Аметистовые оковы

Дверь отворилась с тихим щелчком, впуская в застойную атмосферу номера порыв уличного воздуха, пахнущий бензином, ночной сыростью и чем-то металлическим — запахом скорости и далеких улиц. Ран не постучал. Он вошел бесшумно, как тень, но на сей раз его молчание было иным — не властным, а уставшим. Он сбросил на пол тяжелую косуху, пахнущую гарью и ветром, и опустился в кресло, откинув голову на спинку с глухим выдохом, в котором читалось небывалое истощение. В последнее время эти визиты стали для него чем-то вроде пристанища. Не проверкой собственности, не рабочим отчетом, а странным, искаженным отдыхом. Здесь, в этой тихой комнате с ее приглушенным светом и застывшим временем, не нужно было быть боссом «Бонтена», острым как бритва и холодным как лед. Здесь можно было просто быть. Игрушка? Нет. Слишком простое слово. Перед ним был сложный, поврежденный механизм, человек на краю, упрямо цепляющийся за обломки своего «я», и Ран с каким-то одержимым упорством пытался не дать ему сорваться в окончательный распад. В этом была своя, извращенная цель. Его взгляд, обычно быстрый и оценивающий, сейчас был тяжелым и медленным. Он нашел фигуру Мицуи, неподвижно сидящую на диване, и остановился на ней. Он не просто смотрел — он изучал. Отмечал, как свет падает на острые скулы, как тени легли под глазами, глубже, чем неделю назад. Но в этой бледности, в этой истощенной собранности была хрупкая, надломленная красота. Красота вещи, прошедшей через огонь и еще не рассыпавшейся в пепел. И он любовался. Тихо, почти неприлично, как любуются редким, умирающим цветком, зная, что завтра его не станет. Он не сломался. До сих пор. Удивительно упрямый. В нем все еще горит этот огонек, просто он спрятался очень глубоко. Интересно, сколько еще продержится? Смотреть на него... спокойно. Никто не ждет решений. Просто тишина. Его тишина. Она другая. Напряженная. Как струна. Если тронуть — зазвенит. Может, болью. Может, ненавистью. Но зазвенит. И это... лучше, чем ничего. Прошло несколько минут. Мицуя, привыкший уже к этим молчаливым вторжениям, наконец поднял взгляд. И замер. Он привык видеть Рана собранным, отточенным, безупречным в своей хищной элегантности. То, что он увидел сейчас, было сломом этого образа. Одежда была мятая, на темной ткани куртки у ворота алели запекшиеся капли — кровь. Чья? Его? Чья-то еще? Вопрос возник сам собой, острый и нежелательный. Но глаза цеплялись за детали, не желая верить. Костяшки на его правой руке, лежащей на подлокотнике, были содраны в мясо, распухшие и покрытые коркой запекшейся крови. И самое яркое, самое несовместимое — от виска, по скуле и ниже к линии подбородка тянулся тонкий, сухой, темно-бордовый след. След, который оставляет кровь, когда ее не вытирают, а она стекает сама, медленно засыхая и стягивая кожу. След, которому, если судить по всему, было не больше часа. «Он... избит? Нет. Он дрался.» Яростно. Отчаянно, как всегда. Кто-то сумел подобраться так близко? В груди что-то екнуло — не жалость, а что-то острое и тревожное, похожее на осознание хрупкости. Эта кровь на его лице... она была свежей. Она текла. Он был уязвим. Всего несколько сантиметров, и... Мысль обрывалась, не смея сформироваться. Сейчас перед ним сидел просто человек. Уставший, избитый, с кровью на лице. И этот образ разрушал все прежние представления, сеял смутную, опасную тревогу. Если его можно ранить, значит, его можно и убить. И что тогда будет с ним, Мицуей? Защитник, тюремщик, единственная константа в его новом аду — оказался смертен. И от этой мысли становилось не по себе. Тишина становилась невыносимой. Она была густой, липкой, пропитанной запахом чужой крови и усталости. Он поднялся с дивана. Движение было резким, почти неосознанным. Звук его шагов по ковру казался оглушительным в этой гробовой тишине. – Что случилось? – его собственный голос прозвучал непривычно громко. Ран медленно повернул голову. В его фиалковых глазах, обычно полных насмешки или ледяной ярости, плавало недоумение, приглушенное болью и усталостью. Такой реакции он не ожидал. Он надеялся просто посидеть в тишине, пока не утихнет давящая головная боль и не пройдет легкое головокружение, затуманивающее сознание. Потом — доехать до дома, смыть с себя эту ночь под струями горячего душа и отключиться как минимум на сутки, чтобы забыть. Это была зачистка. Группа наемников, которых считали элитой, решила оспорить влияние Бонтена на одной из заброшенных фабрик. Все пошло не по плану. Засада. Риндо в другой части города, пришлось справляться в одиночку. Один из них, огромный детина с монтировкой, сумел подобраться вплотную. Удар по голове оглушил, на мгновение погасив зрение. Потом — яростная, грязная давка на бетонном полу, в пыли и осколках кирпича. Удар в кадык, который Ран еле успел смягчить, но который теперь отдавался огненной болью при каждом глотке. Он справился. Оставил их всех там, в темноте, в тишине. Но цена оказалась неприятно высокой. – Ничего существенного, – голос Рана прозвучал приглушенно и хрипло. В нем не было привычной звонкости или сладкой притворности. Хрипота была настоящей, прорезанной криком и тем самым ударом, о котором знал только он. – Мелкие шавки зарычали громче обычного. Пришлось… успокоить. Мицуя уже стоял рядом. Он не спрашивал разрешения. Его взгляд, суровый и сосредоточенный, скользил по лицу Рана, по разбитым костяшкам. Он видел все вблизи: глубокую царапину на виске, от которой и тянулся тот самый след, отечность на скуле, темно-багровые ссадины на руках. И он думал. Думал не «как ему помочь», а «что нужно сделать, чтобы убрать это». Чтобы стереть эти следы слабости, это напоминание о том, что Ран — всего лишь человек. Потому что видеть его таким… это ломало внутреннюю картину мира. Это заставляло чувствовать что-то неправильное, сложное, чего он не хотел и не мог допустить. – Сиди, – бросил Мицуя, и его тон был не приказом, а констатацией необходимости. Он развернулся и направился в ванную за аптечкой. Его шаги были твердыми, будто он нашел себе новую, временную цель. Ран не сопротивлялся. Он снова откинул голову на спинку кресла, прикрыв глаза. Голова раскалывалась. – И много их было, этих шавок? – донесся из ванной комнаты голос Мицуи, пока тот рылся в шкафчике. Ран тихо хрипло рассмеялся, и смех перешел в короткий болезненный кашель. –Достаточно, чтобы испортить вечер. И пиджак. Жалко пиджак. Он слышал, как Мицуя возвращается, слышал звон стеклянных пузырьков и шелест упаковок. Он не открывал глаз. Было странно. Непривычно. Кто-то другой брал на себя инициативу. Кто-то, кого он сам загнал в эту клетку. И в этом была какая-то извращенная, горькая ирония и… облегчение. Мицуя вернулся с белой пластиковой коробкой в руках. Он поставил ее на низкий столик рядом с креслом с таким видом, будто готовился к привычной, хоть и неприятной процедуре. Щелчок защелок прозвучал как выстрел в тишине. – Голова кружится? – спросил он, доставая антисептик и стерильные салфетки. Его вопросы были лишены сочувствия, скорее напоминали диагностику механизма. Ран, не открывая глаз, мотнул головой, но тут же замер, сжавшись от резкой боли. –Немного. Били по башке. Трубой, кажется. «Значит, не уличная драка. Организованное нападение. Кто-то посмел? Кто-то смог?» Эта мысль снова вызвала холодную волну тревоги. Его мир, вся эта уродливая конструкция, держалась на силе Рана. Если она дала трещину… – Держись, – предупредил Мицуя коротко, прежде чем прикоснуться пропитанной антисептиком салфеткой к рассеченному виску. Ран резко дернулся, его пальцы впились в подлокотники кресла. Шипение раны было единственным звуком, который он издал. Дыхание его на мгновение перехватило. – Молчишь? – проворчал Мицуя, продолжая обрабатывать ссадину с неожиданной аккуратностью. – Обычно не умолкаешь. – Горло… болит, – с трудом выдавил Ран, его хриплый голос звучал приглушенно и раздраженно. Говорить было больно. Больно и унизительно. Мицуя лишь хмыкнул. Он видел, как напряглись мышцы шеи Рана, когда тот говорил. Удар в кадык. Опыт уличных драк подсказывал последствия. Он закончил с виском и перешел к рукам. Взял другую салфетку, начал осторожно очищать разбитые костяшки. Кровь уже запеклась, прилипая к коже. – Эти «шавки»… Они были из той же конторы, что и бухгалтер? – спросил Мицуя, не глядя на него, сосредоточившись на работе. Ран снова попытался усмехнуться, но получился лишь болезненный выдох. –Нет. Те… тише воды. Эти… громче. И глупее. – Он помолчал, глотая воздух. – Спасибо, кстати. За того… бухгалтера. Данные пригодились. Выбили из них долг с процентами. « Значит, моя «чистая» работа привела к этому? К тому, что кого-то избили? Или того бухгалтера?» Он почувствовал привкус тошноты. Но руки его не дрогнули. Он нанес мазь на ссадины и начал бинтовать кисть, движения были уверенными, почти профессиональными. Это отвлекало. От собственных мыслей, от чужой боли, от странности происходящего. Ран наблюдал за ним сквозь прищуренные веки. Было дико видеть эти руки — руки, которые он сломал и подчинил, — теперь ухаживающие за его собственными ранами. В этом был какой-то извращенный баланс. Он не чувствовал себя уязвимым. Скорее… интересующимся. Как будто его эксперимент давал неожиданные результаты. – Где научился? – прохрипел он, глядя на аккуратно ложащийся бинт. – В «Свастике», – коротко бросил Мицуя, закрепляя конец. – Кого-то нужно было латать после драк. Чаще всего себя. – Он перешел ко второй руке. – Ты не из легких пациентов. – А ты… не из легких сиделок, – парировал Ран, и в его хрипом голосе снова проскользнули нотки привычной насмешки. Мицуя не ответил. Он закончил бинтовать вторую руку и отступил на шаг, оценивая свою работу. След крови на лице был стерт, раны обработаны, руки забинтованы. Теперь Ран снова выглядел как слегка потрепанный, но контролирующий ситуацию босс, а не как человек, только что избежавший серьезной опасности. – Все, – сказал Мицуя, отворачиваясь и начиная убирать аптечку. – Можешь ехать домой. Подняться с кресла далось нелегко — комната на мгновение поплыла перед глазами, заставив его схватиться за спинку. Но Ран не хотел уходить. Не сейчас. Не таким — обласканным, перевязанным и отправленным восвояси. Он подошел к Мицуе сзади, пока тот убирал аптечку. Движение было лишено привычной хищной грации, скорее вымученным. И прежде чем Мицуя успел отреагировать, Ран опустил голову ему на плечо, уткнувшись лбом в жесткую ткань толстовки. Голос его прозвучал приглушенно, прямо у самого уха, но без прежней ядовитой интимности. Это было усталое бормотание. –Голова... все еще не варит. – Он попытался вытянуть шею, чтобы поймать взгляд Мицуи, и странное облегчение растеклось по лицу, когда мышцы горла ослабли. – Говорить так... немного легче. Мицуя замер. Дыхание застряло где-то в груди. Вес чужой головы на своем плече, тепло, просачивающееся сквозь ткань, хриплый шепот в сантиметре от уха — все это было настолько неожиданно, так выбивалось из всех возможных сценариев, что мыслей не оставалось вовсе. Только ощущения: тяжесть, жар, запах крови и пота, смешавшийся с резким ароматом антисептика. – Ты... – начал он и замолчал, не зная, что сказать. С ума сошел? Свихнулся? Но в его голосе не было ни гнева, ни отвращения. Лишь ошеломление. Ран, почувствовав напряжение в мышцах под щекой, слабо хмыкнул. –Пугаешься? Я не кусаюсь... – Он снова помолчал, будто собираясь с силами. – Спасибо... Без повязки... на мотоцикле больно было бы. «Как всегда. Использует мою... что? Свою слабость? Какую слабость?» Но протест не приходил. Вместо него пришло странное, тягучее понимание: этот человек, положивший голову ему на плечо, был реальным. Из плоти и крови. И его кровь он только что стирал с его же кожи. И это знание переворачивало все с ног на голову. – Тебе нужно не на мотоцикле ехать, а к врачу, – наконец выдавил Мицуя, глядя прямо перед собой. Его собственный голос прозвучал неестественно глухо. – Врачи... задают вопросы, – устало прошептал Ран, слегка поворачивая голову, чтобы щекой прижаться к плечу. Казалось, это положение доставляло ему физическое облегчение. – А у меня... нет на них ответов. Он закрыл глаза, позволяя тишине и странному покою этого угла окутать себя. Но этому не суждено было продлится долго. Легкое движение плеч, и тепло ушло. Мицуя высвободился с той же тихой решимостью, с какой бинтовал его раны. Он не оттолкнул, не дернулся резко. Просто… устранился. Словно закрыл невидимую дверь, в которую Ран на мгновение заглянул. – Сиди. Я вернусь, – голос Мицуи был ровным, безразличным, как у медбрата, констатирующего факт. Он не оглядываясь вышел из комнаты, оставив за собой звенящую тишину. Ран понял. Понял всё. Почему его сторонятся, почему отшатываются. Он был носителем хаоса, боли и крови. Он принес всё это сюда, в этот хрупкий мирок, который сам же и создал. Он — ядовитый источник, и никакие перевязки не могли этого изменить. Но понимание не заглушило острой, едкой горечи, подступившей к горлу. Она была горче дыма и жгуче раны на виске. Он послушно, почти механически, опустился в кресло. Пружины жалобно вздохнули. Глаза сами закрылись, пытаясь отгородиться от давящего одиночества. Но без присутствия Мицуи — без его сдержанного дыхания, без ощущения его сосредоточенного внимания — тишина в комнате изменилась. Из нейтральной она стала тяжелой, густой, как сироп. Она давила на виски, наваливалась на веки. И боль, притихшая было, вернулась с утроенной силой. В висках застучал набат, каждая пульсация отзывалась огненной волной в черепе. Тошнота подкатила к горлу — не от сотрясения, а от внезапного, оглушительного осознания собственного состояния. «Идиот. Он ненавидит тебя. Боится. И правильно делает. Ты бы на его месте сделал то же самое. Хуже. Ты…» Мысль оборвалась. Стало противно. Противно до тошноты от этой всей ситуации, от собственной уязвимости, от этой унизительной потребности в чьем-то присутствии, которая грызла изнутри сильнее любой физической боли. Он сжал забинтованные кулаки, и тупая боль в костяшках хоть как-то отвлекла от гудящей пустоты в голове. Дверь открылась беззвучно. Сначала в комнату вернулся запах — свежий, травяной, с легкой горчинкой полыни и мятной прохладой. И только потом в дверном проеме возник Мицуя с небольшим подносом в руках. На нем стояли две простые керамические кружки, от которых поднимался легкий пар. Он молча поставил поднос на столик рядом с креслом. Движения его были точными, лишенными суеты. Одну кружку он оставил себе, другую — поставил в пределах досягаемости Рана. – Пей, – сказал он коротко, опускаясь на диван напротив. – Там ромашка и мята. Должно помочь с тошнотой. Ран медленно открыл глаза. Его взгляд скользнул по подносу, по кружке, по непроницаемому лицу Мицуи. Горечь внутри тут же отступила, сменяясь волной странного, почти болезненного облегчения. Он не ушел. Он не просто вернулся. Он принес чай. Осторожно, чтобы не расплескать, он взял свою кружку. Тепло приятно обожгло забинтованные ладони. – Сахар? – хрипло поинтересовался Ран, заглядывая в темную жидкость. – Без сахара, – ответил Мицуя, делая небольшой глоток из своей кружки. – С ним хуже засыпается. А тебе, похоже, нужно отоспаться. Ран тихо фыркнул, но не стал спорить. Он поднес кружку к губам и сделал медленный, осторожный глоток. Горячий травяной настой обжег язык, но, спускаясь по горлу, смягчил боль и унял подкатывающую тошноту. Он закрыл глаза, наслаждаясь ощущением. – Спасибо, – снова прошептал он, на этот раз глядя на Мицую поверх края кружки. Тот лишь кивнул, отводя взгляд. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была иной — не давящей, а скорее уставшей, разделенной между двумя людьми, которые не знали, что сказать друг другу. – Руки… – начал Ран, переведя взгляд на свои забинтованные кисти. – Не ожидал, что умеешь так аккуратно. – Приходилось, – Мицуя отпил еще чаю. Его пальцы тоже обхватили теплую керамику, будто ища в ней опору. – В «Свастике» не до больниц было. Всех самих себя латали. – Манджиро тоже? – не удержался Ран. Ему вдруг захотелось услышать его голос, узнать что-то, что не было связано с болью и долгом. Мицуя на мгновение замер. Тень пробежала по его лицу. –Его… чаще всего, – он ответил тихо. – Он всегда лез первым. И выходил последним. Они снова замолчали. Каждый ушел в свои воспоминания. О прошлом, которое было мертво. О настоящем, которое было хрупким и непонятным. Ран допил свой чай до дна и поставил пустую кружку на поднос. Тепло разлилось по телу, боль в голове притупилась до терпимой тяжести. – Ладно, – он с усилием поднялся на ноги, на этот раз более устойчиво. – Теперь, наверное, доеду. Мицуя не стал его останавливать. Он лишь молча наблюдал, как Ран надевает свою потрепанную косуху. – Приходи завтра, – неожиданно для себя сказал Мицуя, все еще глядя в свою почти полную кружку. – Сменить повязки. Если, конечно, снова не полезешь в драку. Ран остановился у двери и обернулся. На его усталом лице впервые за этот вечер появилось что-то, отдаленно напоминающее настоящую, не ядовитую улыбку. – Постараюсь, – сказал он, и его хриплый голос прозвучал почти мягко. – Спокойной ночи, Такаши. И вышел. На этот раз тишина, оставшаяся после него, не была пустой. Она была наполнена запахом травяного чая и невысказанными словами, повисшими в воздухе между ними.