Аметистовые оковы

Неприятное обращение режет уши своей сладостью, совершенно не подходящей происходящему. Далеко не физическая боль сковала грудную клетку колючей проволокой, мешая дышать от горестного осознания. Доведя и без того опустошенное тело, исчерпавшее свой лимит, до дрожи. Хаккая уже не спасти. Издевательский самоуверенный тон поселяет внутри горячий гнев. Несправедливость в неравенстве сил совершенно не волнует Рана, а напротив, подпитывает доводить жертву до состояния полной безнадежности. У него полностью отсутствует чувство такта. Мицуя ошибся в своих расчетах, предполагая, что Хаккай нашел бы его раньше кого-то из прислужников Майки. Конечно же, конечно Хайтани Ран добрался быстрее остальных. Постоянно впереди, всегда рыщет по следам, настигает раздражающе быстро и подозрительно близко дышит в затылок. Каким-то образом ему удалось обнаружить Такаши так рано, не смотря на извилистые пути побега. Погрешность в расчетах под именем великолепного монстра Брахмы. Вот и все, это конец. На этой ноте можно было театрально поднять руки и сдаться в сети врага. Заворачивайте шарманку, провожайте гостей, потому что представление уже окончено и счастливого финала здесь не будет. Но Мицуя не хотел сдаваться так быстро. У него ещё было, ради кого держаться, хотя мысль о родных сестренках в связи с чередой обрушенных надежд уже не казалась такой реалистично светлой. Самое главное — они не в городе, тщательно припрятаны от преступного мира. Вовремя были оборваны все связи во избежании рисков. Возможности Такаши сейчас ограничены стоящей перед ним живой стеной и этим дулом, уперевшимся в лоб. И все же ещё хотелось побороться. Показать напоследок свой дух. Может, тогда умирать будет не так позорно. — Я ведь уже забыл, какая ты сволочь, — хрипло вырывается вместе с сухой безысходной усмешкой. Мицуя не отступает, не смотря на предательскую дрожь в ногах. Он не надеется ни на себя, ни на людей в баре, которым все равно на чужую жизнь, лишь бы самим целыми остаться. Были только Такаши, Ран, и невысказанные обиды. Дальнейшие действия можно было назвать простыми инстинктами, ведь тело годами привыкло бороться до последнего. Выверенным движением Такаши отбивает вооруженную руку в сторону. Затем рывок вперед, оказываясь прямо перед бывшим союзником, чтобы замахнуться и ударить в лицо. Получается смазано, неуклюже, без реального урона. Раненная рука противно ноет, но адреналин не дает сосредоточиться на таких мелочах. Зато кольцо на пальце задевает чужое лицо, на идеальных чертах оставляя выделяющуюся царапину. Бусинки крови на фарфоровой коже хотя бы немного, но утешили израненную душу. Мгновение назад Ран наслаждался предсмертной агонией своей добычи, этим сладким коктейлем из страха и отчаяния в глазах Мицуи. И тут — это. Жалкий, отчаянный бросок раненого зверя. Ран инстинктивно отшатнулся, но не достаточно быстро — тупой удар все же достиг цели. Острая, жгучая полоса боли прочертила по его щеке. Он сделал шаг назад, и веселье, игравшее на его лице, исчезло, словно его сдуло ледяным ветром. Свободной рукой он коснулся поврежденной кожи, и пальцы встретили теплые капли крови. Его собственная кровь. В воздухе повисла тишина, густая и звенящая, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Мицуи. Взгляд Рана, тяжелый и бездонный, медленно поднялся с окровавленных пальцев на лицо того, кто посмел его коснуться. – А точно.... котенок царапается... — прошептал он тихо, и в этой тишине его голос прозвучал зловеще спокойно, как шелест змеиной кожи. Мысль пустить пулю прямо в его лоб была первым и самым логичным импульсом. Чисто, быстро, по-деловому. Но это было бы слишком милостиво. Слишком просто для того, кто осмелился оставить на нем отметину. Гнев, холодный и концентрированный, закипел в его жилах, требуя более изощренного ответа. Он снова поднял пистолет, но на сей раз дуло было направлено не в голову, а в здоровое плечо Мицуи. Без колебаний, с почти механической точностью, он нажал на курок. Оглушительный грохот выстрела врезался в стены тесного помещения, оглушая, заполняя собой все пространство. Ран не стал ждать, пока боль дойдет до сознания его жертвы, пока та осознает произошедшее. Его рука, быстрая как молния, впилась в горло Мицуи. Железная хватка. Не вырвется. Он с силой втолкнул его обратно в кабинку, и тело Такаши с глухим стуком ударилось о стену. Тут же, не давая опомниться, он с силой прижал еще теплое дуло пистолета к его горлу, прямо в яремную впадину. Мицуя не успевает понять, когда пространство искажается от болезненной вспышки. Выстрел оглушает, отражаясь от стен резким гулом, когда плечо пробивает пулей. Он рефлекторно зажимает рану, чувствуя тепло собственной крови, пока изо рта вырывается не собственный — чужой в своей надрывности стон, сразу же перекрытый цепкой хваткой на шее Бешенство, дикое, животное, плясало в глазах Хайтани. Оно не было игривым или притворным. Это была первобытная ярость хищника, которого оцарапали. –Не забывайся, Такаши, — прорычал он, приблизив свое лицо к лицу Мицуи так близко, что их носы почти соприкоснулись. Его запах, с примесью терпких духов и едкого запаха пороха, обжигал кожу опонента. — Я могу как убить тебя, так и спасти. Не порть мне настроение своими выходками, котенок. Каждое слово было отчеканено из льда и стали. Он не просто угрожал. Он демонстрировал абсолютную власть. Власть причинять боль, но не убивать. Власть даровать жизнь, но делать ее невыносимой. Такаши поднимает озлобленный взгляд, не стыдясь за влагу на ресницах, за презрение, бьющееся на дне фиалковых радужек. Даже будучи в этом унизительном положении, когда ноги уже едва держат, он предпочитает стоять до конца. — Иди к черту. Послать Рана сейчас было опаснее, чем получить исцеляющую смерть от пистолета в чужой руке. Такаши всего лишь хотел бы остаться сильным и стойким, даже в самой тяжелой ситуации, но он задыхается и не смотря на свой язык, хочет только одного — чтобы страдания, наконец-то, закончились. Надо же, в конце концов он всего лишь обычный человек, имеющий право на желание жить. На желание избавиться от боли, всего-то. Он сдерживает смех, чтобы это не переросло в истерику. Это будет лишним и сейчас не нужно ни ему, ни Рану, самолюбие которого только потешится от чужого отчаяния. Слова «Иди к черту» прозвучали жалко и бессильно, как последний выдох умирающего. Не вызов, а констатация. Ран не злился. Напротив, он чувствовал холодное, полное удовлетворение. Дерзкий котенок был сломлен. Превращен в побитую, дрожащую собаку, которая лишь скалила зубы, уже не способные укусить. Его взгляд, медленный и оценивающий, скользнул по всей фигуре Мицуи: залитое потом и страданием лицо, окровавленное плечо, дрожь в коленях, едва удерживающих его на ногах. И в этот миг, глубоко в подкорке, шевельнулось что-то неприятное и знакомое — что-то вроде жалости. Смутное воспоминание о том, что когда-то этот парень был силен, дерзок и почти что... интересен. Но Ран тут же, с привычной легкостью, затолкал это чувство в самый темный угол своей души и захлопнул крышку. Жалость была слабостью, а слабость в его мире была смертным приговором. Вместо этого он тихо хмыкнул, и его железная хватка на горле Мицуи чуть ослабла, не отпуская, но давая возможность сделать тот самый глоток воздуха, который становится таким сладким на грани гипоксии. – Жить хочешь? — спросил он вдруг, нарочито выделив второе слово. Его голос потерял яростные нотки, став почти деловым, заинтересованным.–Хочешь сестер увидеть? Этот вопрос возник не из милосердия, а из внезапной практической мысли. Убить его сейчас было бы просто. Как раздавить таракана. Но что, если эта сломленная собака может быть полезна? Майки требовал его смерти, но Ран всегда руководствовался собственными интересами. Может, в этом унижении и отчаянии таилась какая-то выгода? Возможность манипулировать? Или просто забавно будет посмотреть, на что готов пойти этот гордый Такаши, чтобы купить себе еще несколько минут жизни? Мицуя же взглянул на Рана иначе. Слепая враждебность померкла, оставляя долю ещё неосознанной надежды, хотя он не должен клюнуть на очевидную удочку. Не имеет права дать себе вновь призрачную веру, обретая какой-то смысл дышать дальше. Но конечно, он хочет. Ужасно хочет увидеть их снова, страшась даже больше, чем потерять собственную жизнь, что никогда больше не услышит их голос. И как бы не было иронично, для этого ему придется сделать только одно — остаться в живых. Хочется усмехнуться и одновременно с этим давиться слезами от такого простого в своей постановке вопроса. Боль даже притупляется от смысла заданного, только вот это не облегчает ситуацию, буквально поставив перед выбором — жить, или умереть. Ран озвучивает глупые вопросы, по какой-то причине все равно отозвавшиеся внутри призрачным бликом света среди стресса и бессилия. Мицуя облизывает пересохшие губы. В груди что-то всколыхнулось до боли, толкая на такой же простой ответ: — Хочу, — вырывается едва не хрипом. Ран тихо хмыкнул, не в силах скрыть легкую усмешку. Да, на такую удочку клюнул бы кто угодно. Даже он сам. Ради Риндо. У каждого есть свое слабое место, и он только что нашел его у Мицуи. Он отстранился на шаг, выходя из кабинки в проход, разрывая напряженную близость, которая давила сильнее, чем дуло пистолета. Теперь между ними была дистанция, и эта дистанция подчеркивала новый статус-кво: не палач и жертва, а хозяин и его собственность. –Значит, слушай внимательно. Его голос стал сухим и деловым, лишенным всякой слащавой игривости. Он достал из внутреннего кармана пиджака визитку и, не глядя, протянул ее Мицуе. Взгляд Рана был устремлен куда-то в сторону выхода, будто он уже мысленно решал следующие задачи. –Ты сейчас поедешь по этому адресу, — он легким движением пальца указал на напечатанный текст. — Останешься там, залижешь свои раны и не будешь никуда дергаться, ясно? Он позволил паузе повиснуть, давая инструкции утопиться в сознании. –Я сообщу Майки, что убил тебя. Вот она, суть предложения, от которого нельзя отказаться. Смерть при жизни. Исчезновение. Предательство того, кому он когда-то служил, ради призрачного шанса на будущее. –Будешь работать на меня. — его голос на мгновение вновь обрел стальную твердость. — Никто не имеет права отдавать тебе приказы, кто бы это ни был. Он, наконец, повернул голову и посмотрел на Мицую. Взгляд был холодным, сканирующим, лишенным всякой жалости. Осознание медленно формировалось в плотной гуще внутри черепной коробки. Мицуя слушал Рана сквозь толщу мрачных вод, безжизненно глядя на предоставленную визитку. Она была не просто укрытием от Брахмы и в целом от всего мира — фактом неизбежной принадлежности. – Посмеешь сбежать — второго шанса выжить у тебя не будет. Ран не стал ждать подтверждения или благодарности. Он просто развернулся и сделал шаг к выходу, оставив Мицую одного в зловонии туалета с визиткой в дрожащей руке и сломанной жизнью впереди. Тяжело было поверить в то, что жизнь Такаши, с таким трудом выстроенная силой воли, борьбой и испытаниями, теперь не принадлежит своему владельцу. Отныне ею заправляет человек, имеющий прямое отношение к смерти близких ему людей, спасти которых так и не удалось. На самом деле, в итоге не удалось спасти даже себя. Предатель. Теперь это слово идеально подходит Мицуе. В благочестивости больше не осталось смысла, как и в бесполезной уже борьбе. Звук удаляющихся шагов не принес никакого облегчения. Все еще не закончено. Страдания только начинаются вместе с прозвучавшим от Хайтани вердиктом: «я сообщу Майки, что убил тебя». Вранья в этом не будет, ведь прямо здесь, в затхлой кабинке туалета случайного токийского бара, Такаши Мицуя умер без возможности воскреснуть. --- Запах бензина и ночной прохлады был приятным контрастом после вонючего захолустья. Ран прислонился к капоту своей машины, закурив. Дым, едкий и густой, заполнил легкие, прочищая их от миазмов того паба. Мысль о только что произошедшем вызывала у него не улыбку, а скорее холодную, расчетливую удовлетворенность. Да, это была удачная нажива. Получить такого ценного и сломленного агента прямо из-под носа Майки. Но где-то на задворках сознания, словно назойливая муха, жужжала мысль об опасности. Мицуя не был простой пешкой. Он был зверем в клетке, и клетку эту теперь предстояло охранять ему. «Хотя, кто мне запретит?» — мысленно усмехнулся он, делая последнюю затяжку и бросая окурок под ноги. В этот момент к машине бесшумно подошел Риндо. Ран встретился с ним взглядом, но не сказал ни слова. Нет, эта тайна была слишком ценной, чтобы делиться ею даже с братом. Пока что. Он просто тронулся с места, и машина рванула в ночь, унося их от места преступления и от правды, которая осталась лежать в грязном туалете вместе с каплями крови.