Аметистовые оковы

— Хаккай… — имя сорвалось с губ Мицуи хриплым шепотом, полным абсолютного, оглушающего неверия. Но прежде чем он успел что-то сообразить, Хаккай уже бросился вперед. Он вцепился в него объятием, которое было одновременно и спасением, и проверкой на реальность. Он обхватил его так крепко, что у Мицуи перехватило дыхание, чувствуя, как дрожат руки друга. — Ты жив.... — бормотал Хаккай, его голос срывался. — Я искал… я знал, что ты выживешь... Затем он отстранился, держа Мицую за плечи, и его взгляд стал острым, решительным, полным отчаянной надежды. — Слушай, у нас нет времени. Я все устроил. Есть путь. Дальний, через старые контакты. Мы можем уйти. Прямо сейчас! — Его пальцы впивались в ткань куртки Мицуи. — Туда, где ни Майки, ни эти… брахманские ублюдки нас никогда не найдут. Мы можем начать все с чистого листа. Вместе. Как и должно быть. Его слова лились потоком, горячими и убедительными. Это был голос друга, предлагающего спасение. Вид живого Хаккая был не спасением, а ударом под дых, который перевернул все с ног на голову. Мгновение назад в душе Мицуи теплилась хрупкая, только что родившаяся надежда на что-то новое, на странную перезагрузку с человеком, который, казалось, начал показывать свое истинное лицо. Теперь это лицо снова превратилось в маску лжеца. «Он сказал, что Хаккай мертв. Он смотрел мне в глаза и лгал. Все это время. Пока я горевал, пока винил себя, пока... пока начинал видеть в нем что-то человеческое. Он просто играл. Все это была его больная, извращенная игра.» Ненависть, которая затихла за эту ночь, вернулась с утроенной силой, горячей, ядовитой лавой, заполняя каждую клетку его тела. Она жгла изнутри, требуя выхода, требуя расплаты. Хаккай, живой и реальный, был живым укором его собственной глупости, его готовности поверить в искренность того монстра. Он смотрел на друга, на его полные надежды глаза, и ему безумно хотелось крикнуть: «Да! Давай уйдем! Сейчас же!». Убежать от этой лжи, от этой игры, от этой невыносимой близости с тем, кто так легко и жестоко обманул его в самом важном. Но сильнее этого желания, острее и яростнее, было другое. Жажда мщения. Желание не просто убежать, а сначала разрушить. Сломать. Посмотреть в те фиалковые глаза, когда ложь будет выставлена напоказ, и стереть с того надменного лица самодовольную ухмылку. Он хотел заставить Рана почувствовать ту же боль, то же предательство, которое сейчас разрывало его самого. Мицуя взял Хаккая за плечи, но не для того, чтобы прижать к себе снова. Он мягко, но твердо отстранил его, создав дистанцию. Его собственное лицо было бледным, а глаза горели холодным, стальным огнем. — Хаккай, — голос его звучал хрипло, но с неожиданной твердостью. — Я рад. Более чем. Но… не сейчас. Хаккай растерянно моргнул. — Что? Таканчик, у нас нет времени! Каждую минуту… — У меня есть незаконченные дела, — перебил его Мицуя, и в его глазах промелькнуло что-то опасное, чего Хаккай давно не видел. — Здесь. Я не могу уйти, пока не закончу. Приходи завтра. В это же время, на это же место. Я буду ждать. И тогда… тогда мы уйдем. Он сказал это с такой уверенностью, что это звучало как клятва. Но в глубине души он клялся не Хаккаю, а себе. Он поклялся закончить это. Поквитаться. Прежде чем сбежать, он должен был нанести ответный удар. Самый сокрушительный удар в своей жизни — по тому, кто посмел обмануть его в том, что касалось его друга, его чести, его права на правду. — Но… — начал было Хаккай, сбитый с толку. — Завтра, — повторил Мицуя, и в его тоне не было места для споров. Он был уже не тем сломленным пленником, каким был час назад. В нем снова проснулся боец, у которого появилась четкая, ясная цель. — Тебе нужно исчезнуть сейчас. И вернуться завтра. Доверься мне. Хаккай смотрел на него, видя в его глазах знакомую решимость, и, пусть с неохотой, кивнул. Он сжал его плечо в последний раз. — Будь осторожен, Таканчик. Он снова растворился в темноте переулка, оставив Мицую одного на опустевшей улице. Мицуя повернулся лицом к темному фасаду отеля. Его кулаки были сжаты так, что ногти впивались в ладони. Вся нежность, все сомнения, все хрупкие надежды этой ночи сгорели в одночасье, спаленные холодным пламенем предательства. Теперь у него была только одна мысть. Одна цель. Мицуя зашел в номер, и дверь захлопнулась за ним с глухим, окончательным звуком. Тишина внутри была теперь иной — не успокаивающей, а зловещей, густой от ярости и обдумываемых планов. Он вытащил из кармана телефон, тот самый, с единственным контактом. Экран холодно светился в полумраке. Его пальцы, все еще дрожащие от адреналинового всплеска встречи, выстукали короткое сообщение: «Вернись. Надо поговорить. Это срочно.» Он отправил его и уставился на экран, словно пытаясь сжечь его силой своего взгляда. Каждая секунда ожидания была пыткой. В голове проносились картины: как он врежет ему в лицо, как выложит правду о Хаккае, как будет смотреть на шок и, возможно, на злобу в этих фиалковых глазах. Спустя пару минут под сообщением появилась отметка: «Прочитано». И почти мгновенно — ответ. Быстрый, деловой, но лишенный привычного слащавого обращения. «Не могу, котенок. Приеду вечером. Сегодня собрание.» Просто констатация факта. Он был занят. У него были свои дела, свои игры. И его «котенок» должен был ждать. Мицуя с силой выдохнул, и звук вышел похожим на рычание. Его пальцы сжали телефон так, что корпус затрещал. «Котенок». Это слово теперь резало слух, как осколок стекла. Оно было частью лжи, частью маски, частью того спектакля, в котором его держали все это время. Он швырнул телефон на кровать, где тот отскочил и затих. Он подошел к окну, уставившись на серое, наливающееся утренним светом небо. Где-то там был Хаккай, живой, ждущий его. Где-то там был Ран, лжец, который скоро придет, чтобы продолжить свою игру. Теперь правила будет диктовать Мицуя. И первое правило заключалось в том, что лжец должен быть разоблачен. И наказан. Прежде чем Мицуя повернется к нему спиной и шагнет в новую жизнь, он оставит на его лице след — не только физический, но и моральный. След того, что его ложь была раскрыта, а его жертва больше не ведется на удочку. Он повернулся от окна, и его взгляд упал на аккуратно сложенный на стуле тот самый серый костюм. Символ новой иллюзии. Иллюзии, которую он собирался разбить вдребезги этим вечером. ---- Шерсть шарфа была невероятно мягкой под его пальцами. Ран сидел на кухне своей квартиры, перебирая драгоценную ткань, и не мог оторвать взгляд от тонкой, рубиновой вышивки в углу. Буква «R». Вышитая рукой Мицуи. В этот миг она казалась ему не просто инициалом, а самым ценным трофеем, самой важной наградой в его жизни. В его обычно холодных глазах стояла непривычная влажность, а губы сами собой растягивались в широкую, глупую, абсолютно беззащитную улыбку. Собрание закончилось ещё в полдень, остальное время они с Риндо мотались по городу выполняя основные задачи своей работы. А едва закончив вернулись домой. Солнце уже садилось. — Эй, Ран, очнись. Ты блять как влюбленная девчонка пялишься на подарок. Успокойся. Удар в голень от Риндо вырвал его из сладкого оцепенения. Ран хмыкнул и повернулся к брату. На его лице расцвела такая сияющая, ослепительно-счастливая улыбка, что у Риндо перехватило дыхание. — Тьфу, блять. Ну ты хотя бы счастлив. Ладно уж. Я... рад за тебя. Хоть кто-то смог растопить твое ледяное сердце. — Да ладно тебе, Ринни, не такое уж оно и ледяное, — парировал Ран, и его голос звучал непривычно мягко, почти нежно. Риндо фыркнул, отвернувшись к окну, и бросил через плечо, как приговор: — Нет, Ран, ты всё-таки долбоёб. — Почему это? — брови Рана взлетели вверх от искреннего, детского недоумения. — Потому что ты знаешь всё, что у тебя в душе, но принять этого не можешь или не хочешь, — безжалостно констатировал младший брат. Он обернулся, и его взгляд стал пронзительным. — Ответь честно. Ты влюбился в Мицую? Вопрос, прямой и острый как лезвие, повис в воздухе. Наступила тишина. Улыбка сползла с лица Рана, словно ее смыло ледяной волной. Уголки губ опустились медленно, почти трагично. Он отвел глаза, уставившись в шарф, как будто ища в его переплетениях ответ. Его голос, когда он наконец заговорил, прозвучал тихо и потерянно: — Я... не уверен... но... — он не смог договорить. Это недоговоренное «но» было красноречивее любых признаний. Это было признание собственной слабости, собственного поражения в битве с незнакомым чувством. — Вот о чем я и говорю, — Риндо прошел мимо, намеренно задев кончиками пальцев край шарфа. — Ладно. Катись к своей принцессе. До утра, чтоб не возвращался. И трахни его уже, — он бросил через плечо с фамильярной грубоватостью, скрывающей заботу, — он, судя по всему, тоже к тебе неровно дышит. Оставшись один, Ран снова уткнулся лицом в мягкую ткань, вдыхая едва уловимый, но мучительно родной запах, оставшийся от Мицуи. Он манил, как самый сильный и опасный наркотик, обещая не просто кайф, а покой и принятие, которых он никогда не знал. Но надеть шарф для поездки он не решился. Мысль о том, что его можно потерять, испачкать, повредить на ветру, была невыносимой. Это был не предмет одежды — это был залог, символ, хрупкое воплощение его новых, трепетных надежд. Он бережно, почти благоговейно, положил его на тумбу у выхода, как оставляют самое ценное перед уходом на войну. Дорога до отеля пролетела в слепом, сладком предвкушении. Он летел на мотоцикле, и ветер, обычно охлаждающий пыл, сейчас лишь раздувал пламя радостного нетерпения в его груди. Сердце колотилось не от скорости, а от жажды увидеть его. Мысль о том, что сейчас, через несколько минут, он войдет в ту комнату и встретит его взгляд, согревала изнутри сильнее любого виски, любого адреналина. Он был на вершине мира. Он был готов на все ради того, чтобы этот свет, эта странная, новая теплота в его жизни, не погасли. Но ничто в его душе, израненной годами жестокости и отточенной для выживания, не подготовило его к тому, что ждало за той дверью. --- Когда за спиной послышался щелчок дверного замка, пути назад уже не было. Воздух в номере, еще секунду назад казавшийся теплым и безопасным, мгновенно стал густым и тяжелым, как свинец. Ран застыл на пороге, его предвкушение и мягкая радость от прошлого вечера разбились о ледяную волну, исходившую от фигуры у окна. Он еще не видел лица Мицуи, но его спину, напряженную как натянутая струна, читал как открытую книгу — в каждой линии застыли боль и ярость. Голос прозвучал из темноты, острый и свистящий, как отточенный клинок: — Когда ты собирался рассказать мне о том, что Хаккай — жив? С этого мгновения все хрупкое, что они с таким трудом строили, было обречено. В звенящей тишине, накаленной до предела, Ран почти физически услышал оглушительный грохот собственной ломающейся души. Мицуя медленно обернулся. В его фиалковых глазах, обращенных к Рану, горела ярость — не только к Хайтани, но и к самому себе. Он подошел шумными, тяжелыми шагами, сократив дистанцию до минимума. Его дыхание было прерывистым от сдавливающей легкие обиды, кулаки сжаты до побеления костяшек. — Ну же, — прошипел он. — Скажи, что он мертв. Солги мне снова, глядя в глаза. Ты ведь мастерски умеешь это. Такаши не отрывал взгляд, игнорируя предательскую горечь, подступившую к горлу. В глубине души он все еще безумно надеялся, что Ран найдет хоть какое-то оправдание. Хоть тень раскаяния, чтобы доказать, что ему не было все это время глубоко плевать на его чувства. — Он что, приходил сюда? — голос Рана сорвался, прозвучав хрипло и неестественно. Он провел рукой по лицу, смахивая остатки былой эйфории, словно грязь. Когда он опустил руку, в его глазах не было оправданий — только чистая, неприкрытая вина. Он сделал шаг вперед, его пальцы осторожно, почти робко коснулись сжатого кулака Мицуи. — Такаши, я сам только вчера узнал об этом. Риндо молчал так же, как и я. Я собирался сказать тебе… но я… Он запнулся, слова застряли в горле. Сказать, что не мог найти подходящий момент? Звучало бы как жалкое оправдание слабака, который испугался испортить себе настроение. Но другой правды у него не было. Мысль солгать этому человеку вызывала в нем тошнотворное отвращение к самому себе. Его ладонь сжала кулак Мицуи, пытаясь передать хоть каплю искреннего раскаяния. Для Мицуи это прикосновение стало последней каплей. В этом жесте он увидел не раскаяние, а подтверждение своей догадки — Ран хотел и дальше укрывать его от правды, действуя в своих интересах. Как эгоистично. И как же это на него похоже. Такаши рванулся, чтобы избежать прикосновения, но его движение было резким, неконтролируемым. Его кулак врезался в губу Рана. Тот инстинктивно отшатнулся, закрывая лицо рукой, по которой тут же стекала темная струйка крови. Мицуя пожалел об ударе почти сразу — от соприкосновения с кожей Рана по его руке пробежал болезненный электрический разряд, заставивший вздрогнуть. Он почувствовал не физическую, а внутреннюю боль в подреберье, ту, которой не было бы, если бы он совсем ничего не чувствовал к этому человеку. Разочарование наступает, когда слишком сильно веришь. И то, насколько Мицуя поверил тому, кому не стоило, ранило сильнее всего. Он не дал надломленному голосу Рана впитаться в сознание и тут же отрезал: — Откуда мне знать, что это не очередная ложь? Хотя, не отвечай… Все это так на тебя похоже, что не стоит удивляться. От собственных слов легче не стало. Стало лишь тяжелее дышать, будто сказанным он резал не Рана, а их обоих насквозь. Когда Ран стоял перед ним, уязвимый, с кровью на губе и искренней болью в глазах, одна часть Мицуи хотела сделать самое нелогичное — схватить его за руку, назвать дураком и попытаться успокоить. «Это я дурак. Безнадежный.» Ощущение было сродни тому, как будто что-то острое вспороло его изнутри, вытянув душу и оставив тело пустым, холодным сосудом. Его взгляд потемнел, потерял фокус и отвернулся в сторону. Он судорожно сглотнул, прежде чем жестоко, окончательно отрезать: — Не хочу марать руки. Рана отбросило назад сильнее, чем от физического удара. Воздух с шипом вырвался из его легких. Мир поплыл, залитый черными пятнами. В груди что-то оборвалось — та самая хрупкая струна, на которой держалось все его новообретенное, невероятное счастье. Он почти слышал ее звонкий, трагический щелчок где-то в глубине сознания. — Такаши... — его имя сорвалось с губ хриплым, сдавленным стоном. Он провел рукой по лицу, ощущая влагу от стекающей по подбородку крови. Боль была настоящей. Острая, режущая, как стекло. — Я не вру. Я не врал тебе. Но слова теряли смысл, разбиваясь о каменную стену в глазах Мицуи. Внутри самого Рана разверзалась пустота, холодная и бездонная, высасывающая уверенность, надежду, саму реальность. Дыхание перехватило. Горло сжалось. Инстинкт кричал: «Беги! Убирайся отсюда!» Мышцы спины напряглись, готовые к побегу. Но в последний миг сработало что-то другое — отчаянный, животный порыв. Он рванулся вперед, его руки впились в плечи Мицуи, с силой притягивая его к себе. Он засунул свою гордость подальше, в самую глубину. Сейчас ей здесь не было места. Одной ладонью Ран повернул его голову, заставляя встретиться взглядом. И он увидел это. Пустоту. Бездну в сиреневых глазах, которая смотрела сквозь него. От этого зрелища его затошнило. Захотелось отвернуться. Но он держался, впиваясь в него взглядом, пытаясь достучаться. — Пожалуйста, послушай, — его голос срывался, становясь похожим на отчаянный стон. — Я правда до вчерашнего дня не знал. Риндо мне тоже ничего не рассказал. Он видел свое отражение в этих пустых глазах — искаженное болью, умоляющее. Это было невыносимо. — Я не врал тебе никогда, — выдохнул он, и это была самая чистая правда, которую он знал. Он лгал всему миру, но не ему. — Не смотри на меня так, будто я предал тебя. Мицуя бы очень хотел поверить. Почувствовать блаженное облегчение, исцеляющее всех причастных. Как просто и как одновременно тяжело это «поверить». Когда доверие, и без того хрупкое, построенное едва не на месте пожарища, подрывается — положиться снова выйдет ещё тяжелее. Такаши правда хотел. Хотел прислушаться к Рану, правдиво твердящему, что не лжет. Если даже так, получалось у него весьма убедительно. Видимо, поэтому сердце Мицуи металось в груди с бешеной скоростью, желая вырваться наружу простыми словами прощения. Чужие ладони на лице были настойчивыми, просящими не отводить глаза. Не смотреть пустым, безжизненным взглядом, протыкающим разочарованием почти до физической боли, а смотреть в его открытую сейчас, как самовольное подношение, душу. — Заткнись… — шепнул Такаши с горечью одними пересохшими губами, вымученно закрывая глаза. Голос пропал. Брови беспокойно хмурились в тяжелом раздумье. Он ненавидел иногда свою доверчивость к людям, зацепившим когда-то за живое. И Ран все-таки успел оставить след. Успел заставить Такаши проникнуться его личностью чуть глубже, чем поверхностно. Этого хватило, чтобы Мицуе было не все равно на это искреннее раскаяние. Маленький лучик света пробился в непроглядной темноте, но он был ещё слишком слаб после всех потрясений. Нужно было время, чтобы окрепнуть. — Я… попрошу тебя об одном, — он поднял глаза, осознанно ступая на скользкую дорожку. Лицо Рана, полное неподдельного отчаяния, тронуло что-то внутри него. Однако стоило сначала переварить свою обиду и ярость, чтобы прийти в норму и не натворить глупостей. — Оставь меня. Хочу побыть один. Эти слова ударили Хайтани с такой физической силой, что по всему телу пробежали ледяные мурашки, отдаваясь острой болью в каждой мышце. Его отбросило от Мицуи, будто от прикосновения раскаленного металла. Внутри что-то хрустнуло и оборвалось — хрупкий, только что зародившийся росток надежды. Сработала защита. Древний механизм выживания. Невыносимая боль была мгновенно выморожена, замещена привычным, спасительным безразличием. Его лицо стало маской из льда и камня. Но в глубине глаз зияла пустота — такая же холодная и мертвая, какую он только что видел у Мицуи. Его собственная душа, на мгновение распахнутая, захлопнулась наглухо. – Как скажешь, — его голос прозвучал грубо и отстраненно, будто горло было набито битым стеклом. Он резко развернулся и вышел, не в силах вынести ни секунды больше. Дверь захлопнулась за его спиной с окончательным звуком, будто гроб захлопывается навеки. «Растопил ледяное сердце, да, Риндо?» — ядовитая мысль пронеслась в голове, пока он сбегал по лестнице, не чувствуя под ногами ступеней. – «Да, растопил, только чтобы воткнуть туда нож». Он рванул дверь на улицу. Ночной холод обжег лицо, но был ничто по сравнению с тем адским морозом, что сковал его изнутри. Он снова стал прежним Раном. Одиноким, опасным и никому не нужным. И это было безопасно. Это не больно. Ложь, которую он отчаянно пытался внушить себе. Мир вокруг был размытым пятном. Внутри — ледяная пустота, звонкая и бездонная. А по ее краям метались мысли, быстрые и острые, как стая обезумевших птиц: «Почему не верит? Что я блять сделал не так? Разве я не был достаточно честен?.. За что? Зачем я унижаюсь? Почему так больно?» Вопросы бились о стены сознания, не находя выхода. Слово «доверие» вызывало лишь горькую, ядовитую усмешку. Воздух не поступал в легкие, грудь сдавило тисками. «Такаши, почему...? Я не врал тебе, почему ты не веришь...» И тогда, в голове вспыхнул образ. Хаккай. Живой, дышащий, пришедший и разрушивший всё одним своим появлением. «Хаккай. Мразь. Это все из-за него. Убью». Мысль была примитивной, но она стала единственным якорем в хаосе. Она давала направление слепой ярости, которая начала вытеснять леденящую пустоту. Его тело затряслось мелкой, неконтролируемой дрожью. Он с силой, со всей душевной боли, что не находила выхода, ударил кулаком в грубую штукатурку стены. Хруст костяшек донесся приглушенно. Но желанного облегчения не последовало. Только давящая, всепоглощающая агония, выедающая все нутро. И тогда, как спасительный яд, в мозгу вспыхнула идея — бегство. Не в пространстве, а в небытие. Отвлечься. Заглушить. Стереть. Алкоголь. Что-то сильнее. Что-то, что выжжет эту боль дотла. Он оттолкнулся от стены, пошатываясь, как раненый зверь. Окровавленная, онемевшая рука нащупала руль мотоцикла. Ему было плевать. Он рванул с места, ввинчиваясь в ночь, не видя дороги. Его целью было не место, а забвение. Ближайший подпольный клуб, где за деньги можно было купить временное небытие. Где боль превратится в шум, а пустота — в химический туман. Он мчался навстречу саморазрушению, потому что это было единственное, что оставалось. Когда то, ради чего ты начал жить, отвернулось от тебя– остается только одно. --- Воздух в клубе был густым и сладковатым, с примесью дорогого парфюма, пота и чего-то химически-едкого, что щекотало ноздри. Музыка, обычно бьющая по ребрам и заставляющая кровь бежать быстрее, сейчас доносилась до него как приглушенный гул из-за толстой стеклянной стены. Он шел через зал, и яркие стробоскопы выхватывали из темноты смеющиеся лица, тела в ритме танца, но для него это были просто бесплотные тени, марионетки в спектакле, на который у него не было билета. Его внутренний мир был теперь звуконепроницаемой капсулой, наполненной одним лишь гулом собственной боли. Легкие по-прежнему отказывались работать полноценно, делая каждый вдох коротким и поверхностным. В висках отдавался ровный, навязчивый звон. А в груди — та самая ледяная пустота, черная дыра, которая высасывала все цвета, все звуки, все ощущения, оставляя лишь тяжелый, инертный холод. Он поднялся на второй этаж, в зону для тех, кто платит за анонимность и более изощренные способы бегства от реальности. Его узнали. К нему тут же подпорхнул официант — юнец с неестественно красными волосами и приторно-сладкой улыбкой, которая вызвала у Рана приступ тошноты. – Что желаете, дорогой гость? Голос прозвучал как назойливый писк комара. Ран смотрел куда-то сквозь него, в одну точку на стене, где играли блики от диско-шара. Его собственный голос, когда он ответил, был плоским и безжизненным, лишенным каких-либо интонаций. –Виски. Бутылку. И... что из товара сейчас есть? Он даже не пытался шифроваться. Ему было все равно. Парень понял, кивнул с той же слащавой почтительностью и протянул блокнот. Ран скользнул по списку безразличным взглядом. Названия веществ мелькали перед глазами, не вызывая ни отвращения, ни интереса. Это был просто список инструментов. Инструментов для разрушения. Для умерщвления той части себя, что еще помнила тепло прикосновений. Его палец механически ткнул в одно из названий. То, что обещало не эйфорию, а полный, тотальный отрыв от реальности. Глубокий, беспробудный химический сон. «Идеально» — промелькнула в голове единственная связная мысль. Не надежда на кайф, не желание веселья. Лишь холодная, отчаянная потребность в небытии. Чтобы перестать чувствовать. Чтобы перестать помнить. Чтобы перестать быть тем, кого только что вышвырнули из собственной жизни, бросив на прощание ледяное: «Оставь меня». Официант забрал блокнот и удалился. Внутри него же была тишина. Не мирная, а мертвая, как после взрыва. Та самая оглушительная какофония боли и ярости, что разрывала его несколько минут назад, схлопнулась, оставив после себя вакуум. Звуки клуба — глухой бас, смех, звон бокалов — доносились как из другого измерения, сквозь толстый слой ваты. Он видел, как двигаются губы у людей за соседним столиком, но не слышал слов. Мир превратился в немое кино, где он был единственным зрителем, запертым в стеклянном ящике собственного отчаяния. Его сознание, обычно острое как бритва, сейчас было похоже на запотевшее стекло. Мысли не текли, а возникали обрывками, бессвязными и плоскими, как камешки, падающие на дно колодца. «Бутылка. Стекло. Холодное». Взгляд упал на столешницу. «Красные волосы. Как кровь. На руке кровь». Он посмотрел на свои сломанные костяшки. Они почти не болели. Это было хуже. Физическая боль могла бы стать якорем, доказательством того, что он еще жив. Но он чувствовал лишь давящую тяжесть в груди, словно на него положили бетонную плиту. Перед мысленным взором снова и снова всплывало лицо. Не яростное, не полное ненависти, разочарования и обиды, каким он видел его сегодня. А другое. С мягкой улыбкой, с теплым светом в сиреневых глазах, когда тот надел на него шарф. Этот образ обжигал сильнее, чем любая ярость. Он был свидетельством того, что все это — нежность, доверие, эта хрупкая близость — не было сном. И это знание было невыносимым. –Зачем? — этот вопрос уже не был яростным воплем. Это был усталый, риторический шепот в пустоте. – Зачем давать пародию на тепло, если потом так легко уничтожить? Зачем я позволил себе открыться...? Он не анализировал логику Мицуи, его обиду, его право на гнев. Вся логика мира перестала для него существовать. Остался лишь голый, животный факт: его оттолкнули. Его просьбу о доверии проигнорировали. Его самого — выбросили. И тогда мысль о веществе, которое он заказал, стала не жестом отчаяния, а единственно возможным, холодным решением. Медицинской процедурой. Ампутацией. Нужно было отрезать ту часть себя, что способна была чувствовать это. Ту часть, что позволила ему стать уязвимым. Он не искал кайфа. Он искал анестезии. Химической лоботомии. Хотел, чтобы эта слабая, предательская, жаждущая тепла часть его души наконец замолчала, заткнулась, сдохла навсегда. Его дыхание было ровным, но неестественно поверхностным. Сердце билось медленно и гулко, как похоронный колокол. Он сидел в самом эпицентре шумной, бурлящей жизни, абсолютно неподвижный, постепенно превращаясь в памятник собственного разочарования в доверии, ожидая единственное вещество, которое могло принести забвение — пусть даже ценой всего, что в нем оставалось человеческого. Официант вернулся, его шаги были беззвучными на мягком ковре. Ран не повернул головы, продолжая смотреть в никуда. Его периферийное зрение зафиксировало движение: бутылка виски, темно-янтарная, как застывшая смола, была поставлена на столешницу с тихим, почтительным стуком. Затем появилась тарелка — яркая, абсурдная, усеянная аккуратными дольками лимонов, апельсинов, кубиками ананаса. Пестрое, жизнерадостное пятно в его монохромном мире. Оно не вызвало в нем ничего. Ни раздражения, ни голода. Лишь холодное, отстраненное наблюдение, как будто он смотрел на инсталляцию в музее, смысл которой был давно утрачен. Потом зазвучал голос. Слова доносились сквозь ватную пелену, в которой он утопал. –Дорогой гость...простите, что позволю себе вольность, однако, вы уверены, что хотите совместить алкоголь с тем, что вы выбрали? Это может быть опасно. Опасно. Слово отозвалось в пустоте глухим эхом. Опасность? Он только что пережил самое опасное, что может случиться с человеком — разочарование в собственном существовании. Все остальное было просто физиологией. Химией. Медленно, почти механически, он перевел взгляд с бутылки на лицо официанта. Он не вкладывал в свой взгляд ни угрозы, ни гнева. Он был просто пустым. Ледяным. Бездонным. Это был взгляд человека, у которого уже не осталось ничего, что можно было бы потерять, и потому он был страшнее любой ярости. Он просто смотрел, и в этом взгляде была вся мертвая тишина его души. Этого оказалось достаточно. Парень вздрогнул, его слащавая улыбка мгновенно исчезла, сменившись животным страхом. Он не стал ничего дополнять, не стал извиняться. Он просто развернулся и почти побежал прочь. Когда он вернулся, в его движениях была лишь поспешная, подобострастная точность. На стол, рядом с бутылкой, бесшумно лег маленький прозрачный пакетик. Внутри — две таблетки, яркие, как конфетти, обещающие химический рай, который на поверку оказывался всего лишь другим видом небытия, захламляющим разум. –Хорошего вечера, — бросил официант, и в его голосе слышалось лишь желание поскорее скрыться. Ран не ответил. Его взгляд скользнул с бутылки на пакетик и обратно. Два инструмента разрушения. Два ключа от одной и той же двери. Он медленно потянулся к бутылке. Его окровавленные пальцы обхватили горлышко. Холодное стекло было единственным, что он чувствовал по-настоящему. Первый глоток был безразличен. Он просто проглотил жидкость, не ощущая ни вкуса, ни жжения. Второй — уже с осознанным намерением. Он не пил, а методично заполнял внутреннюю пустоту, пытаясь залить ее этим золотистым огнем. Стеклянный стакан стал якорем, за который он цеплялся, чтобы не утонуть в хаосе мыслей, что уже поднимались на периферии сознания, как темная вода. Его взгляд, стеклянный и отрешенный, блуждал по залу. Он видел, но не наблюдал. Танцующие тела были просто абстрактными пятнами цвета и движения. Смех и музыка сливались в один сплошной, давящий гул. Он был словно за толстым стеклом аквариума, наблюдая за жизнью, в которой ему больше не было места. И снова, снова его взгляд падал на тот маленький, безобидный зип-лок пакетик, лежащий в стороне от тарелки с фруктами. Две таблетки. Яркие, почти кричащие. Пальцы сжимали стакан чуть сильнее. Он подносил его ко рту, делал глоток, ставил на стол. Взгляд — на пакетик. Отводил глаза. Снова глоток. Он вел немой диалог с этим соблазном. «Возьми. Зачем ждать? Зачем терпеть эту мерзость?» Но что-то удерживало. Не страх. Не благоразумие. Что-то другое. Остаток гордости? Призрачное воспоминание о ком-то, кто смотрел на него не с отвращением, а с... теплотой? Этот образ был теперь похож на старую фотографию, выцветшую и разорванную, но все еще цепляющуюся за угол его памяти. Он пил дальше. Алкоголь начал делать свое дело — мир стал еще более размытым, края реальности оплыли. Давящая тяжесть в груди начала медленно, очень медленно, превращаться в онемение. Это было лучше, чем острая боль. Но это онемение было хрупким. Он знал, что стоит ему перестать пить, сосредоточиться — и все вернется. Все те же вопросы. Все та же ледяная пустота. И его единственной целью было не думать. Не вспоминать. Не чувствовать. Каждый глоток виски был кирпичиком в стене, которую он возводил между собой и миром. А тот маленький пакетик лежал рядом, как запасной выход, на случай если стена окажется недостаточно высокой или недостаточно крепкой. Но пока что он просто пил, уставившись в никуда, пытаясь стать таким же пустым и беззвучным, как стакан в его руке.