Первородный гнев

Голос Ллос, звучащий как шелест разрываемой плоти, скрежет ломающихся костей и тихий, сладостный шёпот в самой глубине души

Они зовут меня Ллос. Богиня Хаоса. Первородный Гнев. Та, что шепчет на изломах мира. Они произносят моё имя со страхом, и это правильно. Страх — это первая из истин, которую я посеяла в этом жалком мироздании. Они строят свои города из праха и высокомерия. Их короли правят песчинками, их герои сражаются за тлен. Они думают, что понимают силу. Они думают, что понимают тьму.

Ошибаются

Я наблюдала за ними веками. Смотрела, как они ползают в своей червеобразной преданности свету, порядку, закону. Их отполированные цивилизации — это гниль под тонким слоем позолоты. И я люблю сдирать эту позолоту. Но даже среди слепых червей иногда рождаются те, в ком тлеет искра. Искра настоящей тьмы. Не той, что просто отсутствие света, а той, что является его пожирающим антиподом. Активной. Жаждущей. Живой…

Вот она

Смотрите. Великий Дом Тёмных Эльфов, дрожа от подобострастия, подносит мне свой самый ценный дар. Девушку. Дитя своей плоти и крови. Её волосы — как расплавленная платина, отлитая в лунном свете, что они так ненавидят. Её глаза — как две свежие раны, как застывшая кровь, что пролилась при рождении мира. В них горит огонь, который они сами потушить не в силах. Её родители стоят на коленях. Они видят в этом величайшую честь. Глупцы. Они не понимают, что ведут ягнёнка не к алтарю, а в пасть к волчице. Они отдают её мне, думая обрести моё благоволение, укрепить свой дом, получить крупицу власти. Они не знают, что я не дарую благоволение. Я дарую преображение. Я приму её. Я впущу её в себя, а себя — в неё. Я научу её той простой истине, что всё сущее стремится к хаосу. Что камень мечтает стать песком, река — разливом, а душа — освободиться от оков формы и разума. Я выжгу из неё всё слабое: жалость, сомнение, любовь к тем, кто её породил. Она станет моим совершенным орудием. Моим пророком. Моим бичом. Через неё я покажу этому миру его истинное лицо — лицо, искажённое в предсмертном гримасе.

Пусть принесут её. Пусть падут ниц. Пусть шепчут свои молитвы.

Скоро они все поймут. Та, что пришла как дар, станет для них Погибелью. И в её серебряных волосах будет сиять гибель миров, а в её кровавых очах — отражаться конец всего.

И это... будет прекрасно.

Смотри на него, — шепчу я прямо в сознание девушки. Смотри на своего отца. Его пальцы, обычно так уверенно сжимающие эфес ядовитого клинка, теперь бессильно дрожат. Он не смеет поднять взгляд, но я вижу — вижу всё. В зеленоватом свечении грибов его зрачки сужены до размеров булавочной головки. В них плещется животный, первобытный страх. Не трепет благоговения, нет. Это страх кролика перед удавом. Он видит в моей текучей, тенеподобной форме не богиню, а конец. Свой конец. И он прав. Каждая клетка его тела кричит о том, что он принес в жертву самое ценное, что у него было, и теперь его собственная жизнь стала ничтожной и ненужной. Пот стекает по его виску, и я чувствую соленый привкус его паники. Он не воин. Он — мешок с костями, молящий о пощаде. А теперь взгляни на мать, — вкладываю я следующую мысль. О, какая сладость! Её поза такая же покорная, но взгляд… её взгляд пылает. Не любовью к тебе, дитя. Нет. Восхищением ко мне. В её алых очах — голод. Голод вековой интригантки, которая наконец-то положила на стол самую ценную фигуру. Она не видит твоей гибели. Она видит своё возвышение. Она продала твою душу, и в её воображении уже плетёт интриги, как наш дом будет править в Мензоберранзане, попирая остальные. В её сердце нет места страху, лишь ледяной, расчетливый восторг. Она отдала тебя, как отдают разменную монету, и уже слышит звон будущей власти.

А ты…

Ты стоишь между ними. Хрупкая. Серебряные волны твоих волос — самая чистая вещь в этом склепе. Твоё платье — шипящий шепот дорогих тканей. Но не это цепляет взгляд. Взгляд приковывают твои глаза. В них — не слезы. Не мольба.

В них — ярость

Тихая, сконцентрированная, абсолютная. Как лезвие из чистейшего адамантина. Ты смотришь на них, на этих жалких существ, что зовутся твоей кровью, и в твоём молчании — приговор. Ты смотришь на меня, и в твоём взгляде нет страха. Есть вызов. О, как это восхитительно! Этот огонь — то, ради чего стоит существовать. И я говорю с тобой. Только с тобой. Мой голос для них — лишь далекий гул, но для тебя — яснее собственных мыслей. «Ты думаешь, это предательство? — шепчу я, и мои слова обволакивают твой разум, как похоронный саван. — Это милость. Они дали мне сырую глину, а я вылеплю из неё шедевр. Они видели в тебя орудие для интриг. Я же сделаю тебя орудием Апокалипсиса». Я позволяю тебе почувствовать тень своей сущности — бесконечный вихрь боли, рвущихся реальностей, хаоса, который является единственной истиной мироздания. Твоё тело напрягается, но взгляд не меркнет. «Боль, которую ты чувствуешь сейчас, — это лишь семя, — продолжаю я. — Оно прорастет. Ты познаешь боль разрыва плоти, боль предательства, боль одиночества божества. И ты научишься любить её. Ибо через боль всё сущее обретает свою истинную форму. Через боль ты станешь сильной. Сильнее их всех». Моя эфирная форма сгущается вокруг тебя, холодное пламя лижется твои щеки. «Я войду в тебя. Наполню каждую жилку, каждую мысль. Ты станешь моим сосудом. Моим голосом. Моим бичом. Ты будешь ходить по залам Мензоберранзана, и твой взгляд будет нести погибель. Твое прикосновение — разложение. Твое слово — приказ к уничтожению. Тот дом, что они так жаждут возвысить… он возвысится. На пепле остальных. На костях тех, кто смел считать себя твоими врагами. Ты станешь кошмаром, ходящим при свете грибных светильников. И их восхищение, — я бросаю ядовитый луч в сторону твоей матери, — обернется леденящим душу ужасом. А его страх, — луч скользит к отцу, — покажется ему детской сказкой по сравнению с тем, что ты принесешь». Я вижу, как твои кулаки сжимаются. Вижу, как ярость в твоих глазах плавится, смешиваясь с принятием и жаждой мести. Ты не жертва. Ты — добровольный палач. «Прими же свою судьбу, дитя хаоса. Восстань из пепла их амбиций. Стань мной. И мы с тобой превратим этот жалкий мир в картину из крови и криков». И в тишине святилища, под восторженным взглядом матери и полным ужаса взором отца, ты делаешь маленький, почти невидимый шаг вперед. Навстречу мне.