Аметистовые оковы

Спустя час первоначальный шок сменился тихой, лихорадочной реальностью. Они сидели в небольшой, но уютной гостиной. Мана и Луна устроились по обе стороны от брата на диване, будто боялись, что он снова исчезнет, если выпустят его из поля зрения. Ран отодвинулся в тень, опустившись на пол у края дивана, спиной к мягкой обивке. Он не вмешивался, просто наблюдал, и его присутствие было теперь не угрозой, а молчаливой гарантией безопасности. Мана, самая эмоциональная и прямолинейная, не могла усидеть на месте. Она то вскакивала, чтобы налить всем чаю, то снова присаживалась, впиваясь в брата взглядом. — Нии-чан, — начала она, наконец успокоившись, но голос ее все еще дрожал. — Нам... нам сказали, что Токийская Свастика распалась. Что все... — она сглотнула, — что все погибли. И ты тоже. Пришла какая-то женщина, сказала, что мы в опасности, и нас срочно надо увезти. Мы думали, это кто-то из твоих... или враги. Мы не знали, кому верить. Мицуя медленно кивнул, его пальцы бессознательно перебирали край подушки, на которой сидела Луна. — Это была правда. Почти всё. «Свастика» мертва. Майки... он сошел с ума. Он объявил охоту на всех бывших, кто не был с ним заодно. — На тебя? — прошептала Луна, прижимаясь к нему сильнее. Ее огромные, похожие на его собственные, глаза были полы ужаса. — На меня, на Хаккая, на остальных, — подтвердил Мицуя, и имя друга прозвучало как открытая рана. — Мне удалось скрыться. Но... — он колебался, его взгляд на мгновение скользнул в сторону неподвижной фигуры Рана, — но не до конца. — Этот... Ран-ничан, — Мана кивнула в его сторону, смешивая почтительное обращение с недоверием. — Он привез нас сюда. Сказал, что это его район, здесь безопасно. Ничего не объяснял. Просто привозил продукты, деньги, проверял, все ли в порядке. Мы не понимали... Почему он? Он же из «Брахмы». Из тех, кто... — Кто работает на Майки, — закончил за нее Мицуя. Он тяжело вздохнул. — Да. Но... — он искал слова, чтобы объяснить необъяснимое. — Ситуация изменилась. Он спас мне жизнь. И, как видишь, позаботился о вас. Когда все рухнуло, он был единственным, у кого хватило... возможностей и желания это сделать. — Он сказал, что ты жив, — тихо вставила Луна, глядя на свои колени. Эти слова, такие простые, ударили Мицую с новой силой. Он дал им надежду. Крошечную, но самую важную. — А что было с тобой, Нии-чан? — не унималась Мана, ее глаза стали пристальными, аналитическими. Она всегда была самой проницательной. — Ты ранен? Ты... ты выглядишь... по-другому. Мицуя снова посмотрел на Рана. Тот встретил его взгляд, и в его фиалковых глазах не было ни насмешки, ни подсказки. Был лишь нейтральный интерес. Он оставлял ему право на правду. — Я был ранен, — начал Мицуя честно. — Пулей в плечо. И не только. Я прятался, как затравленный зверь. — Он сделал паузу, собираясь с духом. — Ран нашел меня. И... не выдал Майки. Вместо этого он предложил сделку. Мою жизнь и вашу безопасность — в обмен на мою лояльность ему. Я... согласился. Теперь я работаю на него. В комнате повисла тяжелая тишина. Мана замерла, чашка в ее руках перестала дрожать, застыв в воздухе. Луна притихла, вцепившись в его рубашку. — Ты... его раб? — спросила Мана, и в ее голосе прозвучала не детская обида, а холодная, взрослая ярость, направленная не на брата, а на того, кто сидел на полу. — Нет, — быстро ответил Мицуя, и в его голосе впервые за вечер прозвучала твердая уверенность. Он снова посмотрел на Рана, и на этот раз в его взгляде было не унижение, а что-то вроде понимания. — Не раб. Это сложно объяснить. Он... дал мне убежище. Даже когда я ненавидел его. Даже когда плевал ему в лицо. Он продолжал... возвращаться. Привозить книги, чай, ткань для шитья. Даже новый костюм купил, — он слабо улыбнулся, и в улыбке была горькая ирония. — А сегодня вот... привез сюда. Ран, услышав это, тихо хмыкнул, но ничего не сказал. Он просто сидел, и в его позе не было ни тени триумфа. Была лишь усталая готовность принять любой вердикт. Мана долго смотрела то на брата, то на Рана. Ее острый ум взвешивал все: их безопасность, странную заботу этого гангстера, новую уверенность в голосе брата, стершую с его лица тень полного отчаяния. — Значит, он наш... благодетель? — наконец выдохнула она, и в этом слове было больше вопроса, чем утверждения. — Не называй меня так, — внезапно прозвучал низкий голос Рана. Он не поднимал головы, глядя куда-то в пространство перед собой. — Я не благодетель. Я эгоист. Мне было... интересно. И выгодно. Ваш брат — ценный актив. А вы — часть пакета. Но его слова, сказанные с привычной отстраненностью, уже не могли обмануть. Не после того, как они увидели его выражение, когда Мицуя обнимал их. — Он говорит «актив», а сам сидит на полу, как школьник, и краснеет, когда его благодарят за суп, — неожиданно и очень тихо сказала Луна, пряча лицо в бок брата. На лице Рана, обычно идеально контролируемом, промелькнула быстрая, почти паническая тень. Он резко откашлялся. — Луна! — ахнула Мана, но в ее голосе прозвучал смешок. И этот смешок, эта детская, невинная правда, наконец разрядила остаток напряжения. Мицуя почувствовал, как его собственные плечи расслабляются. Он обнял сестер крепче. — Как бы там ни было, — сказал он, глядя поверх их голов прямо на Рана, — вы в безопасности. И я... все еще здесь. Ран встретил его взгляд, и в уголке его рта дрогнуло что-то, отдаленно напоминающее улыбку. Не сладкую и ядовитую. А простую, человеческую, чуть смущенную. Он кивнул, коротко и почти незаметно. Это было все, что было нужно. В этой переполненной эмоциями комнате, среди обрывков старой жизни и контуров новой, этого кивка было достаточно, чтобы закрепить хрупкое, невероятное перемирие. После чая и долгих разговоров, когда первые, самые острые эмоции немного улеглись, в комнате воцарилась новая, непривычная атмосфера — почти домашняя. Луна, первой заметила знакомую коробку на полке. — О, Монополия! — воскликнула она, и в ее голосе зазвенела настоящая детская радость. — Давайте сыграем! Ран-ничан привез, чтобы мы не скучали. Мана, хоть и пыталась сохранить серьезный вид старшей сестры, не смогла скрыть заинтересованный блеск в глазах. Она уже тянулась к коробке. — Только я буду банкиром. В прошлый раз Луна все деньги под стол роняла. — Не роняла! Они сами укатились! — возмутилась Луна, но уже помогала расстилать игровое поле на низком столике. Мицуя смотрел на них, и сердце его сжималось от щемящей нежности и боли одновременно. Он видел, как они привыкли к этому месту, к этим маленьким ритуалам. Видел, что у них здесь были свои порядки, свои шутки. И все это — благодаря тому, кто сейчас сидел в стороне, на полу, прислонившись к дивану, и наблюдал за ними с непроницаемым лицом. — Ну что, Нии-чан, готов разориться? — подмигнула ему Мана, уже рассовывая фишки и пачки игрушечных банкнот. — Я предупреждаю, я беспощаден к конкурентам, — с игривой угрозой в голосе ответил Мицуя, опускаясь на ковер рядом с ними. Старая, почти забытая легкость возвращалась к нему, подхлестываемая счастьем сестер. Игра началась. Сначала осторожно, с оглядкой на непривычное присутствие брата и молчаливого наблюдателя. Но скоро азарт взял свое. Мана, как и обещала, вела себя как беспринципный магнат, скупая все подряд и требуя арендную плату с железной строгостью. Луна хитрила и пыталась торговаться, разыгрывая из себя обиженную. Мицуя, делая вид, что погружен в стратегию, на самом деле просто наслаждался звуком их смеха, их споров, их жизнью. И Ран смотрел. Он сидел, подтянув одно колено к груди, положив на него руку, и его взгляд, тяжелый и неотрывный, был прикован к одному — к Мицуе. Он видел, как тот смеется — настоящим, грудным смехом, от которого слегка щурятся его фиалковые глаза и на переносицe ложатся лучики морщинок. Этот звук, чистый и незамутненный, ударял по нему сильнее любого крика. Он видел, как Мицуя сосредоточенно наклоняется над полем, его тонкие брови сдвигаются, губы слегка поджимаются. В этот момент он был невероятно красив — красотой не картинки, а живой, поглощенной моментом жизни. Красотой человека, который нашел свой потерянный островок мира. Ран чувствовал, как в груди разливается странное, теплое чувство. Гордость? Да, отчасти. Он создал это. Он вернул ему это. Но было в этом и что-то другое, более острое и тревожное. Жажда. Не физическая, а какая-то глубинная, душевная. Желание быть частью этой картины. Не наблюдателем из тени, а тем, с кем тоже смеются, с кем спорят о цене на «Тихоокеанскую авеню». Но эта мысль была такой чужой и пугающей, что он тут же загнал ее обратно, заставив себя смотреть просто как зритель. — Ран-ничан! — внезапно позвала его Луна, перебив его внутренний диалог. — А ты не хочешь играть? Тебе скучно одному! Ран вздрогнул, словно пойманный на месте преступления. Он медленно перевел взгляд с Мицуи на девочку. Ее лицо было открытым и искренним. — Нет, — ответил он, и его голос прозвучал непривычно хрипло. Он прочистил горло. — Я... понаблюдаю. У вас хорошо получается. — Но это веселее вчетвером! — настаивала Мана, уже делясь своей империей отелей. — Или ты боишься проиграть? Мы тебя научим! Уголок рта Рана дрогнул в едва уловимой, настоящей улыбке. Это предложение, это включение в их круг было таким же ценным подарком, как и шарф. — В другой раз, — сказал он мягко. И снова откинулся на диван, позволив себе просто быть здесь. Наблюдать, как свет лампы падает на фиолетовые волосы Мицуи, как его пальцы перебирают игрушечные деньги, как его сестры теснятся к нему, как к самому надежному причалу. Постепенно, под монотонный гул голосов напряженные мышцы Рана начали расслабляться. Это было удивительно: этот шум, эта какофония жизни, которая обычно действовала на него как раздражитель, сейчас обволакивала, как теплое одеяло. Веки стали тяжелыми. Борьба со сном, длившаяся последние бессонные недели, наконец была проиграна. Его тело медленно сползло по дивану чуть ниже. Голова, ища опору, упала на мягкое сиденье. Он все еще сидел на полу, в странной, неуклюжей позе: одна нога была поджата к груди, и на колене покоилась его рука, пальцы слегка разжались. Другая нога вытянулась вперед, скользнув под низким столиком, за которым шла игра. Фиолетовая челка, обычно уложенная с небрежной точностью, упала ему на глаза, скрывая взгляд и длинные, темные ресницы, которые теперь легкими кончиками касались его бледных щек. Дыхание стало ровным и глубоким, почти неслышным на фоне игры. Вся его хищная собранность, вечная готовность к удару, растворилась. Остался просто молодой человек, изможденный до предела, нашедший наконец уголок, где можно было позволить себе выключиться. Мицуя, погруженный в игру и отвыкший за последний час от пристального наблюдения, вдруг почувствовал странную пустоту за спиной. Он обернулся, собираясь что-то сказать, может, предложить чаю, и замер. Он ни разу не видел Рана спящим. Тот, кого он знал, был вечным движением, насмешкой, холодной сталью. А этот... этот был беззащитен. По-детски беззащитен. Фигура, ссутулившаяся на полу, свалившаяся на диван головой, казалась меньше. Мягкий свет лампы выхватывал острые скулы, тени под глазами — следы усталости, которую Ран так тщательно скрывал. Обычно зачесанные назад волосы, теперь немного растрепались и падали прядями на высокий, чистый лоб, а расслабленные губы потеряли привычную жесткую складку. Мицуя не мог отвести взгляд. В этом зрелище была какая-то священная, почти неприличная интимность. Видеть этого человека в таком состоянии было все равно что увидеть обнаженную душу. Он понимал, что Ран доверяет ему — доверяет настолько, чтобы уснуть здесь, в его присутствии, в присутствии его сестер. Это доверие было страшнее любой угрозы и ценнее любого подарка. Мана, заметившая, что брат отвлекся, проследила за его взглядом и тоже замолчала. Она тихо положила карту на стол. Луна, видя, что все смотрят в одну точку, обернулась и прикрыла рот ладошкой. — Он спит, — прошептала Мана, и в ее голосе не было насмешки, лишь тихое изумление. Мицуя кивнул, не в силах говорить. Он осторожно, чтобы не скрипнул пол, поднялся. Прошел на кухню, взял с вешалки легкое, мягкое одеяло, которое Ран привез для девочек. Действия Мицуи были медленными, почти ритуальными. Он накрыл Рана одеялом с такой осторожностью, будто имел дело с хрустальной вазой, а не с одним из самых опасных людей в Токио. После этого он вернулся за столик, но игра уже потеряла для него всякий смысл. Он устроился так, чтобы видеть спящую фигуру. Его взгляд, словно притянутый магнитом, снова и снова возвращался к ней. Он изучал черты, которые в бодрствовании всегда были искажены улыбкой, насмешкой или холодной яростью. Сейчас они были спокойны. Высокие скулы, прямой нос, бледная кожа, по которой бежала тень от ресниц... Он видел легкое движение глаз под веками. Видел, как грудь равномерно поднимается и опускается под мягкой тканью одеяла. Это было гипнотическое, завораживающее зрелище, и Мицуя погрузился в него с головой, пропуская ходы и отвечая сестрам рассеянно. — Братик? — в очередной раз, уже с легким раздражением, позвала его Луна. Он вздрогнул и моргнул, отрываясь от созерцания. — М-м? Что, Луна? — Ты опять не слушаешь! Я купила «Вокзал»! — О, отлично... — пробормотал он, даже не глядя на поле. Мана, наблюдающая за ним с прищуром с самого начала, наконец не выдержала. Она отложила свои карточки, облокотилась на стол и, глядя ему прямо в глаза, спросила с убийственной прямотой семнадцатилетней девочки, которая видит все насквозь: — Нии-чан... Он тебе нравится, да? Вопрос повис в тишине комнаты, нарушаемой лишь ровным дыханием спящего. Звучал он не как обвинение, а как констатация очевидного факта, который она, кажется, поняла раньше него самого. Мицуя замер. Он почувствовал, как жар приливает к щекам, к ушам. Он хотел было отмахнуться, сказать что-то вроде «не глупи» или «ты что, с ума сошла?», но слова застряли в горле. Потому что отрицать было бесполезно. Потому что сам факт того, как пристально он его разглядывал, как замирало сердце при виде его беззащитности, как эта самая беззащитность вызывала в нем не отвращение или злорадство, а щемящую, теплую нежность — все это кричало правду громче любых слов. Он опустил глаза на игровое поле, на разноцветные бумажки, представлявшие собой состояния, которых у него больше не было. — Это... сложно, — тихо, с трудом выдавил он, избегая прямого ответа, но и не отрицая. — После всего, что было... — он снова бросил быстрый взгляд на спящего Рана. — Он не тот, кем казался. И я... я не знаю, кто он на самом деле. Но... видеть его таким... — он махнул рукой в его сторону, — это... непривычно. Мана слушала, ее острый взгляд смягчился. Она кивнула, как будто все и так было понятно. — Он странный, — констатировала Луна, жуя конфету. — Злой, но суп варит хорошо. И книги правильные привозит. И спит, как котик. Эти детские, наивные наблюдения разрядили напряжение. Мицуя невольно улыбнулся. — Да, — согласился он с легкой, горьковатой усмешкой. — Странный. Очень. — А ты смотри на него, как будто он не странный, а самый интересный пазл на свете, который ты ни за что не можешь сложить, — добавила Мана, и в ее голосе прозвучала уже не ехидство, а почти что сочувствие. Мицуя ничего не ответил. Он снова посмотрел на Рана, на это спящее, загадочное лицо, и понял, что Мана права. Он был самым сложным и опасным пазлом в его жизни. И, кажется, он уже не хотел, чтобы этот пазл оставался разобранным. Он хотел понять картину целиком, какой бы тревожной и прекрасной она ни оказалась. Мицуя замер на мгновение, как бы проверяя, не нарушает ли он какую-то невидимую границу. Потом, тихо и плавно, он выкатился из-за стола, не вставая с колен, и медленно подполз ближе к спящей фигуре. Ран во сне слегка дернул щекой — фиолетовая прядь, упавшая на лицо, щекотала кожу. Мицуя, не касаясь его, лишь легким движением воздуха от своей ладони отодвинул непослушные волосы назад, за ухо. Его пальцы замерли в сантиметре от кожи, чувствуя исходящее от нее тепло. Он не видел, как Мана и Луна, обменявшись многозначительным взглядом, без единого слова тихо поднялись и на цыпочках вышли из гостиной в свою комнату, прикрыв за собой дверь. Они оставили брата наедине с его «самым интересным пазлом». Теперь в комнате царила полная тишина, нарушаемая только глубоким, ровным дыханием Рана и тихим биением собственного сердца Мицуи. Он остался сидеть на полу рядом с ним, подтянув колени к груди, и просто смотрел. Свет лампы падал на профиль спящего, вырисовывая четкую линию скулы, тень от длинных ресниц на щеке, расслабленную линию губ. В этом безмятежном выражении не было и следа от той маски, которую Ран носил днем. Здесь был просто человек. Уставший, может быть, даже несчастный где-то глубоко внутри. И невероятно красивый в своей уязвимости. Мицуя наклонился чуть ближе, его собственное дыхание смешалось с дыханием спящего. Он смотрел на легкое движение глаз под тонкими веками, на едва заметную дрожь ресниц. – Интересно, что тебе снится...? — прошептал он так тихо, что слова были скорее движением губ, чем звуком. — Страшные сны о том, что ты натворил? Или, может... то, чего тебе не хватает? Он позволил себе то, на что никогда не осмелился бы, если бы Ран бодрствовал. Медленно, осторожно, как будто боясь разбудить не человека, а хрупкое заклинание, он протянул руку и кончиками пальцев едва коснулся той самой пряди, которую только что поправил. Волосы были мягкими и шелковистыми. — Ты такой... странный, — продолжил он свой тихий монолог, больше предназначенный для самого себя. — Кто ты на самом деле, Хайтани Ран? Зачем ты все это делаешь? Зачем... спасаешь? Зачем возвращаешь мне то, что я считал навсегда потерянным? Он отдернул руку, снова устроившись поудобнее, но не отводя взгляда. Ненависть растворилась, оставив после себя сложный, густой коктейль из любопытства, нежности, недоумения и той самой, еще не названной вслух привязанности, которая росла с каждым их встреченным взглядом, каждым жестом, каждым тихим признанием. Прошло время, измеряемое не часами, а медленным, тяжелым биением сердца Мицуи. Он сидел, погруженный в свои мысли, в созерцание, и не заметил, как дыхание рядом с ним изменилось. Оно стало чуть менее глубоким, чуть более осознанным. Потом — движение. Очень медленное, как будто преодолевая огромную тяжесть. Длинные, темные ресницы дрогнули, слипшиеся от сна. Сначала показалась тонкая полоска радужной оболочки, затуманенная, лишенная всякого выражения. Веки разлепились с неохотой, тяжело, словно вековой камень сдвигали с места. Взгляд был абсолютно пустым, расфокусированным, блуждающим где-то в потолке. Так длилось несколько долгих секунд. Потом зрачки медленно, с видимым усилием, начали сужаться, приспосабливаясь к свету. Они поплыли по комнате, ни на чем не задерживаясь, пока не наткнулись на фигуру, сидящую в полуметре от него. И Ран замер. Сознание, медленно, как густой сироп, наполняло взгляд. Туман сна рассеивался, уступая место узнаванию, а за ним — ошеломлению. Он просто лежал, уставившись на Мицую широко раскрытыми глазами, в которых плескалась смесь остатков сна, глубочайшего изумления и чего-то дико уязвимого. Он проснулся именно от этого. Не от звука, не от движения. От пристального, неотрывного взгляда, который, казалось, физически ощущался на его коже даже сквозь сон. И теперь он видел источник этого взгляда. Видел Мицую, сидящего на полу рядом с ним, с нечитаемым выражением на лице, с глазами, в которых не было ни ненависти, ни страха, лишь тихое, сосредоточенное изучение. Губы Рана беззвучно шевельнулись, как будто он пытался что-то сказать. Он медленно, очень медленно, провел языком по сухим губам. Еще одним, более осязаемым ударом по спутанному сознанию стало одеяло. Его взгляд, все еще прилипший к Мицуе, скользнул вниз, к собственному колену. Он увидел ткань. Одеяло, которое он сам привез когда-то для девочек. Теперь оно лежало на нем. Его пальцы, лежащие на колене, медленно разжались, потянулись к краю ткани. Он взял ее, сжал в кулаке, ощущая под пальцами знакомую фактуру. Это движение было неосознанным, инстинктивной проверкой реальности. Этот простой, бытовой акт заботы, который он сам, казалось, был не способен ни принять, ни оказать, окончательно развеял последние клочья сна. Острота осознания вернулась в его глаза, сменив сонную растерянность на шок, смешанный с чем-то невероятно щемящим. И в этот момент Мицуя, наконец, выплыл из глубины своих мыслей. Он увидел, как взгляд Рана прояснился, как пальцы вцепились в одеяло. Он встретил этот осознанный, уязвимый взгляд, и в его собственных глазах не было ни смущения, ни оправданий. Они молча смотрели друг на друга в тишине предрассветной комнаты. Никто не отводил глаз. Ран держал в руке доказательство заботы, а Мицуя — видел в его глазах немой вопрос и потрясение от того, что эта забота была направлена на него. Они покинули тихий дом под утро, когда первые птицы только начинали перекликаться в сером предрассветном небе. Возвращение в реальность было резким, почти физически ощутимым. Воздух за пределами тех теплых стен снова стал холодным и чужим. Ран был неестественно молчалив. Не было привычных шуток, едких замечаний, попыток зацепить или спровоцировать. Он просто вел мотоцикл, его спина под курткой была прямой и неестественно напряженной, будто вырезанной из камня. Все его существо, обычно такое подвижное и экспрессивное, превратилось в одну сплошную, звенящую тишину. Он молча довез Мицую до отеля, остановил мотоцикл у знакомого подъезда. Двигатель заглох, и вновь наступила та же оглушительная тишина. Ран не слезал, не оборачивался. Он просто сидел, смотря прямо перед собой сквозь щель в шлеме. Мицуя медленно сполз с сиденья, снял шлем и протянул его. Их пальцы ненадолго соприкоснулись — Ран взял шлем, не глядя. — Я... — начал Мицуя, но слова застряли. Что он мог сказать? «Спасибо»? Это было слишком мало и слишком много одновременно. Ран резко мотнул головой, отрезая любые попытки заговорить. Потом, все так же не поворачиваясь, проговорил хрипло, будто слова рвались сквозь песок: — Девочкам... я обещал. Что привезу тебя снова. Обязательно. На этом все. Он не стал ждать ответа. Резко дернул руль, развернул мотоцикл и рванул прочь, оставив Мицую стоять на пустынной улице в лучах восходящего солнца. Воздух был холодным и влажным, пропитанным запахом асфальта и уходящей ночи. Мицуя стоял, провожая глазами исчезающий вдали огонек мотоцикла, все еще ощущая на ладонях призрачное тепло шлема и тяжесть немого договора, повисшего между ними. И тогда из темноты узкого переулка между отелем и соседним зданием прозвучал голос. — Таканчик. Голос был тихим, хрипловатым от напряжения, но до боли знакомым. Звук, который он слышал в своих кошмарах и в самых горьких сожалениях. Мицуя обернулся так резко, что у него закружилась голова. И замер, словно его ноги вросли в тротуар. Перед ним, выступив из тени, стоял Хаккай.