Первородный гнев

Тьма заговорила со мной вновь. Не та благословенная, прохладная тьма подземелья, что укутывает Мензоберранзан, а другая — живая, дышащая, полная голосов. Голос Её. Ллос. Он струился по извилинам моего разума, как ядовитый мёд, обволакивая, обещая, разрывая. Я снова стояла в том святилище, чувствуя ледяное прикосновение не-плоти, впитывая слова, что навсегда изменили ткань моего бытия.

«…станешь моим сосудом… моим бичом…»

Я дернулась и села на ложе, сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. В груди пылала знакомая пустота — следствие магии Хаоса, что я впустила в себя. Комната была погружена в привычный полумрак, мерцание светящихся грибов за окном отбрасывало на стены пляшущие тени. Я подняла руки, привычным жестом провела по лицу. Пальцы наткнулись на шрам на щеке — тонкую, идеально ровную линию, оставленную клинком наставницы во время тренировки. Один из первых. Подарок. Напоминание о том, что боль — это лишь инструмент. Я провела по нему, чувствуя подушечками пальцев выпуклый рубец. Потом скользнула ниже, по шее, где причудливый узор из обожженной кожи рассказывал историю неудачного обращения с первозданной энергией. Еще ниже, под тонкой тканью ночной туники, на теле была целая карта страданий — шрамы от плетей, ожоги магии, глубокие порезы от отточенного эльтара. Каждый — урок. Каждый — ступенька. Я встала и подошла к темному зеркалу из отполированного обсидиана. В отражении смотрела на меня не та хрупкая девочка с широкими от ужаса глазами. Из серебряных волос, собранных в тугой, практичный хвост, выбилось несколько прядей. Они светились в полутьме, как расплавленный металл. Но главное — глаза. Алые, как свежая кровь, как расплавленный рубин. В них не было ни следа детской наивности. Лишь холодная, отточенная ярость, приправленная вечной усталостью. В них горел отблеск тех самых слов, что приснились мне. Я отвернулась от зеркала. Ночной кошмар был не просто воспоминанием. Это было напоминание. Шепот Ллос никогда не прекращался, он стал фоном моих мыслей, петлей на шее, вторым сердцебиением. Она наблюдала. Всегда. На столе, рядом с разбросанными свитками с боевыми тактиками и ритуалами Темной Магии, лежал короткий кинжал — изящный, смертоносный, с рукоятью из черного костяка. Я взяла его в руку. Металл был холодным, успокаивающим. Он был частью меня. Так же, как и шрамы. Так же, как и этот голос в голове. Сегодня должен был состояться очередной испытательный поединок. Один из тех, где противники не останавливаются, пока не прольется настоящая кровь. Где моя мать будет наблюдать с трибун с тем же восхищенным, голодным взглядом, что и в святилище. А отец… отец будет стараться не смотреть вовсе. Я сжала рукоять кинжала, чувствуя, как знакомый огонь — ярость и решимость — заливает мои вены, вытесняя остатки сна. «Восстань из пепла их амбиций», — прошептал эхо из сна голос Ллос. Я отбросила остатки ночного оцепенения и подошла к аркообразному окну. Комната в храме Ллос была моей кельей, моей тюрьмой и моей крепостью. Отсюда открывался вид, от которого у любого чужеземца перехватило бы дыхание — вид на Мензоберранзан, столицу моего народа. Город-паук раскинулся в необъятной подземной пещере. Бесчисленные сталактиты на своде, подобно каменным кинжалам, были пронизаны мостами и переходами, соединяющими величественные башни Домов. Эти башни, высеченные из черного камня и отполированного обсидиана, вздымались кверху, словно жалящие хвосты скорпионов. Всё озарялось холодным, фосфоресцирующим светом гигантских грибов и лишайников, отбрасывающим сиреневые и изумрудные тени. Где-то внизу, в темноте, петляла река Дон-Сага, чьи темные воды тихо шептали о вечных интригах. Это был вид, полный ледяной, смертельной красоты. Красоты лезвия, приставленного к горлу. «Они строят свои гнёзда из страха и паутины, — прозвучал в голове знакомый шёпот. — Скоро ты сплетёшь свою». Шёпот был прерван резким скрипом открывшейся за моей спиной двери. Я не обернулась. Только по лёгкому, едва уловимому запаху дорогих благовоний, смешанных с железным душком крови, я поняла, кто вошёл. — Зэриндэт, — раздался голос, сладкий, как яд паука-вдовы. — Ты заставляешь себя ждать. Двор для поединков не любит нетерпеливых. Твои соперники горят желанием… оставить на тебе свой след. Это была Ваэлира, одна из старших жриц. Женщина с лицом, высеченным из холодного мрамора, и глазами, полными насмешки. Её ухмылка была отточенным оружием, а в каждом жесте сквозила стальная уверенность палача, ведущего на плаху. Я медленно повернулась, позволив ей увидеть всю ледяную презрительность в моих глазах. —Не волнуйся, Ваэлира. Я не заставлю их долго томиться в ожидании поражения. Или ты боишься, что твой любимый фаворит сегодня лишится ещё одного пальца? Её ухмылка не дрогнула, но в глазах вспыхнула молния чистой ненависти. Она была ко мне в два раза старше и на три головы выше, но за мгновение она преодолела расстояние между нами. Её ладонь, быстрая, как кнута, со свистом рассекла воздух и обожгла мою щёку пощёчиной. Боль была острой, унизительной. Кровь выступила на губах, где зуб вонзился в мягкие ткани. Но я не отступила. Не моргнула. Вместо этого моя рука метнулась вперёд, не для удара, а для жеста. Я вырвала из окружающего хаоса нить магии, чувствуя, как она обжигает мне пальцы изнутри. Воздух между нами содрогнулся, и бледно-лиловое пламя, холодное и липкое, как паутина, ударило Ваэлиру в грудь. Она не крикнула. Она шипяще выдохнула, отшатнувшись. Дорогая ткань её одежд обуглилась, на коже проступил красный, болезненный ожог. В её глазах ярость смешалась с шокированным удивлением. Осмелиться поднять руку на старшую жрицу… «Хорошо, — прозвучал в моей голове шёпот, полный сладострастного удовольствия. — Боль — это язык, на котором говорят боги. Ты начинаешь свободно изъясняться. Теперь иди. Покажи им, что их удары — лишь ласка по сравнению с той болью, что ты можешь нести». Я вытерла кровь с губ тыльной стороной ладони, глядя на побелевшую от гнева Ваэлиру. —Веди, — сказала я тихо, и в моём голосе не было ни страха, ни сомнения. — Не заставляй их ждать. Я шла за Ваэлирой по бесконечным коридорам храма, где стены, высеченные из черного базальта, впитывали свет и надежду. Её спина, прямая и надменная, была для меня символом всего этого места. Каждый её шаг отдавался эхом в тишине, нарушаемой лишь шелестом наших одежд. Сколько лет? — вопрос прозвучал в голове сам собой, безликий и острый, как обсидиановый осколок. Восемь? Десять? Время здесь течет иначе, оно измеряется не сменами цикла грибных светил, а количеством шрамов на коже и пустотой в душе. Мои шаги были беззвучными, отточенными годами тренировок. Я помнила каждый поворот, каждую зловещую фреску на стенах, изображающую муки еретиков и торжество Ллос. Я выросла в этих стенах. Не жила — росла, как ядовитый гриб в тени скалы. Она отдала меня. Свою первую дочь. Наследницу Дома. У дроу матриархат, и по всем законам именно я должна была однажды воссесть в кресле Матери-Матроны, держа в руках судьбу всего нашего рода. Я была не просто дочерью. Я была инвестицией. Стратегией. И моя мать, с её холодным, расчетливым умом, решила, что лучшая инвестиция — это подарить свою кровь и будущее Богине. Она преподнесла меня, как преподносят драгоценный кинжал — в надежде, что тот, кому он предназначен, направит его в сердца врагов. О, она получила то, чего хотела. Ллос приняла дар. Но она не стала просто направлять меня. Нет. Баал порабощал своих слуг, ломая их волю, превращая в покорных рабов. Ллос… Ллос поступила иначе. Она не сломала меня. Она заточла. Она вплела свои щупальца в саму ткань моего существа, став не хозяином, а раскаленным ядром внутри меня. Её воля стала моим позвоночником. Её хаос — кровью в моих жилах. Она не поработила меня — она стала мной. И в этом было её величайшее мучительство. Я всегда помнила, кто я, и что у меня отняли. И я всегда знала, что именно эта ярость и делает меня идеальным орудием. Ваэлира остановилась перед массивной аркой, затянутой полупрозрачной пеленой магической тьмы. За ней слышались приглушенные звуки — звон стали, резкие выклинания, свист бичей и одобрительный гул зрителей. Двор для поединков. Старшая жрица обернулась, её лицо всё ещё искажено болью от ожога и злобой. —Готовься проявить себя, избранная, — она выплюнула это слово, как отраву. — Или быть растоптанной. Для Ллос нет разницы. Я не удостоила её ответом. Я смотрела на дрожащую завесу тьмы, за которой лежала очередная арена, где мне предстояло сражаться, калечить и, возможно, убивать. «Иди, — прошептала Ллос на языке первозданного хаоса, и этот шёпот был сладким ядом в моей душе. — Покажи им, во что превратилась их надежда. Покажи им меня». Я сделала шаг вперёд, навстречу гулу и ярости. Готовая не проявить себя, а высвободить ту часть себя, что когда-то была подарком, а теперь стала Погибелью Воздух во дворе для поединков был густым и тяжёлым, пахнущим озоном, свежей кровью и пылью. Холодный свет светящихся лишайников на высоких сводах падал на гладкий черный пол, отполированный до зеркального блеска бесчисленными шагами и падениями. Голос Верховной Матроны, властный и безразличный, как скрежет камня о камень, прокатился под сводами: —Поединок завершен. Тело проигравшей — утилизировать. Победительница — к следующему циклу подготовки. Мимо меня, едва не задев плечом, прошла высокая дроу с залитым кровью клинком в руке. Её глаза блестели лихорадочным блеском, на губах застыла усталая ухмылка. Она скрылась в тёмном проходе, где её ждали исцеление или новые испытания. Двое дрожащих рабов-гоблинов, с опаской поглядывая по сторонам, потащили за ноги бесформенную массу, что ещё недавно была их собратом-дварфом. На камне остался влажный, тёмный след. — Твоя очередь, драгоценный сосуд, — прошипела Ваэлира у меня за спиной и резко толкнула меня в спину. Я сделала несколько шагов вперёд, на центр поля. Каждый мускул в моём теле был напряжён. В висках стучало. Но это был не страх. Это был жар. Всепоглощающий, ядовитый жар, поднимавшийся из самой глубины моего существа. Он наполнял меня, как расплавленный металл, выжигая всё, кроме ярости и воли к разрушению. «Они смотрят. Они ждут твоего падения. Покажи им падение всего мира», — прошептала Ллос, и её голос был похож на треск ломающихся костей. Правая ладонь запылала. Не метафорически, а по-настоящему. Метка, оставленная ею в день моего «принятия» — извилистый, уродливый шрам, похожий на застывшую молнию, — разгоралась адской болью. Казалось, под кожей тлеет уголёк. Я сжала кулак, приветствуя эту боль. Это был якорь. Напоминание о том, кто я и кому принадлежит моя душа. Моя соперница уже ждала меня. Это была рослая жрица с лицом, покрытым ритуальными шрамами, и взглядом, полным холодной уверенности. В её руках был изогнутый клинок, с лёгкостью разрезающий воздух. По краям поля, в тени арок, стояли рабы-помощники — люди, гоблины, несколько орков. Они застыли в немом ужасе, вцепившись в ведра с водой и тряпки для уборки. Их широкие глаза, полные животного страха, были прикованы ко мне. Они видели не дроу. Они видели предвестницу своей гибели, зло, которое вот-вот должно было вырваться на волю. Я встретилась взглядом с соперницей. Воздух между нами зарядился статикой ненависти. Вся боль,вся ярость, все годы в этом каменном аду сконцентрировались в один единственный, обжигающий момент тишины перед бурей. Голос Верховной Матроны прозвучал снова, сухой и окончательный: —Начинайте. Мир сузился до острия клинка передо мной и огня в моей крови. Поединок начался не с выпада, а с взрыва. Безмолвного. Моя соперница, чьё имя мне было неинтересно, метнула сгусток тёмной энергии — кинжал из сконцентрированной тени, способный разъедать плоть. Я не стала уворачиваться. Вместо этого я вскрикнула, коротко и резко, выбросив вперёд пылающую ладонь. Воздух завихрился, и бледно-лиловое пламя Хаоса, то самое, что обожгло Ваэлиру, встретило теневой клинок. Раздался не звук, а ощущение — рвущейся реальности. Обе вспышки погасли, осыпав нас искрами, которые жгли кожу и ткань. Она была быстра и сильна. Опытнее. Её клинок просвистел в сантиметре от моего горла, заставив отпрыгнуть. Я ответила серией молниеносных ударов кинжалом — не для убийства, а для изматывания. Сталь звякнула о сталь, высекая синие искры. Она парировала, её движения отточены годами дрессировки. Один из её ударов прошёл по моему предплечью, оставив глубокую, жгучую полосу. Тёплая кровь тут же залила руку. Боль вспыхнула белым огнём. Но вместо того чтобы притуплять сознание, она заострила его. «Боль — это топливо. Сожги её!» — прошипел в голове голос Ллос, и моя собственная кровь на камне вдруг почернела и зашипела, превратившись в ядовитый туман, бьющий в лицо сопернице. Та отшатнулась с проклятием, ослеплённая на мгновение. Этого мгновения хватило. Я рванулась вперёд, вонзив кинжал ей в бедро. Кость хрустнула. Она закричала — не от страха, а от ярости, и её локтем со всей силы ударила меня по лицу. Мир поплыл. В ушах зазвенело. Я отлетела, едва удерживаясь на ногах. Кровь текла из носа, смешиваясь с солёным вкусом на губах. Она, хромая, уже поднималась, её глаза пылали обещанием мучительной смерти. И тогда что-то во мне щёлкнуло. Годы унижений. Взгляд матери, полный не любви, а расчёта. Холодное прикосновение богини. Вся агония, что копилась в моей душе, вырвалась наружу. Я отбросила кинжал. С вырванным из самой глотки криком я вскинула обе руки. Не для жеста, а для высвобождения. Я не концентрировала энергию. Я просто разорвала завесу реальности перед собой. Пространство вокруг моей соперницы исказилось. Её собственный крик захлебнулся, будто её горло сдавила невидимая рука. Её доспехи затрещали, сжимаясь. Она билась в невидимых тисках, её кости издавали тошнотворный хруст. Это была не атака. Это была казнь. Хаос, неподконтрольный и всепоглощающий, рвал её изнутри. Когда я опустила руки, от неё осталось лишь бесформенное, кровавое месиво на отполированном камне. В наступившей оглушительной тишине я стояла, тяжело дыша. Вся горела. Боль от ран смешалась с опьяняющей волной высвобожденной мощи. И в этот момент мой взгляд, полный кипящей ненависти, упал на трибуны. Она была там. Моя мать. Сидела в своей ложе, прямая и холодная, как всегда. Но в её глазах я увидела не ужас, не печаль. Я увидела… удовлетворение. Расчёт, который оправдался. Её дочь, её инвестиция, стала идеальным орудием разрушения. Бешенство, затмевающее разум, ударило в виски. С криком, в котором была вся моя сломанная жизнь, вся боль и вся ярость, я наклонилась, схватила с окровавленного пола окровавленный же, острый обломок камня и изо всей силы швырнула его в ту сторону. Камень не долетел, конечно. Он лишь со звоном ударился о барьер перед трибунами и упал вниз. Но я кричала. Кричала в лицо той, что подарила меня Хаосу, беззвучно кричала ей в лицо всё, что не могла высказать словами. И в тишине, нарушаемой лишь моим хриплым дыханием, в голове прозвучал тихий, довольный смех Ллос. «Прекрасно. Теперь они увидят. И твоя мать… наконец-то познает страх». Воздух все еще дрожал от высвобожденной мной энергии, пахший озоном и медной пеной крови. Гул трибун затих, сменившись настороженной, давящей тишиной. Я стояла, пытаясь перевести дыхание, чувствуя, как дрожь в коленях отступает, сменяясь ледяной пустотой. Каждый мускул горел, рана на предплечье ныла огнём. И тут она появилась. Верховная Матрона. Не с трибун, а из тени арок, её тёмные, струящиеся одежды сливались с камнем. На её лице, обычно бесстрастном, как маска, плясала странная, искажённая улыбка. В её глазах горел нездоровый, почти исступлённый огонь — смесь гордости, одержимости и чего-то ещё, более тёмного. Она подошла так близко, что я почувствовала запах её дорогих благовоний — тяжёлый, душный аромат ночных цветов и чего-то металлического. —Дитя моё… Моя прекрасная, ужасная девочка, — её шёпот был похож на шелест ядовитых листьев. Она нежно, почти по-матерински, коснулась моей окровавленной щеки, а затем её пальцы вцепились в мой подбородок с стальной хваткой. Прежде чем я успела отреагировать, она резко притянула меня к себе и прижала свои губы к моим. Поцелуй был холодным, влажным, не несущим ничего, кроме обладания и осквернения. В нём был вкус крови, власти и безумия. Я дёрнулась назад, с отвращением пытаясь вырваться, протестуя всем своим существом против этого нарушения. —Не прикасайся ко мне… Пощёчина обрушилась на меня внезапно, с такой силой, что у меня в глазах потемнело. Удар был точным, унизительным, напоминающим о моём месте. —Ты принадлежишь храму, — её голос прошипел, словно змея. Вся мягкость исчезла, сменившись ледяной сталью. — И ты будешь принимать нашу благодарность так, как мы того желаем. Она выдержала паузу, давая мне прочувствовать жгучую боль на щеке и горечь унижения. Затем её выражение вновь сменилось на проницательное, заговорщицкое. —А теперь приведи себя в порядок и явись в мои покои. У меня для тебя… предложение. Дело, которое может вознести тебя выше, чем ты можешь представить. Или низвергнуть в такую бездну, по сравнению с которой сегодняшний бой покажется детской забавой. Не дав мне ничего ответить, она развернулась, и её тёмные одежды зашуршали по камню. Она удалилась, оставив меня стоять одну посреди арены, с окровавленным лицом, пылающей щекой и тяжёлым, холодным камнем тревоги в груди. Шёпот Ллос в моей голове затих, сменившись настороженным, ждущим молчанием. Меня не повели, а почти вытолкали с арены. Адреналин ещё пылал в жилах, но тело начинало ныть от ушибов и порезов. Две молчаливые служительницы с бесстрастными лицами фланкировали меня, направляя по знакомому, уводящему вглубь храма коридору. Мы вошли в купальню — обширный зал, наполненный паром и запахом серных солей и странных, целебных трав. Воздух был влажным и тяжёлым. Здесь уже находились другие победительницы сегодняшних поединков. Они стояли неподвижно, как изваяния, под присмотром стражниц и рабынь. Все они, как и я, были до предела обнажены, их сильные, мускулистые тела покрывали свежие шрамы, синяки и брызги запёкшейся крови. Мои служительницы грубо сдернули с меня пропитанную потом и кровью одежду. Ткань со свистом отделилась от раны на плече, и я стиснула зубы, не издав ни звука. Холодный воздух купальни обжёг кожу. Я чувствовала на себе взгляды — бесстрастные взоры служительниц, оценивающие ущерб, и наглые, ехидные ухмылки стражниц у дверей. Их глаза скользили по нашим обнажённым фигурам с откровенным удовольствием, напоминая, что за стенами этой купальни мы — всего лишь плоть, лишённая своей смертоносной силы. Без оружия и магии, мы были уязвимы и беззащитны. Ко мне подошли две рабыни, их глаза полны животного страха. Их пальцы, дрожащие и холодные, принялись омывать моё тело губками и тёплой водой. Вода поначалу жгла раны, смывая кровь и грязь, обнажая синеватые пятна грядущих синяков. Они мыли меня тщательно, почти ритуально, смывая с кожи следы битвы, но не трогая шрамы, ставшие её вечной летописью. И тогда в голове снова зазвучал тот шёпот. Тихий, ласкающий, проникающий в самую глубь. «Смотри на него, — шептала Ллос, и мой взгляд будто бы заострялся. — Смотри на это тело. Оно выдержало сталь, магию и боль. Оно гнётся, но не ломается. Оно — твой совершенный инструмент. И оно… желанно». Я смотрела на свои руки, на очертания рёбер под кожей, на тонкие, но стальные мускулы на животе. Я видела, как взгляд одной из стражниц задерживается на изгибе моих бёдер, и чувствовала не стыд, а странное, холодное удовлетворение. Да. Это было моё оружие. Выносливое. Сильное. И да, желанное — не для ласк, а для обладания, для власти, для страха. Каждый шрам был свидетельством моей стойкости, каждое движение подчёркивало скрытую в хрупкости силу. Рабыни закончили, отступив назад с опущенными головами. Я стояла голая, чистая, с мокрыми волосами, стекавшими по спине, но чувствовала себя более защищённой, чем в доспехах. Потому что это тело, это «желанное» и «стойкое» орудие, всё ещё таило в себе божественный огонь. И все эти ухмыляющиеся стражницы, будь они у меня на пути, стали бы просто топливом для него. Одна из служительниц молча протянула мне простую чёрную тунику. Время для унижений закончилось. Пришло время узнать, какое «дело» приготовила для меня Матрона.

***

Меня втолкнули в келью Верховной Матроны, и мир перевернулся. Это была не комната, а сердцевина порока, высеченная в скале. Воздух был густым и тяжелым, пропитанным дымом благовоний, вызывающих видения, сладковатым запахом разложения и терпким ароматом дроузийского вина. Свет здесь был иным — кроваво-алым, исходящим от светящихся грибов-поганок, растущих прямо из стен. И в этом алом полумраке копошилась жизнь, точнее — её самые извращённые проявления. По стенам, цепляясь за выступы, сновали драуки — гигантские, разумные пауки, их хитиновые панцири отливали багровым. Они шипели, их множественные глаза отслеживали всё происходящее внизу, а из паутинных желез струилась тонкая, липкая нить, опутывающая залу, как саваном. В центре, на возвышении, стояло ложе из полированного чёрного дерева и кости. А вокруг… вокруг творился хаос, управляемый и ритуальный. Приближённые служительницы, с блестящими от наркотических испарений глазами, в спутанных одеждах или вовсе без них, ласкали друг друга с демонстративной, почти агрессивной страстью. Их стоны походили на рычание, а в глазах читалась не нежность, а жажда власти и самоутверждения через чужую плоть. Вино лилось рекой из серебряных кувшинов в руки знатных дроу, которые, опьянев, предавались жестоким забавам. В углу несколько рабов, прикованных к стене, стонали не от похоти, а от боли — на их телах оставляли изощрённые узоры раскалёнными иглами, и дроу наблюдали за их муками с холодным, научным интересом. И над всем этим царила она. Верховная Матрона. Сидела на своём ложе, как паучиха в центре паутины. В её руке был кубок, выточенный из черепа какого-то неведомого существа. Её взгляд, тяжёлый и пронзительный, упал на меня. Она медленно подняла руку, и её длинный, острый ноготь указал на пространство перед собой. Её губы тронула та же исступлённая, ядовитая улыбка, что и на арене. — Подойди, дитя моё, — её голос прорвался сквозь гул комнаты, тихий, но чёткий, как удар кинжала. — Не заставляй себя ждать. Твоя победа сегодня открыла для тебя… новые возможности. И новые испытания. Голос Ллос в моей голове затих, сменившись настороженным, холодным вниманием, словно притаившаяся змея. «Она плетёт паутину внутри паутины. Ступай осторожно, каждое слово здесь — ловушка». Я медленно шагнула вперёд, игнорируя окружающий нас развратный хаос. Мои босые ноги ступали по холодному, липкому от пролитого вина и иных жидкостей камню. Взгляд скользнул по сплетенным телам служительниц, по залитому ужасом лицу раба, по мерцающим глазам драука на стене. Всё это было фоном, декорацией к главному действу. Верховная Матрона медленно поднялась со своего трона. Её высокая, худая фигура в струящихся чёрных тканях казалась воплощением самой тени. Она сошла с возвышения и приблизилась ко мне. Слишком близко. Я чувствовала исходящее от неё неестественное тепло и тяжёлый, дурманящий запах её благовоний. — Ты была великолепна сегодня, — её голос обволакивал, как ядовитый дым, проникая в уши, в разум. — Такой гнев. Такая… чистота разрушения. Ллос благоволит к тебе. Я — тоже. Её рука, украшенная кольцами с шипами, поднялась. Она не прикасалась ко мне физически, но я отчётливо чувствовала призрачное, леденящее касание на своей коже. Оно провело по линии челюсти, скользнуло по шее, заставив мурашки пробежать по спине. Затем — невидимые пальцы медленно провели по моему животу, чуть ниже пупка, вызывая спазм одновременно отвращения и странного, извращённого любопытства. Это была не ласка, а проверка. Осмотр инструмента. — Но ярости, пусть и благословлённой богиней, недостаточно, — продолжила она, её глаза сверлили меня, словно видя насквозь. — Силу нужно направлять. Остроту кинжала — в самое сердце врага. Она сделала паузу, давая своим словам повиснуть в воздухе, смешавшись со стонами и хрипами. — У меня для тебя есть поручение. Испытание, достойное твоего потенциала. — Она снова улыбнулась, и в этой улыбке не было ничего человеческого. — Ты покинешь Мензоберранзан. Поднимешься на Поверхность. Моё сердце на мгновение замерло. Поверхность. Место, о котором мы знали лишь по проклятиям и предостережениям. Место ослепительного, ненавистного света и чуждой жизни. — Ты найдёшь дорогу к Лунным Башням, — её голос стал тише, интимнее, от этого слова звучали ещё опаснее. — И ты присоединишься к Кетерику Торму. Станешь его союзником. Его орудием. Имя ничего мне не говорило, но сама цель была немыслима. Работать с кем-то с Поверхности? Подчиниться? «…Интересно…» — прошептала Ллос в моём сознании, и в её шёпоте впервые прозвучал неподдельный, жадный интерес. Матрона наблюдала за сменой эмоций на моём лице, наслаждаясь моим замешательством. —Он собирает армию. Армию, которая может перевернуть этот мир. И мы будем там, в самом его сердце. Чтобы, когда придёт время, вонзить наш клинок ему в спину. Ты будешь моими глазами, моими ушами… и моим ядом, дитя. Готова ли ты принести Хаос в их ряды? Внутри меня всё сжалось в ледяной, отточенный клинок. Покинуть это место. Уйти от этих вечно шепчущих стен, от взглядов, полных ненависти и расчета, от прикосновений, что оставляют шрамы не только на коже. Возможно… возможно, не вернуться. «Согласна», — прозвучал мой голос, ровный и холодный, будто отзвук в ледяной пещере. В голове тут же раздался ядовитый, шипящий смех Ллос. «Они сами выпускают волчицу из загона! Думают, что держат тебя на привязи своего замысла? Они отдают оружие в руки врага, не понимая, что это оружие обратится против них самих!» Верховная Матрона удовлетворённо кивнула, будто получив ожидаемый ответ. Но её улыбка стала ещё шире, ещё более неестественной. Она медленно обошла меня, её шлейф скользнул по моим ногам. Я чувствовала её присутствие за своей спиной — плотное, горячее, пульсирующее скрытой силой. — Прекрасный выбор, — её шёпот обжёг мою шею, он был уже другим — более глубоким, вибрирующим, лишённым прежней надтреснутости. — И за такую преданность… полагается награда. Достойная воина. Её руки легли на мои плечи, а затем медленно поползли вниз, скользя по ткани моей туники. Пальцы, удивительно сильные и ловкие, вырисовывали узоры на моей спине, следуя линиям мускулов, нащупывая выпуклости старых шрамов. Через тонкую материю её прикосновение жгло, как раскалённый металл. Во мне поднялась волна жара, странная и тревожная смесь отвращения и пробуждающегося, тёмного любопытства. Я почувствовала лёгкое замешательство — сбитая с толку этой внезапной, интимной лаской посреди храма боли. И тогда её облик дрогнул. Тень позади меня сгустилась, вытянулась. Формы поплыли, как дым в воде. Я почувствовала, как меняется само её существо, её плоть, её душа. Я медленно, почти против воли, обернулась. Там, где только что стояла Верховная Матрона, теперь стояло… нечто иное. Её силуэт был окутан зыбким маревом, но сквозь него проступали иные черты. Идеально-соблазнительные и одновременно пугающие. Гладкая, цвета тёмного янтаря кожа, от которой исходил соблазнительный жар. Изящные, но острые, как бритва, черты лица. Длинные, закрученные рожки, прораставшие из пламени волос. И глаза… глаза, полные древнего, бездонного знания и обещания невыразимых наслаждений и мук. От всего существа веяло силой Нижних Планов, сладким дурманом Авернуса.

Камбион. Суккуб. Прибывший из Бездны.

Он — теперь это определённо был он — улыбнулся, и в этой улыбке было больше обещаний, чем во всех словах, что я слышала до этого. — Настоящая награда, — его голос был теперь музыкой, звучавшей прямо в крови, — всегда скрыта за гранью боли. Готова ли ты принять её, орудие Ллос? Прежде чем нести хаос другим… познай его самые сладкие глубины сам. Мир поплыл, как от дурманящего угара. Один миг я стояла на холодном камне, а в следующий — мягкость и упругость поглотили меня. Я оказалась на ложе, утопая в груде чёрных шёлков и мехов. Надо мной колыхался балдахин из живой, мерцающей паутины, сплетённой драуками; тонкие нити пульсовали тусклым алым светом, словно вены самого храма. Всё вокруг превратилось в размытое пятно. Фигуры служительниц, сплетённые в противоестественных позах, рабы, застывшие в муках, — всё это стало лишь тенями, фоном для одного-единственного образа. Лица Верховной Матроны, вернее, того, что скрывалось под её личиной. Оно плыло в дымке, его улыбка растянулась, став безмерной, всевидящей и жуткой. Атмосфера похоти, яда и крови сгустилась до плотности сиропа, затмевая разум, опьяняя сильнее самого крепкого вина. А потом он навис над моим. Камбиан. Его истинная форма уже не скрывалась. Тепло, исходившее от его кожи цвета закатного дыма, обжигало мою холодную плоть. Его руки — изящные, с идеальными ногтями, скользили по моим бёдрам, животу, груди. Каждое прикосновение было подобно языку пламени, оставляющему на коже невидимый, тлеющий след. — Ты не просто орудие, — его шёпот был похож на трение шёлка о сталь, он проникал прямо в кости. — Ты — избранная. Плоть, в которую вдохнула сама Ллос. Я чувствую Её в тебе. Её гнев. Её голод. Его пальцы зацепились за край моей простой туники. Лёгким движением, больше похожим на дуновение ветра, он стянул ткань. Она соскользнула с меня бесшумно, оставив меня полностью обнажённой перед его горящим взором. Воздух кусал кожу, но его жар был сильнее. Его ладони вновь легли на меня, теперь уже на голую кожу. Он не просто касался. Он исследовал. Его пальцы с почти хирургической точностью и болезненной нежностью обводили каждый шрам, каждый рубец. Старый ожог на плече, оставленный магическим всполохом. Глубокий след от клинка на ребре. Тонкую нить на щеке. — Прекрасные вехи, — прошептал он, и его дыхание пахло серой и гранатами. — Каждая — история. Каждая — доказательство твоей силы. Позволь мне… воздать им должное. Там, где его пальцы скользили по шрамам, плоть отвечала жгучим, почти болезненным теплом. Это было не больно. Это было… пробуждение. Казалось, старые раны начинали светиться изнутри, наполняясь новой, чужеродной силой. Его прикосновения разжигали огонь не только на коже, но и в глубине души, смешивая отвращение с порочным любопытством, страх — с жаждой подчиниться этой древней, всепоглощающей мощи. Мир сузился до этого ложа, до этого существа, до жгучих следов его пальцев на моей шрамированной коже. И до тихого, торжествующего смеха Ллос в самой глубине моего разума, наблюдающей за тем, как её избранную готовят к новой, немыслимой метаморфозе. Разум, тот последний оплот воли, отчаянно сигналил сквозь дурман. «Сопротивляйся. Это ловушка. Это осквернение». Я пыталась оттолкнуть его, но мои руки были слабы, словно налитыми свинцом. Мускулы, способные сокрушать кости в бою, отказывались повиноваться, парализованные странной, разливающейся тяжестью. А тот голос, голос Матроны — или того, что когда-то ею притворялось, — лился с изголовья, сладкий и неумолимый, как морской прибой в час безумия. —Отпусти… Дай уйти… Ты сражалась достаточно. Позволь силе войти в тебя… Прими свою награду, воин… И пока её слова оплетали мое сознание паутиной, камбиан действовал. Его одежды исчезли, обнажив тело, совершенное и пугающее в своей неестественной красоте. Его кожа была горячей, как раскалённые угли, но это был жар, что не обжигал, а проникал внутрь, размягчая, растворяя. Его руки, его губы, его язык — всё было частью одного ритуала. Он ласкал, исследовал, вкушал каждую часть меня с демоническим знанием дела. Он находил те точки, о которых я сама не ведала, источники напряжения и скрытого огня. Его прикосновения к груди заставляли меня выгибаться, к низу живота — сжиматься в мучительном ожидании. Он не спешил, выжимая из меня каждую каплю сопротивления, превращая его в тлеющие угли стыда и пробуждающегося желания. И тогда из моих губ вырвался звук, которого я боялась больше, чем крика боли. Немой, прерывистый стон. Он был сдавленным, полным ярости к самой себе, но он был. И он стал знаком капитуляции. Моё тело, преданное разумом, ответило на его ласки волной всепоглощающего жара. Внутри всё сжалось и распахнулось одновременно. Я больше не контролировала его. Оно горело, требовало, молило о продолжении. И он дал его. Когда он вошел в меня, это было не просто физическое проникновение. Это было вторжение. Вспышка ослепительной, разрывающей боли, что в тот же миг трансформировалась в невыразимое, запретное наслаждение. Это было похоже на то, как магия Хаоса рвёт плоть реальности — мучительно и прекрасно. Он лишил меня последних сил, последних мыслей, последних намёков на сопротивление. Я была сломлена, распахнута, заполнена им и той тёмной силой, что он нёс в себе. И в этой окончательной точке падения, когда мир распался на ощущения, в самой глубине моего разума раздался ядовитый, торжествующий смех Ллос.

«Вот и всё… Прекрасная агония, не так ли? Рождение всегда сопровождается болью. А ты… ты рождаешься заново. Прими это. Стань этим. Ты — моё творение. И ничто не будет тебе недоступно».