Аметистовые оковы

Спустя какое-то время они доехали до первоначально запланированного пункта. Круглосуточный торговый центр встретил их ядовито-ярким светом, какофонией вывесок и непривычным гулом голосов. В такой поздний час здесь в основном прогуливались парочки, погруженные в свой узкий мирок. Такаши успел отвыкнуть от такого скопления людей. Он инстинктивно кутался в свою потрепанную куртку, скрывая голый торс и выступающие из-под ткани края повязок. Чувствовал он себя не в своей тарелке — выброшенным на чужой, слишком яркий берег. – Классика мне уже не понадобится, — тихо проговорил он, глядя на витрины. Намек был ясен: он отрезан от «Токийской свастики», как ампутированная конечность, где была обязательна определенная форма. — Поэтому мне хватит чего-то простого. И недорогого, — навязчиво добавил внутренний голос, но вслух Мицуя этого не произнес. Его взгляд скользил по витринам и вдруг зацепился за манекен в одном из бутиков. Темно-серый костюм с тончайшей полоской, безупречный крой, дорогая ткань, лоснящаяся под искусственным светом. Он был сшит так, что подчеркивал бы стройность и остатки аристократичной осанки, не убитой даже улицами. Брюки с идеальной стрелкой, которую Мицуя всегда ценил, отливали глубоким графитом. И в тот же миг его за запястье схватила твердая рука. –Пойдем, — коротко бросил Ран, уже увлекая его к входу в бутик. Поражало это странное совпадение — или то, насколько хорошо Ран уже читал его вкус. Внутри царила стерильная, дорогая тишина. Девушка-консультант оценила их беглым, профессиональным взглядом. Ее глаза скользнули по мотоциклетному комбинезону Рана и потрепанной куртке Мицуи, и в них мелькнуло то самое, хорошо знакомое Рану снисхождение. Ее тихий, вежливый выдох прозвучал громче любого оскорбления. – Это коллекционная модель, — произнесла она, и в голосе зазвучала легкая, замаскированная под заботу, насмешка. — Вы уверены, что хотите именно ее? Я могу предложить вам более… бюджетные варианты. До этого момента Ран лишь рассматривал костюм как интересную идею. Но теперь его лицо исказила гримаса холодной ярости. Легкая улыбка исчезла, взгляд стал острым, как скальпель. – Знаете, — его голос прозвучал тихо, но с таким ледяным давлением, что у консультантки дрогнули веки, — я внезапно очень уверен. Более того, — он сделал шаг вперед, и его аура внезапно заполнила все пространство бутика, — мой друг примерит этот костюм. Прямо сейчас. И если он сядет на него так, как я предполагаю, мы его берем. Все остальные «варианты» можете оставить для тех, кому они действительно подходят. Мицуя, стоя за его спиной, с трудом сдерживал усмешку. Вместо этого на его лице появилась мягкая, почти примирительная улыбка, обращенная к консультантке, которая уже начала понимать масштаб своей ошибки. – Вы его слышали, — добавил Мицуя с театральным спокойствием, легонько похлопывая Рана по плечу. — Мы примерим костюм, будьте добры. Прикосновение руки к его плечу стало неожиданным электрическим разрядом. Ран едва сдержал вздрагивание, все его существо на мгновение застыло. Это был не страх, а шок от нарушения негласной дистанции, которую он сам же и устанавливал. И это исходило от Мицуи — того, кто еще недавно смотрел на него с ненавистью. Он тут же аккуратно отвлек Рана, направляя его в сторону примерочных, и, понизив голос так, чтобы слышал только он, произнес: – У тебя хороший вкус. Мне тоже приглянулся этот костюм. И он точно стоил того, чтобы стереть это выражение с ее лица. В его словах не было лести. Лишь констатация факта и легкое, общее для них обоих, чувство удовлетворения от того, как была разрушена стена чужого высокомерия. Ран, обычно контролирующий каждое движение, на секунду потерял равновесие, позволив увлечь себя. Это была не физическая слабость, а паралич воли, вызванный чистым изумлением. И тихий голос, прозвучавший так близко. Похвала. Согласие. Не просто пассивное принятие, а активное соучастие в его гневе, разделенное понимание. Эти слова отозвались внутри странным, глубоким теплом, которое растеклось по жилам. Он уставился на Мицую широко раскрытыми глазами, несколько раз моргнул, ощущая, как уши наливаются жаром. Это было настолько ново, настолько... приятно, что он на мгновение забыл, как дышать. Его защитные механизмы сработали почти мгновенно. Он резко отвернулся, маскируя свою растерянность под показное безразличие. – Я не могу позволить, чтобы мои желания ни во что не ставили и предлагали "бюджетные варианты", — выпалил он, и в голосе прозвучала знакомая надменность, но она была бутафорской, ширмой, за которой он прятался. — Этот костюм сшит буквально под тебя. Я не могу пройти мимо. Истинная мысль, промелькнувшая в голове, была куда проще и уязвимее: «Просто ты будешь неотразим в этом наряде». Но произнести это вслух? Ни за что. Это открыло бы дверь в ту самую бурю, которую он тщетно пытался усмирить всю эту ночь. Мицуя покачал головой в ответ на его надменный тон. В этой ситуации его забавляла не только сама сцена, но и та напыщенная уверенность, с которой Ран решал, что для него лучше. Такаши и сам был мастером переговоров и мог бы разрешить этот инцидент иначе. Но тушить чужое, пусть и своеобразное, чувство справедливости было не в его духе. Если уж такая черта имелась у Рана, то, пожалуй, это было их единственным общим качеством. И Такаши был готов его поддержать, кто бы эту самую справедливость ни проявлял. – Сшит буквально под меня? Хах, давай проверим твои слова, — с легкой усмешкой ответил он. В этот момент подошла другая работница, на лице которой застыла подобострастная маска. Она принесла костюм и с отработанной заботой подвесила его на плечики за ширмой примерочной. – Если понадобится помощь — обращайтесь, — произнесла она, стараясь звучать максимально услужливо. Мицуя кивнул и, оставшись наедине с костюмом, погрузился в изучение. Он оделся бы куда быстрее, если бы не проверял швы с профессиональной дотошностью, не забывая оценить состав ткани. Материал был плотным, несминаемым и приятным на ощупь — прекрасное качество. Каждый шов, каждая строчка говорили о мастерстве портного. И в этом не было ничего общего с безликой униформой, которую он носил раньше. Это была вещь, в которой он снова мог почувствовать себя... собой. Когда Мицуя вышел из-за ширмы, Ран замер. Воздух будто вытеснился из легких, оставив лишь звенящую пустоту. Слова «сшит под тебя» оказались не бравадой — они стали фактом, материализовавшимся в безупречных линиях костюма, подчеркивающих каждую линию его фигуры. Это было не просто одеяние — это было возвращение. Возвращение осанки, уверенности, того самого «я», которое, казалось, было навсегда утрачено. Взгляд Рана, обычно насмешливый или оценивающий, стал просто внимающим. Он впитывал картину, чувствуя странное, глубокое удовлетворение, смешанное с чем-то более острым и тревожным. Реальность превзошла все его ожидания. – Хорошо, твоя взяла, – голос Мицуи вывел его из оцепенения. В нем явно проскальзывали нотки восторга, которые тот и не пытался скрыть. – Он замечательный. Такаши поправил лацканы, наслаждаясь приятной фактурой ткани, и оценивающе осмотрел себя в зеркале в полный рост. Затем его взгляд встретился с отражением Рана. – Что скажешь? Последнее слово, как ни крути, за тобой. Ран моргнул, и на его лицо вернулась улыбка — на этот раз не ядовитая, а искренняя, почти ласковая. –Мы его забираем, – отрезал он, и в его голосе не было места обсуждению. Это был приговор, вынесенный самой реальностью. Он подошел ближе, нарушая личное пространство, но на сей раз его движение было лишено агрессии. Он наклонился и положил голову на плечо Мицуи в жесте, который был одновременно и собственническим, и нежным. Его губы оказались в сантиметре от уха. – Тебе очень идет, котенок, – прошептал он, и его голос был тихим, бархатным, предназначенным только для двоих. В этих словах не было насмешки. Была чистая, неподдельная оценка. Это неожиданное вторжение заставило Мицую растерянно застыть. Дыхание перехватило, вытесненное странным сочетанием наглости и благоговения в этом жесте. Была ли это продуманная провокация? Или Ран действовал, повинуясь сиюминутному порыву, даже не осознавая этого? В любом случае, это сработало. По коже пробежали щекочущие мурашки. Мицуя так и не обернулся, лишь неслышно прочистил горло, пытаясь стряхнуть с себя остроту этих слов. Даже надоевшее «котенок» в данном контексте прозвучало почти ласково, но от этого не менее раздражающе — в основном из-за его собственной, столь уязвимой реакции. Затем, так же резко, как и приблизился, Ран отстранился, разрывая мимолетный контакт. Его взгляд снова стал деловым. Он крикнул администратора, ту самую, что теперь старалась выглядеть предельно почтительной. – Простите, помогите нам подобрать еще несколько образов на... моего друга, – произнес он с вежливой, почти светской улыбкой, но в глазах горел новый огонь. Если один костюм произвел такой эффект, он хотел видеть больше. Он хотел, чтобы эта трансформация закрепилась. Чтобы Мицуя снова почувствовал себя собой. Его версией. Из торгового центра они вышли уже под утро. Если бы можно было назвать эту ночь одним словом, «странная» подошло бы лучше всего. И тем не менее, Такаши запомнил её надолго — так же, как и впечатлённая администратор бутика. Им приносили, казалось, бесконечное количество комплектов одежды. В какой-то момент даже творческий энтузиазм Мицуи поугас. Девушка, примерявшая платья у соседней кабинки, всё время бросала на них с Раном восторженные взгляды, задерживаясь подольше, чтобы стать свидетельницей импровизированного модного показа. Когда Ран наконец остался доволен, они вынесли на улицу несколько увесистых пакетов. Мицуя не позволил ему взять большую часть, буквально вырвав пару пакетов из его рук. Упрямство Мицуи вызвало у Рана тяжёлый, почти родительский вздох. Внутри всё сжалось от раздражения, смешанного с чем-то похожим на заботу. «Идиот. Раны ещё не зажили, а он тут геройствует». Но спорить он не стал. Если этот дурак хочет страдать — его право. — Я не ожидал, что ты так заморочишься, — тихо проговорил Мицуя, и в его голосе сквозила неуверенная, но заметная благодарность. Затем добавил уже твёрже: — В долгу не останусь. Слова о долге заставили его фыркнуть. Долг? Какая чушь. — Я не записываю долги, — отрезал он, и в голосе прозвучала лёгкая насмешка над самой идеей. — Считай это инвестицией. Но это была ложь. Голая и наглая. В глубине души он знал, что это не инвестиция. Это были подарки. Чистые, безвозмездные, за которые он никогда и ничего не потребует. Разве что... его самого. Мысль пронзила сознание внезапно и остро, как разряд. Стоп. Что? Он мысленно отшатнулся от этой идеи, как от огня. «С чего это тебя вообще потянуло в эту сторону?» Он попытался списать всё на физиологию, на скуку, на что угодно, лишь бы не признавать странное, тягучее чувство, возникшее где-то глубоко внутри. Они добрались до отеля в гнетущем молчании. Ран молча помог занести пакеты в номер, сбросил их на кровать. Дело было сделано. Можно уходить. Он уже развернулся к выходу, его рука потянулась к ручке двери, но ноги словно вросли в пол. Он застыл на пороге, спиной к комнате и к тому, кто в ней оставался. В горле стоял ком, а в голове — невыносимый шум из обрывков мыслей и нежелательных образов. Он не обернулся. Просто бросил в тишину, тихо, чтобы услышал только тот, кому это предназначалось: — Отдыхай. И тут же, не дожидаясь ответа, вышел, притворив за собой дверь. Он шёл по коридору быстрыми шагами, стараясь заглушить внутренний хаос ритмом шагов. Но эхо того незнакомого чувства — и того, что стояло за ним, — преследовало его. Рассвет был жидким и холодным, словно промокашка, заливавшей кухню бледным, безжизненным светом. Ран бесшумно притворил за собой дверь, ввинчиваясь в тишину квартиры. Воздух был неподвижен и густ, нарушаемый лишь скрипом половицы под его ботинком и шелестом ткани, когда он скидывал на спинку стула свою черную, насквозь пропахшую дымом и чужими духами куртку. Тело ломило от усталости, каждая мышца ныла тупым, знакомым похмельем от бессонной ночи. Мысли слипались в единый ком, и единственным ясным пунктом в этом хаосе была кофемашина, стоящая на столешнице как оазис. Он потянулся к аппарату, и в этот момент память предательски выбросила ему на внутренний экран кадр, яркий и оттого еще более невыносимый: пальцы Мицуи, измазанные в белом соусе, его согнутые суставы, быстрый, почти кошачий жест языка, счищающего каплю с кончика... Он представил, будто всё уже случилось. И всё это — на губы, на подбородок, на вытянутые пальцы Мицуи.... Волна жара, мгновенная и всесокрушающая, ударила ему в пах. Кровь прилила разом, с такой силой, что у него потемнело в глазах, налившаяся плоть упруго отозвалась на шов штанов. — Твою мать... — прошипел он сквозь стиснутые зубы, опуская взгляд на неподобающую, откровенную выпуклость. Голос был хриплым от невысказанного напряжения. — Надо хоть передернуть, а то вообще не дело. С утра с таким не живут. — На кого ты там уже передергиваешь, а, братец? Голос Риндо за спиной прозвучал негромко, но с эффектом разорвавшейся гранаты. Ран вздрогнул всем телом, корпус его дернулся вперед, и он едва не швырнул на пол тяжелую керамическую кружку. В ту же секунду кофемашина оглушительно, будто в насмешку, запищала, выплевывая струйку черного кофе. — Твою мать, Рин, ты чего так пугаешь?! — выкрикнул он, оборачиваясь к младшему брату. В глазах стояли бешеные черные точки от адреналина. Риндо стоял в проеме, прислонившись к косяку, и смотрел на него с хищным, довольным интересом. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, медленно прополз по лицу Рана, задержался на нервно подергивающемся веке, а затем неспешно опустился вниз, к тому самому месту. Младший Хайтани присвистнул, коротко и насмешливо. — Воу, Ран. И на кого это у тебя так? С места в карьер, да? Жар — густой, липкий, сплавленный из стыда и мгновенной ярости — охватил Рана с головой. Он резко, почти грубо, отвернулся, хватая кружку с дымящимся кофе. Жидкость обожгла пальцы, но он этого почти не почувствовал. — Блять, Рин, не заебывай. Неважно. Просто... голова болит. Давно не гулял. Риндо не унимался. С ленивой кошачьей грацией он подошел к холодильнику, достал пачку яблочного сока и, отхлебнув прямо из горлышка, уставился на брата. — Давно не гулял? — он фыркнул. — Братец, так ты вчера чуть ли не до утра мотался. Неужели за всю ночь в Токио не нашлось ни одной теплой дырочки, чтобы снять стресс? Или... — его глаза, узкие и пронзительные, сузились еще больше, — ты уже не на дырочки западаешь? Может, тебе кто-то конкретный снится? Ран сжал кружку так, что костяшки его пальцев побелели, а в висках застучал молоточек. Он чувствовал, как гнев пульсирует в нем в такт этому стуку. — Отстань, Рин. Я сказал. Просто голова забита делами. Бонтен, отели, вся эта хуйня... — О, делами, — передразнил его Риндо, растягивая слова. Его губы растянулись в едкой ухмылке. — А «дела» у тебя теперь в штанах встают? Интересные у тебя бизнес-проекты, братец. Очень перспективные. — Я сказал, отстань! — голос Рана прозвучал резко, с опасной, металлической ноткой, предупреждающей о последнем рубеже перед взрывом. Риндо поднял руки в сдающемся жесте, но язвительность с его лица не сошла. — Ладно, ладно, не кипятись. Но если это какая-то стерва из свиты Майки, будь осторожен. Он сожрет тебя с потрохами, если ты начнешь мозги терять из-за юбки. Ран фыркнул, отставив кружку. Кофе оказался горьким и противным. — Не твоих собачьих мозгов дело. И при чем тут вообще Майки? — А то, — Риндо сделал еще один глоток сока, — что ты вернулся с видом, будто тебя не по башке долбанули, а вынули из тебя всю душу через одно место. Это не просто стояк, Ран. Это пахнет проблемами. Большими. А большие проблемы пахнут кровью. Ран отвернулся к окну, где медленно светлело. Он смотрел на безликие стены соседнего дома, стараясь не думать ни о чем. Особенно не думать о быстром языке и согнутых пальцах. — Никаких проблем нет, — пробормотал он в стекло. — Все под контролем. — Контроль? — Риндо рассмеялся, коротко и цинично. — Контроль — это не про тебя, братец, когда у тебя на ровном месте, посреди кухни, стоит по самую макушку. Ладно, — он швырнул пустую пачку от сока в мусорное ведро. — Делов-то. Сделаешь яичницу? Две недели слились в одно бесконечное, изматывающее полотно из бессонных ночей, сигаретного дыма и приглушенных разговоров в душных помещениях. Мир сузился до размеров очередного «дела», и единственной отдушиной в этом аду, глотком свежего воздуха, были короткие, как ограбление, визиты к Мицуе. Каждый раз, уходя от него с парой крепких, почти ласковых матов в спину, Ран чувствовал, как что-то внутри него, застаревшее и спящее, шевелится и оживает. И эти мелкие, нелепые подарки — книга в кожаном переплете, пачка дорогого чая, набор для шитья — были его странным, уродливым способом закрепить эту хрупкую, невысказанную связь. Забросать ее дарами, как язычник идола. На очередном собрании в «Бонтене» воздух был густ от тестостерона и скрытых угроз. Ран, прислонившись к стене в углу, улучил момент, когда внимание Майки было приковано к карте города. Он достает телефон, и едва его пальцы, привыкшие к холодной стали, начинают выстукивать первое слово — «Приду» — как рядом возникает навязчивое, кислотно-розовое пятно. — Эй, Хуйтани~ Че делаешь? — голос Санзу пропитан сладкой, ядовитой игривостью. Он стоял, покачиваясь на месте, зрачки неестественно широкие, а на губах застыла блаженная, ничего не значащая улыбка. Ран молниеносно, почти с яростью, убирает телефон в карман, ощущая, как по спине пробегают мурашки. — Отъебись, розовый, я занят. Не видишь, совещание идет? Но Санзу уже учуял слабину, как акула кровь. Он сделал шаг ближе, и от него пахло духами с примесью чего-то химического. — Занят? ~ — он протяжно пропел слово. — Ты какой-то злой последние дни, Ранчик~ Может, тебе подружку подогнать? Снимешь стресс, станешь милым-милым~ Фраза бьет точно в цель, задевая за живое. Ран чувствует, как по телу разливается жар. — Закрой пасть, Барби, — его голос низок и опасен. — А то я твой болтливый рот использую как снятие стресса. Наведу порядок. — Фу-у~ — Санзу скривился, изображая обиду, но его глаза блестели от возбуждения. — Какой ты грубый, Ранчик. Прямо как дикий зверь. Неблагодарный. А я хотел помочь. — Твоя помощь мне в жопу встала, — проворчал Ран, глядя поверх его головы, стараясь игнорировать нарастающую тревогу. — Ну и ла-а-адно, — Санзу протяжно вздохнул, разворачиваясь на каблуках своим театральным жестом. — Пойду тогда твоего милого братишку искать. Риндо-чан всегда такой милый со мной, не то что ты. Может, он поиграет~ С этими словами, покачиваясь, он поплыл прочь, оставив после себя шлейф тяжелого запаха и щемящее чувство незавершенности в груди Рана.