад. Холодная волна непонимания накатила первой — мозг отказывался обрабатывать абсурдность пустого номера. За ней, стремительной и едкой, пришло раздражение, словно его отвлекли от важного дела. А потом, обжигая изнутри, поднялось что-то другое — острое, щемящее чувство, похожее на обиду. Обиду на то, что его игрушка, его личная вещь, осмелилась исчезнуть. И всё это в секунду переплавилось в чистый, концентрированный гнев. – Не понял. Его голос прозвучал тихо, скрипуче, будто давно не использовался. Он сделал шаг внутрь, и дверь автоматически закрылась за его спиной с тихим щелчком, окончательно отрезав путь к отступлению. Тишина в номере была густой, звенящей, насмешливой. Горит свет, на столе стоит нетронутый поднос с едой, а самого главного элемента в этой картине нет. –И где этот ублюдок? Вопрос повис в воздухе, обращенный в никуда. Он медленно прошел вглубь, его взгляд выжигал каждый сантиметр пространства. Может, спрятался? Испугался? Его шаги были бесшумными по мягкому ковру. Он подошел к двери ванной, прислушался. Ничего. Только гул собственной крови в ушах. Такаши не услышал чужого присутствия за дверью, отвыкнув от него в целом, без подозрений выходя из ванной. Рука замирает на полотенце, впитывающей влагу из мокрых волос, когда перед ним возникает чужая фигура. Доли секунды было достаточно, чтобы понять. Въевшаяся в его суть всепоглощающая пустота, наконец, оживает от одного только возникшего чувства — тревога. Мицуя медленно поднимает взгляд, встречаясь со знакомым аметистовым взором, сканирующим его с присущей бестактностью. Такаши леденеет, враждебно оставаясь на месте, не зная, чего теперь ожидать. Голос звучит с несвойственной слабостью от длительного времени молчания. — Ран? — невольно срывается с языка так просто и неразумно. Ран уже было сделал полшага к выходу, чтобы привести в движение всю свою сеть и устроить настоящую охоту, когда дверь ванной бесшумно открылась. И там, в рамке дверного проема, стоял он. Бледный, почти прозрачный, в белом халате, с полотенцем в замершей руке. Мокрые фиолетовые пряди волос липли ко лбу, а в широких глазах читалась такая оглушительная, животная растерянность, что гнев внутри Рана на мгновение застыл, сменившись острым, щекочущим нервы интересом. И все щелкнуло на свои места. Он не сбежал. Он просто... был здесь. Прятался в своей раковине, как настоящий затворник. Мысль о том, что этот некогда гордый человек теперь просто бродит по этим комнатам, как призрак, вызвала у Рана странное, почти нежное чувство собственничества. – Опа, Мииицуя~ котенок, ты что, прячешься от меня?~ — его голос снова обрел ту сладкую, ядовитую певучесть, которую он так любил использовать для своих игр. Он не стал медлить. Плавным, почти танцующим движением он обошел Мицую и вплотную прижался к его спине, ощущая сквозь тонкую ткань халата тепло только что вымытого тела. Грудь Рана уперлась в спину Мицуи, а его руки легли на его плечи, не сжимая, но и не позволяя отстраниться. – Не хорошооо~ — прошептал он прямо в самое ухо, и его дыхание коснулось мокрой кожи. Он чувствовал, как все мышцы под его ладонями напряглись до предела, как замерло дыхание Мицуи. Такаши не пытается отстраниться. Ладони на плечах не удерживают всерьез, что дает возможность развернуться вдруг лицом к лицу. Он грубо толкает Рана в грудь, неожиданно даже для самого себя. Дверь ванной с грохотом окончательно захлопывается от столкнувшейся с ней спиной. Ран даже не сопротивлялся. Он позволил инерции отбросить себя к двери, чувствуя, как дерево с глухим стуком принимает его спину. Удар был ничтожным, но реакция — бесценной. Он смотрел на разъяренное, осунувшееся лицо Такаши, на фиолетовые глаза, полные ненависти и боли, и его собственная улыбка становилась все шире и беззастенчивее. Какой прекрасный, живой огонь. Как приятно, что он еще не совсем погас. — Похоже на то, что я прячусь? – с тихим гортанным звуком сдерживаемой злости вырывается у Такаши. Все отчаяние, накопленное за эти дни, уходит в этот вопрос, пропитанный злобой и обидой. В том числе, на самого себя. — Решил снова порадовать своим присутствием спустя несколько дней, как любезно, — он смотрит снизу вверх сурово, с презрением заглядывая в глаза. — Только я не собираюсь подыгрывать твоему спектаклю. –Котенок, ты чего злой такой, — его голос прозвучал притворно-укоризненно, будто он имел право задавать такие вопросы. — Ругаешься, что я не пришел раньше? Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию, которую Мицуя только что попытался установить. Его взгляд скользнул по бледным чертам, отмечая каждую тень под глазами, каждую напряженную мышцу. –Ну, понимаешь, работа у меня такая. Он снова приблизился, уже вплотную, нарушая все границы личного пространства, и его пальцы мягко, но неумолимо обхватили подбородок Мицуи, заставляя того смотреть ему прямо в глаза. Кожа под его пальцами была прохладной и влажной. Мицуя морщится от приторно-ласкового обращения. Не столько из-за брезгливости, сколько от шока после сказанной притворной сладости в свою сторону из этого гадкого рта. Если можно сделать атмосферу ещё более накалившийся, то Ран с этим без сомнений справлялся. Границы дозволенного у него полностью отсутствуют, и тот об этом нисколько не жалел. –А что, ты разве не скучал по мне, а~? — этот вопрос был шепотом, ядовитым и сладким, предназначенным только для двоих. Ран видел, как смешались гнев, отвращение и что-то еще, более сложное, в глазах Такаши. И это было прекрасно. Это было даже лучше, чем полное подчинение. Чужая кожа была прохладной. От Рана веяло чем-то свежим, навевающим воспоминания о ночной жизни со свистящим в ушах ветром и шумом мотора. Мицуя вдруг почти услышал его. Обжигающая тоска по былым временам оказалась неожиданной в неподходящей для этого ситуации. Придя в себя, Такаши отбросил влажное полотенце в лицо мужчины. Что это? Попытка воздвигнуть стены перед Хайтани, или перед волнующими душу образами, возникшими из-за него? Такаши следовало развеяться после долгого гниения в одиночестве. Он действительно начинал сходить с ума. Отмахивается от его руки и поспешно отворачивается. — Уебок, — только грубо сорвалось с губ, оставляя вопросы без ответа. Он отходит в сторону, делая вид, что внезапно увлекся давно остывшим ужином. Не стоило показывать уязвимую сторону в дальнейшем, но ничего не выйдет, если Хайтани будет в курсе его слабого состояния. Единственной преградой для Рана будет только физически превосходящий его противник. Пока он чувствует превосходство, остается признавать поражение. Это не значит, что Мицуя сдался. Толка в самобичевании и сжирании себя изнутри никакого не будет, и если единственной мотивацией станет устранение едкой ухмылки на лице Рана — так тому и быть. Такаши присаживается на край постели, хватая тарелку и без интереса перебирая содержимое вилкой. Ран сложил руки на груди, наблюдая, как Мицуя отступает к кровати и хватает тарелку с холодной едой. Эта наигранная небрежность, это дрожание вилки в пальцах — все кричало о нервах, о внутренней буре. — Ты говорил, что я буду на тебя работать, — начал Мицуя, придавая тону небрежность. — но ничего не говорил про мои возможности. Сидеть взаперти ведь не входит в мои функции? Мне же… — вилка случайно скрипнула по тарелке с противным звуком. — мне позволено свободно передвигаться по городу? Он прощупывает почву. Оценивает, как много ему вообще позволительно, но спрашивать об этом напрямую невероятно нервирует. Однако, без этого не выяснить возможность выходить за пределы отеля без рисков. Ран не мог сдержать усмешку. Наконец-то начал изучать границы своей клетки. –Котенок, я конечно могу выглядеть жестоким, но я же не изверг, — произнес он, и в его голосе звучала умудренная снисходительность взрослого, объясняющего правила игры ребенку. — конечно тебе можно покидать пределы отеля, но есть одно «но».... Он намеренно сделал паузу, поднимая взгляд и встречаясь с глазами Мицуи. Он видел в них тщательно скрываемое напряжение, слабый проблеск надежды, которую он сейчас будет контролировать. –Ты обязан будешь носить с собой GPS маячок, а еще оставаться на связи 24/7, — вынес он приговор спокойным, не терпящим возражений тоном. Каждое слово было новым витком невидимой узды. Фигура Такаши напряженно замерла после озвученного вердикта. Мир, на крошечное мгновение завертевшийся снова, с трагичным гулом померк. Столкновение с уверенным взглядом, пропитанным расслабленной авторитарностью, обрубило надежду на свободу, не успевшую даже окрепнуть. Возмущение и отрицание такой реальности шумит в висках, прогоняет под кожей холод вместо крови. Каждый его шаг будет известен и управляем, не смотря на фальшивую оболочку вседозволенности. Но Ран перешел к самому главному, и его губы растянулись в хищной, знающей улыбке. – Твоя работа будет заключаться в том,что ты умеешь лучше всего. Он давал ему свободу. Но свободу условную, обернутую в колючую проволоку его тотального контроля. И самое главное — он намеренно оставлял суть его работы загадкой, зная, что эта неопределенность будет гложить Мицую изнутри не меньше, чем любой прямой приказ. Ведь самое страшное — это не знать, что именно от тебя хотят, но понимать, что отказаться ты не в праве. Впервые в жизни Мицуя столкнулся с таким понятием, как контроль. Надежный человек, на которого полагаются без доли сомнения, не должен был ощутить подобного. Только если он принадлежит самому себе. А Такаши — иронично и смешно — последний, кому он теперь может принадлежать. Последние слова остались в воздухе тяжелой интригой, не обещающей ничего хорошего. Пальцы белеют, с силой сжимая металл под ними. Перед глазами огромной пастью развернулась пугающе черная пропасть, захватывая сознание. На языке почти чувствуется горьковатый пепельный привкус гари. И Ран аккуратно, бережно подталкивает его к этой взывающей пропасти. Сколько секунд хватит, чтобы оказаться рядом и вонзить в чужое горло тонкие зубчики — нездорово пробегает шальная мысль. Мицуя моргает, отгоняя наваждение. Мысли все больше напоминали чужие, ведь эти руки никогда бы не решились отобрать чужую жизнь, но можно ли им теперь доверять больше, чем человеку перед ним.