Первородный гнев

Возвращение на поверхность стало глотком воздуха для утопающего. После удушающей тьмы Гримфорджа, после пыльных склепов и ядовитых испарений Мифриловой кузницы, где мы едва унесли ноги от разъярённого голема, лес казался не просто местом — он был спасением. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь кружевной полог листвы, золотили моё лицо. Я шла впереди отряда, отдаваясь на волю тропы, и впервые за долгое время не сканировала автоматически каждую тень, не прислушивалась к каждому шороху. Воздух, напоённый запахом хвои, влажной земли и цветущих трав, был прохладным и чистым. Он заполнял лёгкие, вытесняя воспоминания о спёртой атмосфере подземелий, о сладковатом запахе гнили и пыли. Каждый вдох был актом очищения. Позади слышались голоса спутников, сливавшиеся в ровный, почти мирный гул. Карлах что-то громко и хрипло хохотала, обсуждая с Гейлом, наверное, очередную его магическую теорию, которую она наверняка называла «заумной белибердой». Слышался оживлённый, чёткий спор Лаэзель и Уилла — они снова схлестнулись в дебатах о фехтовальных приёмах, и цоканье гитьянки смешивалось со спокойными, взвешенными контраргументами Уилла. Чуть поодаль Астарион вёл тихую, оживлённую беседу с Шедоухарт. Доносились обрывки фраз о «тайных культах», «Шар» и «Балдурских Вратах». Их диалог был похож на изящный фехтовальный поединок — лёгкий, отстранённый, полный скрытых намёков и взаимной оценки. А я шла впереди них всех. Солнце приятно согревало кожу, оттеняя бледность и свежие синяки — фиолетовые и жёлтые пятна на скуле и переносице, трофей моей схватки с Нере. Физическая боль была тупой, привычной данностью, фоном. Но внутри царила непривычная, почти зыбкая тишина. Не та пустота, что оставалась после угасшей ярости, а нечто иное. Спокойствие? Нет, не совсем. Скорее, передышка. Момент, когда все демоны, внешние и внутренние, ненадолго отступили, оставив меня наедине с простым фактом: я дышала, шла, и над головой было небо. И в этой тишине зазвучал мой собственный, внутренний голос, без прикрас и самообмана. Свобода.. . Вот он, её вкус. Не сладкий, как думают глупцы. Он... свежий. Как этот воздух. И горьковатый, как след от удара на губах. Я провела пальцами по шершавой коре старого дуба, мимо которого проходила. Кожа на кончиках пальцев зацепилась за неровности, запомнила шероховатость. Мы заплатили за этот глоток свободы. Головой Нере. Синяками от голема. Каждым шагом по знакомому до тошноты камню, который напоминал, откуда я родом. Откуда сбежала. Мысль о Мензоберранзане больше не вызывала прежнего, спазматического ужаса. Теперь это была тяжёлая, холодная глыба в груди. Факт. Часть истории. Ллос молчит. С тех пор, как мы покинули её владения, её ядовитый шёпот стих. Она даёт мне передохнуть? Или копит силы? Или... я сама стала сильнее? Я закрыла глаза на секунду, позволив солнцу окрасить веки в багрянец. В памяти всплыло лицо Астариона — не то, что было в лодке, полное хищного торжества, и не то, что было после боя, искажённое яростью. А то, каким оно было несколько минут назад, когда он с холодной деловитостью осматривал мои синяки. В его прикосновении не было ни жалости, ни слабости. Была... констатация. Признание того, что я выжила. И в этом был свой странный вид уважения. Он — часть этой цены? Эта опасная игра, это притяжение, что обжигает, как лед? Ещё одна головоломка, которую нужно решить. Ещё один враг... или союзник? В этом сумасшедшем мире, пожалуй, и то, и другое. Я открыла глаза и обернулась. Мои спутники шли за мной, каждый со своим грузом, своими тайнами и демонами. Демоница с адским двигателем вместо сердца. Гитьянка, ищущая спасения у тех, кто может увидеть в ней лишь предательницу. Чародей, носящий в себе бомбу. Молчаливая полуэльфийка с тёмным прошлым. Сын пропавшего герцога. И вампир, жаждущий того, чего лишён. Мы — сборище уродцев. Сломанных игрушек, выброшенных на этот берег силой, что мы не в силах контролировать. И всё же... мы идём вперёд. Вместе. Вопрос, который я задала себе у костра под звёздами, снова всплыл из глубин, но на этот раз без отчаяния. С холодным, ясным любопытством. Смогу ли я когда-нибудь почувствовать покой? Настоящий, глубокий, без этой вечной готовности к бою? Раньше ответ был бы резким и отрицательным. Покой — для слабых. Покой — это смерть. Теперь же я не была так уверена. Возможно, покой — это не отсутствие битвы. Не тихая гавань, куда можно приплыть и бросить якорь. Для таких, как я, для нас, покой — это не место и не состояние. Это моменты. Как этот. Когда ты идешь по лесу, солнце греет лицо, а за спиной слышны голены тех, кто, против всей логики, стал твоим отрядом. Когда боль от старых ран притупляется, а новые — лишь напоминание о том, что ты жив. Это хрупко. Это мимолётно. Завтра снова придется сражаться. С двергарами, с культистами Абсолюта, с собственными паразитами и призраками прошлого. Но сейчас... сейчас этого достаточно. Я сделала глубокий вдох, вбирая в себя весь этот лес, это небо, эту передышку. И продолжила идти вперёд, ведя своих сорванцов с разбитыми сердцами и тёмными секретами к следующему испытанию. Цена свободы была высока. Но видение её, хотя бы на миг, того стоило. Стоянка на знакомой поляне у реки встретила нас почти как дом. Воздух, напоенный запахом хвои и влажной земли, был чистым и свежим после спёртой атмосферы подземелий. Мы молча, с почти ритуальной размеренностью, принялись разбирать снаряжение. Странное чувство — скинуть с плеч рюкзаки, набитые мифриловыми обломками и прочими трофеями, и знать, что ближайшие несколько часов не придётся озираться по сторонам, ожидая удара из темноты. Карлах, громко зевнув и потягиваясь так, что её суставы затрещали, объявила, что пора «пополнить запасы эля и приструнить этого жадного полурослика Аррона». Гейл, вежливо поправив очки, вызвался составить ей компанию — якобы для приобретения реагентов, но, я подозревала, больше чтобы не дать демонице сжечь лавку торговца в пылу торга. Они удалились в сторону Рощи, их фигуры скрылись в зелёной чаще. Лаэзель, не теряя времени, устроилась на пне с точильным камнем и своим мечом. Ритмичный, шипящий скрежет стали о камень стал успокаивающим звуковым фоном лагеря. Я перевела взгляд на Шедоухарт. Полуэльфийка молча смотрела на реку, и в её обычно невозмутимых глазах читалась тихая тоска по чистоте и прохладе. — На реку? — просто спросила я. Она кивнула. — Мышцы ноют. Вода поможет. Мы собрали простые полотенца и направились к знакомому изгибу реки. Однако наша попытка уединиться была быстро пресечена. Едва мы сделали несколько шагов, как сзади раздался оживлённый голос Гейла. — А мы с Астарионом составим вам компанию! — объявил он, догоняя нас с театральной лёгкостью. — Мало ли что. Вдруг течение снесёт или, простите за мрачноватую шутку, речной тролль позарится. Я бросила на него скептический взгляд. Астарион, шагавший чуть позади, лишь молча поднял бровь, всем видом показывая, что эта идея принадлежит исключительно чародею, а он здесь просто так, за компанию, от нечего делать. Но в его глазах читалась привычная насмешка — он слишком хорошо понимал истинную причину нашего ухода и явно находил эту ситуацию забавной. Мы не стали спорить. Путь до реки занял не больше пары минут. Вода здесь была чистой и прозрачной, с каменистым дном, уходящим вглубь пологим уступом. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, играли на поверхности бликами, а стрекот кузнечиков и щебет птиц создавали иллюзию идиллии. Шедоухарт и я, не сговариваясь, отвернулись от мужчин и начали раздеваться. Я стянула с себя пропылённую и пропотевшую тунику, затем штаны, оставшись в простом практичном белье — короткой майке и узких шортах. Холодный воздух приятно обжёг кожу. Затем я ступила в воду. Прохлада обняла лодыжки, затем колени, и, наконец, я погрузилась по пояс, с наслаждением чувствуя, как вода смывает с кожи липкую пыль подземелья и запекшуюся кровь. Я оглядела себя. Картина была безрадостной. Помимо свежего синяка на лице, всё моё тело было испещрено отметинами недавних битв. Фиолетовые и жёлтые подтёки на боках и рёбрах — память о схватке с големом. Глубокие царапины на предплечьях — «подарок» двергаров. Старые шрамы серебрились на фоне новых повреждений. Шедоухарт, стоявшая рядом, была воплощением иного подхода к бою. Её тело, гибкое и стройное, несло лишь пару неглубоких царапин. Её теневая магия и ловкость явно позволяли ей уходить от прямых ударов. — Ты словно манекен для битья, — тихо констатировала она, её взгляд скользнул по моим синякам. — Вся перебитая. А так и не скажешь — ты ведь даже не морщишься. Я усмехнулась, коротко и беззвучно. Звук был хриплым. —А какой смысл ныть? — ответила я, глядя на свою исчерченную руку. — Они же не пропадут от этого. Шедоухарт согласно кивнула, её губы тронула тень улыбки. Она не стала развивать тему, понимая всё без лишних слов. Вместо этого она плавно прошла чуть дальше, на глубину, и, оттолкнувшись от дна, легла на спину. Вода приняла её, и она закрыла глаза, отдавшись течению, её тёмные волосы расплылись вокруг головы like водоросли. Я осталась стоять на месте, позволив воде омывать усталые мышцы. И тут я поймала на себе чей-то взгляд. Подняв глаза, я встретилась взглядом с Астарионом. Он и Гейл устроились на большом плоском камне на берегу. Чародей что-то увлечённо рассказывал, размахивая руками, но взгляд Астариона был прикован ко мне. Не к Шедоухарт, не к реке, а ко мне. И он смотрел не на моё лицо. Его внимание было приковано к моему животу. Инстинктивно я опустила взгляд. На плоском, напряжённом животе, чуть ниже ребер, зиял свежий, длинный порез. Края его уже начали стягиваться, но он всё ещё был красным и отчётливым. Память услужливо подсказала момент — тот сумасшедший эльф-фанатик у дерева Суссуры, его отчаянный бросок, блеск клинка и резкая, жгучая боль, которую я тогда проигнорировала в пылу схватки. Астарион смотрел на этот шрам спокойно, без намёка на брезгливость или жалость. Его взгляд был аналитическим, изучающим, словно он читал по моей коже историю недавнего боя. Затем, словно почувствовав моё внимание, он медленно поднял глаза и встретился со мной взглядом. В его янтарных глазах не было насмешки. Была та самая непроницаемая глубина, которая всегда заставляла меня чувствовать себя слегка неуравновешенной. Моë сердце на мгновение ёкнуло, заставив кровь прилить к щекам. Я резко отвела взгляд, развернулась и, подражая Шедоухарт, сделала несколько шагов вглубь, пока вода не закрыла плечи. Затем я откинулась на спину, позволив воде поддержать меня. Холодная гладь реки приняла моё избитое тело, а солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь листву, танцевали на моём закрытых веках. Но даже с закрытыми глазами я чувствовала на себе его пристальный, безмолвный взгляд, жгучий, как прикосновение. Вода была прохладным бальзамом, омывающим не только тело, но и душу. Мы с Шедоухарт лежали на спине, покачиваясь на едва заметной ряби, и разговаривали. О чём? О ни о чём. О том, как странно пахнут некоторые болотные цветы, о том, что сушёные ягоды из припасов Гейла оказались на удивление вкусными, о том, как Лаэзель, по её мнению, точит меч с неприличным усердием. Бессмыслица. Но в этой бессмыслице была странная свобода. Не нужно было выверять каждое слово, скрывать намёки, опасаться подвоха. Просто два солдата, делящихся мимолётными наблюдениями в короткие минуты затишья. Между нами возникло незримое понимание, молчаливое перемирие, основанное на взаимном уважении к умению друг друга выживать. Эту идиллию периодически нарушали наши «телохранители». Гейл, сидя на берегу, время от времени шептал заклинания, и в воздухе рождались маленькие, сверкающие магией бабочки. Они порхали над нами, рассыпая искры, которые, падая на воду, гасли с тихим шипением. Это было красиво, даже трогательно в своей наивности. Астарион, разумеется, не мог остаться в стороне. —Смотрите, не усните там, — раздался его бархатный голос, полный сладкой ядовитости. — А то придётся нырять и вылавливать вас, как упавшие в реку листья. Или, что более вероятно, предоставить вас милости течения. Представляю, какую романтичную картину вы представляли бы, проплывая мимо какого-нибудь рыбака. Я фыркнула, не удостоив его ответом, но Шедоухарт тихо рассмеялась — сухой, но искренней усмешкой. Похоже, его колкости стали для нас частью этого странного отдыха. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в золотые и багряные тона. В воздухе повеяло вечерней прохладой. Пора было возвращаться. Мы с Шедоухарт переглянулись и, словно по команде, направились к берегу. Вода с сопротивлением отпускала нас, и, выйдя на сушу, нас обдало свежим, уже по-осеннему холодным ветерком. По коже побежали мурашки. Мы взяли полотенца и стали обтирать влажную кожу, спеша согреться. Затем надели чистые, сухие туники и штаны. Боги, какое это было наслаждение — ощущение свежей, мягкой ткани на чистом, пахнущем речной водой теле! После недель в пропотевшем, пропылённом доспехе это казалось верхом блаженства. И тут к нам подошёл Гейл. В его руках был его собственный, тёплый пурпурный плащ. —Позволь, — сказал он с лёгким, почти застенчивым поклоном и набросил плащ мне на плечи. Ткань была мягкой и неожиданно тёплой, с лёгким запахом пергамента и магии. — Чтобы милая дама не простудилась, — добавил он, и на его лице расплылась добродушная, немного неуверенная улыбка. Я слегка улыбнулась в ответ, поправляя плащ. —Спасибо, Гейл. Это... очень любезно. Мой взгляд самопроизвольно скользнул к Астариону. И я застыла. Он стоял рядом с Шедоухарт и... набрасывал на её плечи свой собственный, безупречно чистый плащ. Его движения были такими же отточенными и грациозными, как всегда. Затем он что-то тихо сказал ей, и, к моему удивлению, вежливо предложил ей локоть, жестом приглашая проводить её в лагерь. В этот момент его голова начала поворачиваться в мою сторону. Я не стала дожидаться, чтобы встретиться с ним взглядом. Сердце ёкнуло от какого-то странного, колющего чувства — не ревности, нет. Скорее, досадного осознания чего-то. Я резко, почти грубо, отвернулась, уставившись на тропинку, ведущую к лагерю. — Пойдём, Гейл, — сказала я, и мой голос прозвучал чуть более резко, чем я планировала. — Пора возвращаться. Похоже, стемнеет скоро. И, не оглядываясь, я зашагала по тропе, чувствуя на плечах тёплый, но вдруг ставший невыносимо тяжёлым плащ чародея. За спиной я слышала лёгкие шаги Гейла, который что-то оживлённо рассказывал о свойствах вечернего воздуха, но его слова доносились до меня как сквозь вату. Всё моё внимание было приковано к тому, что происходило позади, к тихому шепоту и шагам двух других пар, сливавшихся с наступающими сумерками.

***

Вечер плавно перетек в глубокую, бархатную ночь. Луна, круглая и холодная, висела в безоблачном небе, заливая поляну призрачным серебристым светом. Воздух остыл, наполнившись ароматом ночных цветов и влажной земли. Последние угли нашего костра догорали, изредка вспыхивая алым и отбрасывая тревожные тени. Лагерь затих. Поужинав, все разбрелись по своим палаткам. Свет в шатрах один за другим гас, погружая поляну в лунное безмолвие. Даже Шкряб, набегавшись за день, улёгся где-то у костра, свернувшись калачиком. Я сидела на своём излюбленном пне на окраине лагеря, спиной к спящим палаткам, и смотрела в лесную чащу, тонущую в тенях. Внутри царила непривычная, хрупкая тишина. Я запустила пальцы в свои волосы — распущенные, тяжёлые, они струились по плечам и спине прохладным платиновым водопадом. Они заметно отросли с тех пор, как я покинула храм Ллос, и теперь касались лопаток. Кончиками пальцев я медленно массировала кожу головы, смывая остаточное напряжение дня. Это было простое, почти медитативное действие, ритуал успокоения перед сном. И вдруг тишину разрезал голос. Тихий, вкрадчивый, прозвучавший так близко, что я вздрогнула, не оборачиваясь. — Не отвлекаю? Я медленно повернула голову. Астарион стоял у входа в мою палатку, залитый лунным светом. Он был без своего обычного камзола, лишь в простой лагерной рубашке с расстёгнутым воротом, и эта небрежность делала его присутствие странно интимным. Его серебряные волосы казались почти белыми в этом свете, а глаза — двумя тёмными безднами, в которых угадывались лишь отблески луны. Увидев его, моя рука инстинктивно потянулась к волосам, чтобы собрать их обратно в тугой, привычный хвост — в доспех, в защиту. Но он жестом остановил меня. Лёгкое движение руки, но неоспоримое. — Не собирай, — сказал он, и его голос потерял привычную ехидцу, став низким и... искренним? — Тебе очень даже идёт. Теперь я точно знаю, что ты девушка. Последнюю фразу он произнёс с лёгкой, знакомой издёвкой, но в ней не было прежней колкости. Скорее, это было констатацией факта, окрашенной странной нежностью. Я оставила волосы распущенными, чувствуя, как они шелковистой пеленой лежат на плечах. —Ты что-то хотел? — спросила я, и мой голос прозвучал тише, чем обычно в наших перепалках. Он сделал несколько бесшумных шагов вперёд, сократив дистанцию, но не вторгаясь в моё пространство. —Я хотел... поговорить с тобой. Наедине. Без этих... — он мотнул головой в сторону спящего лагеря, — ...глаз и ушей. Вдохнуть свежий лесной воздух. Может, узнать друг друга получше. Я вопросительно вскинула бровь, стараясь сохранить маску безразличия, хотя внутри всё насторожилось. —С чего бы это? На его губах тронулась та самая, медленная, знающая ухмылка. —Мы же почти семья, — произнёс он с лёгкой театральностью, разводя руками. — Столько времени вместе, столько всего пережили... Разве не нужно быть ближе друг к другу? Чтобы... доверять. Он сделал паузу, давая словам просочиться, а затем указал изящным пальцем через реку, вглубь леса, туда, где между деревьями виднелась небольшая, освещённая луной поляна. — Если надумаешь... приходи. Я буду ждать тебя там. С этими словами он повернулся и бесшумно растворился в тени деревьев, оставив меня наедине с лунной ночью, с шелестом листьев и с внезапно застучавшим громко сердцем. Его приглашение висело в воздухе — опасное, двусмысленное и невероятно заманчивое. И самое ужасное, что часть меня уже жаждала последовать за ним. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. Когда его фигура растворилась в сумраке, я ещё долго сидела, уставившись на пустое место у своей палатки. Внутри бушевала война. Разум, отточенный годами выживания в Подземье, кричал о ловушке, о непредсказуемости вампира, о том, что каждая такая «беседа» — лишь ход в опасной игре, правила которой знает только он. Но было и другое. Жгучее, неотступное любопытство. Желание узнать, что скрывается за этой маской насмешливого денди. И что-то ещё, тёплое и тревожное, что заставляло кровь бежать быстрее при одном воспоминании о его взгляде на реке. Осторожность сдала позиции. Я тихо выдохнула, и это «нет», которое я готовила ему в ответ, растаяло на губах. Я поднялась с пня, и ноги сами понесли меня к реке. Не обходя, не иская брод, я просто сосредоточилась и коротким, резким жестом разорвала ткань пространства перед собой. Ощущение ледяного погружения — и вот я уже на другом берегу, не замочив ног. Я побрела вглубь леса, в сторону, куда он указал. Деревья смыкались над головой, создавая плотный, тёмный полог, сквозь который лишь изредка пробивались лучи лунного света, ложась на землю призрачными пятнами. Воздух был густым и прохладным, пахло хвоей, мхом и ночной свежестью. Наконец, деревья расступились, открыв небольшую поляну, залитую серебристым светом. Она была идеально круглой, словно созданной для тайных встреч. С одной стороны её освещала полная луна, с другой — мириады звёзд, казавшиеся такими близкими в этой ночной тиши. Я вышла на середину, мягкая трава приглушала шаги. Ветер, которого не было в лагере, здесь гулял свободно, и я почувствовала, как он треплет собранный на скорую руку хвост, вырывая пряди и развевая их по плечам. Я медленно обернулась, всматриваясь в тёмную опушку. Никого. — И где ты спрятался? — тихо бросила я в, казалось бы, пустую ночь. Ответ пришёл не звуком, а движением. В тени могучего дуба что-то шевельнулось. Я сделала шаг в ту сторону, и из-за ствола, словно сама ночь, принявшая форму, вышел он.

Астарион

И он был… другим. На нём были только простые лагерные штаны, низко сидящие на бёдрах. Верхняя часть его тела была обнажена. Лунный свет падал на него почти что торжественно, выхватывая из темноты каждый контур, каждую линию. Мое дыхание сбилось. Я ожидала увидеть изящную, почти хрупкую фигуру, соответствующую его ловкости и манере двигаться. Но то, что предстало передо мной, было телом воина. Широкие плечи, рельефные мышцы пресса, чётко очерченные бицепсы и грудные мышцы — это не была грубая мощь Карлах, это была отточенная, смертоносная сила, скрытая под бледной, почти сияющей кожей. На его руках, от кистей до плеч, проступала паутина вздувшихся вен, словно карта скрытой мощи. И повсюду, будто серебряные швы на дорогой ткани, тонкие, белые нити шрамов — безмолвные свидетельства двухсот лет борьбы за выживание. Я невольно засмотрелась, забыв о всякой осторожности, позволяя взгляду скользить по этому неожиданному пейзажу из плоти и памяти. Он заметил. Не мог не заметить. Его губы тронула медленная, ехидная ухмылка, но в глазах, поймавших лунный свет, читалось не только торжество, но и какая-то напряжённая ожидание. — Нравится? — прошептал он, и его бархатный голос прозвучал в ночной тишине особенно громко, обжигающе интимно. Этот простой вопрос повис между нами, и у меня не нашлось на него ни колкого ответа, ни лжи. Я могла только молча смотреть, понимая, что игра, в которую мы играли, только что перешла на новый, куда более опасный уровень. Его приближение было подобно медленному, неотвратимому течению. Каждый шаг был грациозным и полным осознания производимого эффекта. Мои глаза, против моей воли, следили за игрой лунного света на рельефе его мышц, за тенями, ложившимися в углубления между ключицами, за бледной кожей, испещренной призрачными шрамами. — Да… — слово сорвалось с губ само по себе, тихий, предательский выдох. Я тут же поймала себя, заставив мозг заработать. — То есть что? О чём ты? Моё замешательство, столь откровенно выставленное напоказ, заставило его улыбнуться. Это была не та язвительная усмешка, что я видела раньше, а нечто более тёплое, более личное, и оттого — более опасное. — Да совершенно ни о чём, — парировал он с лёгкой, притворной невинностью, поднимая взгляд к небу. — Так, о Луне и звёздах. — Его янтарные глаза снова опустились на меня, и в них вспыхнули знакомые искорки. — Зачем убрала волосы, дорогуша? Тебе очень шло. Я почувствовала, как по щекам разливается жар, и, пытаясь вернуть себе хоть тень контроля, скрестила руки на груди в защитном жесте. — Зачем ты позвал меня сюда, Астарион? — спросила я, вкладывая в голос всю возможную твёрдость, которая, увы, дала трещину. Он не ответил сразу. Вместо этого он закрыл оставшееся между нами расстояние, оказавшись так близко, что я почувствовала исходящую от него прохладу. Затем, не сводя с меня глаз, он медленно обошёл меня, его бесшумные шаги за моей спиной заставили каждый нерв напрячься в ожидании. — Как официально? — его голос прозвучал прямо у моего уха, низкий и интимный. — Конечно, отдохнуть. Расслабиться. Быть… ближе. Он сделал паузу, и я почувствовала, как его дыхание, холодное, как ночной воздух, коснулось моей шеи. — Даже… войти внутрь друг друга, — прошептал он, и в этих словах была не только намёк на физическую близость, но и что-то более глубокое, более мрачное — отголосок его вампирской сути, того голода, что всегда таился под маской. Я резко развернулась, чтобы снова встретиться с ним лицом к лицу. Пришлось слегка запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в глаза. В их янтарной глубине плясали огоньки — насмешка, вызов, азарт и что-то ещё, невысказанное. — А может, я не устала? — бросила я вызов, поднимая подбородок. В ответ он медленно, почти с нежностью, провёл тыльной стороной ладони по моей щеке. Его прикосновение было ледяным на разгорячённой коже, и я невольно вздрогнула. Инстинктивно, почти не думая, я с силой смахнула его руку. На его лице расплылась та самая, наглая, самодовольная ухмылка, которую я знала так хорошо. — Какая злюка, — прошипел он с притворным укором, покачивая головой. — Посмотрите на неё. И прежде чем я успела что-либо сказать или сделать, его руки метнулись вперёд. Не грубо, но с неоспоримой силой. Они обхватили мою талию, и в следующее мгновение он резко притянул меня к себе. Весь мир сузился до этого внезапного контакта. Моё тело, тёплое и живое, вплотную прижалось к его холодной, твёрдой плоти. Я ощутила каждую мышцу его торса, каждую неровность шрамов через тонкую ткань моей туники. Голова закружилась от противоречивых ощущений — протеста и странного, предательского возбуждения, ярости и чего-то похожего на облегчение. Мы стояли, слившись воедино в лунном свете, а его насмешливый взгляд говорил яснее любых слов: игра только начинается, и на этот раз ставки стали неизмеримо выше. Его хватка была железной, обручем, сковывающим мои бёдра и спину. Все мои попытки оттолкнуть его, уперевшись ладонями в его голую, прохладную грудь, были тщетны. Мускулы под моими пальцами были твёрдыми, как мрамор, и я чувствовала, как моя собственная сила, обычно острая и готовая к бою, растворяется в этом близком, подавляющем контакте. Он был физически сильнее, и мы оба это знали. — Может, ты приглянулась мне сразу, — прошептал он, и его губы почти коснулись моего виска. — Ещё тогда, у корабля на холме. Одной рукой он продолжал удерживать меня, прижимая к себе так, что я чувствовала каждый изгиб его тела. Другая его рука поднялась к моим волосам. Пальцы, удивительно ловкие и нежные, вплелись в собранные пряди и одним точным движением распустили заколку. Платиновый водопад с шелестом рассыпался по моим плечам и его руке. — Может, я хотел обладать тобой, — его голос был низким, густым, словно тёплый дым. — И хочу. У меня перехватило дыхание. Воздух застрял в горле, и мир на мгновение поплыл. Слово «обладать» прозвучало, как удар хлыста — откровенно, собственнически, пробуждая во мне старую, глубинную ярость. — Обладать? — вырвалось у меня, и голос прозвучал хрипло, полным гнева и чего-то ещё, чего я не хотела признавать. — Я что, вещь? Астарион едко вздохнул прямо у моего уха, и его дыхание, холодное, заставило меня содрогнуться. — Нет, не вещь, — поправил он, и в его тоне снова зазвучала знакомая насмешка, но на этот раз приглушённая, почти ласковая. — Но девушка, которая меня интересует. Слишком интересует. Пока он говорил, его свободная рука — та, что только что распустила мои волосы — скользнула вниз. Пальцы нашли завязки на моей простой льняной тунике. Он не рвал, не дёргал. Он методично, с почти хирургической точностью, начал их развязывать. Одна петля, другая… Я застыла, парализованная смесью шока, гнева и странного, леденящего душу ожидания. Ткань ослабла, и в следующее мгновение туника, словно по волшебству, соскользнула с моих плеч и упала бесшумным комком к нашим ногам. Вечерний воздух коснулся обнажённой кожи, и по телу побежали мурашки. Но смущения не было. В Подземье стыд был роскошью, которую не могли себе позволить. Было лишь настороженное, острое осознание происходящего, обострённое до предела. Астарион откинулся назад, всего на дюйм, чтобы его взгляд мог скользнуть вниз. Его глаза, тёмные в лунном свете, медленно прошлись по обнажённым линиям моего тела, по коже, покрытой синяками и шрамами, как и его собственная. — Может, я хотел бы лично обладать этим прекрасным телом, — повторил он, и на этот раз его слова прозвучали не как угроза, а как сокровенное признание, полное тёмного желания. Его рука, та самая, что развязала завязки, медленно поднялась и коснулась моей груди. Тыльная сторона его пальцев, прохладная и удивительно мягкая, провела по коже, чуть ниже ключицы, скользнула вниз, едва касаясь вершины груди. И из моих губ, против моей воли, вырвался звук. Короткий, сдавленный вздох, больше похожий на стон. Он был предательским, выдавая то возбуждение, что начало разливаться по жилам горячей волной, смешиваясь с яростью и страхом. Моё тело, столько лет знавшее только боль и напряжение, отозвалось на это простое, интимное прикосновение с пугающей готовностью. Я стояла, застывшая в его объятиях, обнажённая перед ним и перед самой собой, чувствуя, как стены, что я так тщательно выстраивала, начинают трещать и рушиться под натиском его холодной, неумолимой настойчивости. Его слова, обжигающие и леденящие одновременно, висели в воздухе между нами. «Прекрасная, сильная… непокорная». В них была не просто констатация, а какое-то странное, почти одержимое восхищение. И пока он говорил, он начал двигаться, заставляя меня отступать. Его шаги были неторопливыми, почти танцующими, а мои — неуверенными, пятясь под его мягким, но неумолимым напором. Спиной я почувствовала шершавую, холодную кору старого дуба. Дерево стало твёрдой реальностью, упором, не позволяющим отступить дальше. Я была в ловушке, зажата между его телом и древним лесом. — В тебе говорит голод, — выдохнула я, пытаясь вернуть себе хоть крупицу контроля, хоть намёк на рациональность. Моя рука, всё ещё лежавшая на его груди, медленно, почти неосознанно, скользнула вниз. Пальцы провели по твёрдому рельефу его пресса, ощущая каждый мускул под холодной кожей, и остановились на плоском, напряжённом животе. Он усмехнулся, низко и томно, и звук этот отозвался эхом в самой глубине моего существа. —Если только это голод по тебе, — прошептал он, и его губы снова оказались в сантиметре от моего уха. В тот же миг его свободная рука, до этого лежавшая на моей талии, поднялась и накрыла мою грудь. Его ладонь была прохладной, но прикосновение обожгло, как раскалённый металл. —Помещается в ладонь, — заметил он с притворной задумчивостью, слегка сжимая. — Очень удобно. Язвительность в его тоне заставила меня собраться с мыслями для колкого ответа, но я не успела. Он наклонился, и его губы сомкнулись вокруг моего соска.

Мир взорвался

Это было не похоже ни на что, что я знала. Острый, электрический импульс, стремительный и всепоглощающий, пронзил всё моё тело от груди до самых кончиков пальцев ног. Я непроизвольно выгнулась, впиваясь спиной в кору дерева, и короткий, сдавленный стон вырвался из горла. Глаза сами собой закрылись, но я заставила их приоткрыться, чтобы видеть. Чтобы видеть его серебряные ресницы, прикрывшиеся в концентрации, его губы, охватившие меня, его щёки, втягивающие плоть с тихим, влажным звуком. Это было одновременно унизительно и невыразимо сладко. Пока его рот и язык продолжали свою медленную, развратную пытку, его вторая рука, наконец, отпустила мою талию и скользнула вниз. Пальцы нашли завязки на моих штанах. Я прекрасно чувствовала каждое его движение, каждый щелчок развязывающегося узла. Разум, уже затуманенный волной нахлынувшего удовольствия, кричал где-то на заднем плане, призывая остановить это, вернуть контроль. Но тело… тело отказывалось слушать. Оно, годами знавшее только боль и напряжение, жадно пило эту новую, запретную влагу, и я не стала ему мешать. Я позволила. Астарион оторвался от моей груди с тихим, влажным звуком. Его губы блестели в лунном свете. Он выпрямился, его взгляд, тяжёлый и полный торжества, скользнул по моему лицу, залитому румянцем, по груди, возбуждённой и влажной от его ласк. Затем он дёрнул за последнюю завязку. Ткань моих штанов, лишённая поддержки, мягко соскользнула по бёдрам и упала к моим ногам, присоединившись к тунике на земле. Теперь я стояла перед ним полностью обнажённая, прижатая к дереву, залитая лунным светом, с телом, трепещущим от его прикосновений и ночного ветерка. Астарион сделал шаг назад, его взгляд медленно, с нескрываемым удовольствием, скользнул с моих ног до самых глаз. Он развёл руки в стороны, в театральном, величественном жесте, словко представляя меня самой ночи. — Великолепный вид, — произнёс он, и в его голосе не было насмешки. Было чистое, безраздельное восхищение и голод, настоящий, животный голод, который, казалось, наконец-то сорвал с себя все маски. Стоять обнажённой под его пожирающим взглядом было одновременно унизительно и пьяняще. Но пассивность никогда не была моей сильной стороной. Если это игра, то правила устанавливаю я. Если это битва, то я буду контратаковать. Вместо того чтобы прятаться или прикрываться, я сделала шаг вперёд. Медленный, нарочито грациозный, будто выходя на сцену. Лунный свет окутывал мою кожу, подчёркивая каждый изгиб, каждый мускул. Астарион не шевелился, лишь его глаза, горящие в полумраке, следили за каждым моим движением с хищной интенсивностью. Я приблизилась почти вплотную. Одна моя рука поднялась и обвила его шею, втягивая его, заставляя наклониться. Другая ладонь легла на его голую грудь, прямо над местом, где должно было биться сердце. Я чувствовала под пальцами прохладную, гладкую кожу и твёрдые мышцы. На его губах появилась та самая, самодовольная ухмылка, и он начал что-то говорить, вероятно, очередной язвительный комментарий. —Какая неожиданная наглость, дорогуша… — начал он. Но договорить не успел. Я впилась в его губы. Это не был нежный поцелуй. Это было нападение. Я кусала его нижнюю губу, чувствуя её упругость, вкладывая в поцелуй всю накопившуюся ярость, фрустрацию, запретное влечение и вызов. Это был поток, водопад эмоций, которые я так долго сдерживала, и теперь они вырвались наружу. Астарион на мгновение замер от неожиданности, но лишь на мгновение. Затем он ответил. И его ответ был сокрушительным. Я почувствовала, как его губы улыбнулись прямо сквозь наш поцелуй — ухмылка торжества и одобрения. Его руки метнулись вниз, обхватили мои бёдра и с лёгкостью, поразительной для его стройного телосложения, подняли меня в воздух. Я инстинктивно обвила его талию ногами, чувствуя, как моя спина снова прижалась к шершавой коре дерева. Он был моей единственной опорой, и он прижал меня к стволу всем своим весом, надёжно зафиксировав между своим телом и древним дубом. Он оторвался от моего рта, его дыхание было учащённым, холодные струйки воздуха обжигали мою кожу. —Оказывается, ты ещё и несдержанная, — прошептал он, его голос был хриплым, лишённым привычной сладости, в нём звучал тот же самый голод. В ответ я лишь сильнее вцепилась пальцами в его волосы на затылке и притянула его обратно, к своим губам. Наш поцелуй превратился в сражение. Это была борьба за господство, за воздух, за право диктовать правила. Его губы были требовательными, его язык — настойчивым захватчиком, который вторгся в мою полость рта без спроса, но встретил не сопротивление, а такой же яростный ответ. Я кусала его, он отвечал тем же, и боль смешивалась с наслаждением, создавая опасный, опьяняющий коктейль. Его руки сжимали мои бёдра так сильно, что, я знала, завтра на коже останутся синяки, но это лишь подливает масла в огонь. Мы были двумя хищниками, сошедшимися в смертельном танце, где укусы были ласками, а борьба — единственной возможной формой близости. Воздух вокруг нас трепетал от этого напряжения, а лунный свет был единственным свидетелем нашей немой, страстной битвы. Наш поцелуй был яростным, безжалостным танцем, где губы и язык стали оружием. В пылу этой борьбы я, увлекшись, куснула его губу чуть сильнее, чем предполагалось. Металлический, тёплый вкус крови заполнил мой рот. Астарион резко оторвался, его глаза сверкнули в лунном свете. Он провёл языком по ранке, смазывая алую каплю, и его губы растянулись в хищной ухмылке. —Тише, малышка, — прошипел он, и в его голосе снова зазвучала сладкая, ядовитая насмешка. — Кто из нас тут вампир? Я ухмыльнулась ему в ответ, чувствуя, как адреналин и азарт закипают в крови. Он думал, что контролирует ситуацию? Посмотрим. Сосредоточившись на мгновение, я послала короткий, резкий импульс магии под его ноги. Земля под его ступнями дрогнула и подалалась, создав иллюзию провала. Его равновесие, обычно безупречное, было нарушено. Он не упал, но сделал неловкий шаг назад, и этого было достаточно. Используя момент, я резко перенесла вес, перекатилась, и в следующее мгновение уже сидела на нём верхом, прижимая его бёдрами к земле. Астарион лишь рассмеялся — низким, хриплым смехом, полным одобрения. Его руки легли на мои бёдра, но не чтобы сбросить, а как бы утверждая мою победу. —Покомандовать решила? — проворчал он, его пальцы впились в мою плоть. — Что ж, развлекайся. Я пока разрешаю. Его слова были вызовом. И я приняла его. Опустившись к нему, я нависла над его телом. Мои губы, ещё хранящие вкус его крови, обрушились на него градом поцелуев. Я целовала его шею, чувствуя под губами пульсацию, скрытую под холодной кожей. Спустилась ниже, к ключицам, оставляя влажные следы на его груди. Мой язык обрисовал контуры его мускулов, скользнул по маленькому, тёмному соску, заставив его тело подрагивать. Я продолжала свой путь вниз, к плоскому, напряжённому животу, чувствуя, как он вздымается под моими прикосновениями. Его руки не бездействовали. Одна легла на мою ягодицу, сжимая её с почти болезненной силой, утверждая своё присутствие. Другая скользнула вверх, чтобы снова накрыть мою грудь, его пальцы щипали и ласкали затвердевший сосок, посылая новые волны удовольствия по моим нервам. Я снова поднялась к его лицу и, глядя ему прямо в глаза, демонстративно оттянула его повреждённую губу зубами. В ответ раздался его уже знакомый, хриплый смех. —Агрессивно, — выдохнул он, и его глаза блестели от возбуждения. — Мне нравится. Я выпрямилась, сидя на нём, чувствуя под собой всю его мощь. И тогда я ощутила это — напряжённую, почти болезненную твёрдость под тонкой тканью его штанов в области паха. Исходящий оттуда жар был парадоксальным контрастом прохладе его кожи. Моя рука потянулась к завязкам, жаждая продолжить, жаждая ощутить эту силу на своей коже. Но его пальцы перехватили моё запястье с молниеносной скоростью. Хватка была твёрдой, но не грубой. —Ну-ну, куда ручки потянулись? — прошипел он, и в его глазах вспыхнули знакомые искорки насмешки и предвкушения. — Я ещё не насладился видом. И прежде чем я успела что-либо предпринять, он действовал. Его движение было таким же быстрым и неожиданным, как моя магическая подножка. Он перекатился, используя свою силу и ловкость, и в мгновение ока наши позиции поменялись. Теперь он нависал надо мной, его колени сжали мои бёдра, а руки упёрлись в землю по бокам от моей головы. Его серебряные волосы образовали занавес, сквозь который на меня смотрели два тёмных, полных обещания и голода, глаза. Игра явно входила в новую, ещё более опасную фазу. Мир сузился до его фигуры, нависшей надо мной, заслоняющей звёзды. Я лежала на спине на прохладной траве, прижатая к земле его коленями и весом. Вся моя сила, вся моя воля, всё моё командирское достоинство растворились в этом положении. Я была просто женщиной под мужчиной, и в этом была пугающая, освобождающая правда. — Какой шикарный вид, — прошептал он, и его голос, низкий и бархатный, был полон безраздельного торжества. Его взгляд скользнул по моему лицу, по обнажённому телу, выгнутому в немом ожидании. Он опустился ниже, и его губы коснулись моей шеи, чуть ниже уха. — Такой сильный воин… командир… — его язык обрисовал контур мочки уха, заставив меня содрогнуться, — …лежит передо мной. Только мной. Эти слова, полные собственничества, должны были вызвать ярость. Но они вызвали нечто иное — странное, тёплое чувство признания. Да, в этот миг я принадлежала только ему. И он — мне. Его губы и язык продолжали своё путешествие. Он целовал мою шею, оставляя влажные, прохладные следы, которые тут же обжигали кожу. Он спустился ниже, к груди. Его рот снова нашёл мой сосок, но на этот раз его ласки были более изощрёнными. Он не просто сосал; он ласкал его кончик языком, кружил, слегка покусывал, заставляя боль смешиваться с наслаждением в ослепительный коктейль. А тем временем его рука… его рука скользнула между моих ног. Пальцы, удивительно ловкие и знающие, нашли скрытый, пылающий жаром центр моего существа. Первое прикосновение было почти невесомым, пробным. Затем — более уверенным. Он начал двигать пальцами, находя ритм, который заставлял мои мускулы внутри сжиматься в предвкушении. С моих губ сорвался звук, которого я сама от себя не ожидала. Хриплый, сдавленный стон, полный чистой, животной реакции на его прикосновение. Я попыталась сдержаться, но было поздно. Астарион усмехнулся прямо у моей груди, его смех вибрировал через мою кожу. —Вот так-то лучше, — прошептал он, и в его голосе слышалось удовлетворение охотника, наконец-то услышавшего крик своей добычи. Он наращивал темп пальцами, его движения становились более настойчивыми, более целенаправленными. Каждый круговой жест, каждое лёгкое надавливание заставляло меня непроизвольно выгибаться под ним, мои пальцы впивались в землю, срывая клочья травы. Он чувствовал каждую мою судорогу, каждый вздох, и подстраивался под них, то ускоряясь, то замедляясь, доводя до безумия. И затем, в какой-то момент, он отпустил мой сосок с тихим, влажным звуком. Его губы начали спускаться вниз. Медленно, неспешно, оставляя горящие поцелуи на моей коже. Он целовал мой живот, чуть выше того места, где его пальцы продолжали свою сладкую пытку. Он спускался всё ниже, к тазу, к внутренней стороне бёдер. Затем он взял мои ноги и с лёгкостью закинул их себе на плечи, открывая меня ему полностью. Поза была уязвимой, подчиняющей, и от этого наслаждение становилось ещё острее. И он прильнул к тому месту, где его пальцы только что танцевали. Волна дикого, первобытного удовольствия ударила мне в голову, смывая все мысли, все остатки сопротивления. Его язык… его язык был таким же искусным, как и его пальцы. Он ласкал, исследовал, находил самые чувствительные точки. Он был то нежным, то требовательным, то почти агрессивным, слегка прикусывая тот маленький, сверхчувствительный узелок нервов, что сводил меня с ума. Он выбирал темп, полностью полагаясь на мою реакцию. Каждый мой стон, каждый вздох, каждое судорожное движение бёдер были для него руководством к действию. Он читал моё тело, как открытую книгу, и наслаждался каждой её строчкой. Я лежала, полностью отданная на его милость, захлёбываясь в волнах нарастающего экстаза, который он так умело во мне взращивал. Это было уже не сражение, а капитуляция. И в этой капитуляции была своя, невероятная, всепоглощающая свобода. Время потеряло всякий смысл. Оно растворилось в какофонии моих собственных стонов, в гуле крови в ушах, в волнах экстаза, которые накатывали снова и снова под искусным напором его языка. Я была лишь ощущением — пламенем, разожжённым им между моих ног, телом, выгибающимся в немой мольбе. И затем он остановился. Опустив мои дрожащие, бессильные ноги с своих плеч, он начал подниматься. Его тень снова накрыла меня. Он взял меня за подбородок, заставив встретиться с его взглядом. Его глаза были тёмными безднами, полными голода и торжества. Он поцеловал меня. Глубоко, властно. И на его губах, на его языке я ощутила явственный, терпкий привкус своей собственной влаги. Это было одновременно шокирующе и невероятно возбуждающе. Я обхватила его за шею, впиваясь пальцами в серебряные пряди, и притянула его к себе, пытаясь вдавить в себя, слиться воедино, чтобы стереть и без того несуществующую грань между нами. Астарион оторвался, его дыхание было тяжёлым. Он выпрямился во весь рост, стоя надо мной на коленях, и его руки опустились к завязкам на его штанах. Я приподнялась на локтях, не в силах оторвать взгляд. Каждое его движение было отточенным, исполненным театральной осознанности производимого эффекта. Он знал, что я смотрю. — Ждёшь с нетерпением, милая? — его голос был хриплым, лишённым привычной сладости, в нём звучала голая, животная уверенность. — Поверь, не разочаруешься. С этими словами он стянул штаны. Ткань скользнула вниз, и наконец освободило то, что так долго было скрыто, то, что я уже чувствовала своим телом — его напряжённый, твёрдый член. Он был бледным, как и всё его тело, с тёмно-багровой, налитой головкой, которая казалась неестественно яркой в лунном свете. Он рвался наружу, и моё собственное тело отвечало ему горячей, влажной пульсацией, отчаянным желанием почувствовать его внутри. — Впечатляет, — выдохнула я, и мой голос прозвучал чужим, сиплым от страсти. — О, дорогуша, это ещё цветочки, — парировал он с наглой ухмылкой. — Сейчас я покажу тебе целый сад. — Не болтай, а докажи, — выпалила я в ответ, сама удивляясь собственной пошлости, но уже не в силах себя сдерживать. Его ответом был низкий, хриплый смех, полный одобрения и азарта. Он сбросил штаны окончательно и снова навис надо мной, его колени раздвинули мои бёдра. Его тело было холодным на моей горячей коже, и этот контраст сводил с ума. Он пристроился у самого входа, твёрдая головка его члена коснулась моей влажной, готовой принять его плоти. — Ну что, готова вкусить настоящее удовольствие? — прошептал он, и в его глазах плясали чёрные огоньки. Я не успела ответить. Да и какой мог быть ответ? Всё моё тело было одним большим «да». Он двинулся вперёд. Не медленно, не нежно, а одним резким, уверенным рывком, заполнив меня до самого предела. Из моей груди вырвался звук, не похожий ни на что изданное мной прежде. Гортанный, сдавленный стон, в котором смешались боль от внезапного вторжения, шок и всепоглощающая волна удовлетворения. Мои ноги инстинктивно обвились вокруг его бёдер, впиваясь пятками в его ягодицы, притягивая его ещё глубже. Он заполнил всё, раздвинул, занял своё место с безраздельной властью. И в этой боли, в этом шоке, в этой полной утрате контроля было невыразимое, дикое блаженство. Я чувствовала каждый сантиметр его внутри себя, и это было именно тем, чего я жаждала, сама того до конца не осознавая. Мир сузился до ритма его тела, до глухих, влажных звуков нашего соития, до дикого хаоса ощущений. Астарион не стал медлить. Его движения были быстрыми, резкими, почти яростными. Каждый толчок заставлял меня отзываться глухим стоном, выбивая из меня остатки контроля, спеси и воспоминаний о том, что я — командир, жрица, воин. В этот миг я была лишь женщиной, взятой им с неистовой, животной силой. От удовольствия, столь всепоглощающего, что оно граничило с болью, по краям моего сознания начали слетать искры. Буквально. Маленькие, багровые искорки хаотической магии, рождённые моим потерявшим контроль телом, заплясали в воздухе вокруг наших сплетённых тел. Астарион заметил это. Его движение не прервалось, но одна его рука метнулась вперёд и с силой прижала мои запястья к земле над моей головой. Его хватка была железной. — Ещё пожара тут не хватало, золотце, — прошипел он, его губы коснулись моего уха, а бедра продолжали свой неистовый ритм. — Успокой свою магию, пока не спалила нас обоих. Но в его голосе не было страха. Был азарт. Ему нравилось это — нравилось, что он доводит меня до такого состояния, что моя собственная, опасная сила вырывается наружу помимо моей воли. Он был непредсказуем. То он входил в меня с грубой, почти разрушительной силой, выбивая из груди хриплые крики, то вдруг замедлялся, двигаясь с почти невыносимой нежностью, заставляя меня извиваться и скулить от потребности в более жёстком напоре. И всё это время он не сводил с меня глаз. Его тёмный, горящий взгляд был прикован к моему лицу, впитывая каждую гримасу наслаждения, каждый стон, каждую каплю пота на моём лбу. Он словно коллекционировал эти мгновения моего полного подчинения, моего немого признания: я твоя. Он отпускал комментарии, низкие и пошлые, иногда вкрапляя в них свою привычную язвительность. Но я уже не могла парировать. Мой разум был затуманен, тело плавилось под ним, и всё, что я могла делать, — это наслаждаться им, этим наказанием и наградой одновременно. И вот, когда я уже чувствовала, как внутри всё сжимается, готовое взорваться ослепительной волной, он… остановился. Резко. И так же резко вышел из меня. Из моих губ вырвался звук — не стон, а полный, отчаянный, разочарованный вздох. Ощущение пустоты и неудовлетворённости было почти физической болью. Надо мной раздался его тихий, торжествующий смех. —Ну не расстраивайся, — прошептал он, его губы коснулись моего плеча. — Я ещё не закончил. Прежде чем я успела что-либо понять, он рывком перевернул меня на живот и приподнял мои бёдра, заставляя встать на четвереньки. Поза была ещё более унизительной, ещё более животной, и от этого — ещё более возбуждающей. Его руки легли на мои ягодицы, сжимая их. — Помнишь, я говорил, что мы будем смотреться лучше тех трахающихся животных в деревне? — его голос прозвучал прямо у моего уха, полный самоуверенности. И он снова вошёл в меня. Сзади. Глубже, чем прежде. Его руки держали меня за бёдра, направляя его яростные толчки, и иногда раздавался звонкий шлепок его ладони по моей коже, от которого по телу разливалась жгучая волна стыда и наслаждения. — Да… — выдохнула я, и это было единственным словом, на которое я была способна. — Я никогда не ошибаюсь в своих выводах, — провозгласил он с наслаждением. И тогда я уже не сдерживалась. Мои стоны, низкие, хриплые, полные чистой, животной страсти, смешивались с его тяжёлым, прерывистым дыханием. Наши звуки заполняли тихую, лунную поляну, становясь единственной музыкой этой ночи — музыкой двух сломленных существ, нашедших друг в друге временное забвение в вихре плоти, силы и полного саморазрушения. Это была пытка. Блаженная, сладостная пытка. Толчок за толчком, каждый из которых достигал самой глубины, заставляя всё моё существо содрогаться в предвкушении развязки. Мои ягодицы пылали под его шлепками, и каждый новый удар его ладони отзывался не болью, а волной постыдного, животного возбуждения, заставляя меня выгибаться навстречу ему. Он держал ритм — неумолимый, доводящий до безумия. Но как только я чувствовала, как внутри всё сжимается, как спазм удовольствия готовится вырваться на свободу, он… замедлялся. Его движения становились ленивыми, почти насмешливыми, оставляя меня на самой грани, в мучительном, невыносимом лимбе. Мои ноги дрожали, мышцы горели от напряжения, но его руки на моих бёдрах были железными тисками, не дающими мне ни упасть, ни бежать от этого сладкого мучения. — Думаешь, я не вижу, как ты хочешь кончить? — его голос прозвучал прямо у моего уха, хриплый от собственного наслаждения и усилия. — О, дорогая, я всё вижу. Шлепок. Ещё один. Звонкий, отчётливый. Мой стон был уже не стоном, а сдавленным рычанием. — Так не мучай меня, — выдохнула я, и слова спотыкались, еле вырываясь из перехваченного горла. В ответ он лишь хрипло, почти жестоко рассмеялся. —Ты же мучала меня, — прошипел он, и его толчки снова стали резкими, грубыми, почти карающими. — В лагере. На лодке. Этот… Гейл. Почему же сейчас не могу я? Он входил в меня с такой силой, что я едва удерживала равновесие на четвереньках. Он буквально насаживал меня на себя, и от каждого такого яростного проникновения по моей коже снова пробегали багровые искры магии, вырывающиеся из-под контроля. И тогда, от одного особенно сильного, разрывающего толчка, из моей груди вырвался не крик, а полный, гортанный выкрик — чистого, дикого удовольствия, смешанного с отчаянием от этой пытки. И в этот миг он снова вышел из меня. Прежде чем я успела понять, что происходит, он перевернул меня. Его руки были быстры и уверенны. В следующее мгновение я уже сидела на нём верхом, оседлав его бёдра. Он полулежал на земле, опираясь на локти, и его взгляд, полный тёмного, ненасытного любопытства, скользнул по моему телу. — Хочу посмотреть в таком ракурсе, — прошептал он, его губы тронула улыбка. — Уж больно ты хороша, милая. Его руки легли на мою талию, и он начал направлять меня, поднимая и опуская на своём возбуждённом члене. Но я не была пассивной куклой. Я подключилась к процессу. Опершись руками о его колени сзади, я сама начала двигаться. Резко, быстро, яростно. Я скакала на нём, находя свой, неистовый ритм, седлая его с той же яростью, с какой сражалась на поле боя. Его притворная небрежность исчезла. Его дыхание участилось, стало хриплым, и в его глазах читалось уже не только торжество, но и собственная, нарастающая потеря контроля. Одна его рука сжала мою грудь, пальцы впились в плоть, щипая и лаская сосок. Другая рука скользнула между наших тел и нашла тот маленький, сверхчувствительный узелок. Его пальцы начали стимулировать его — быстро, точно, в такт моим бешеным движениям. Это было слишком. Двойная атака — его член внутри, его пальцы снаружи, его взгляд, пожирающий меня, — сломила последние преграды. Волны удовольствия накатывали одна за другой, каждая сильнее предыдущей, и я уже не могла их сдерживать. Я мчалась к пику, и на этот раз ничто не могло меня остановить. Я больше не могла и не хотела сдерживаться. Его слова, его прикосновения, его самоуверенность — всё это подливало масла в огонь, пожиравший меня изнутри. Я ускорила ритм, двигаясь на нём с отчаянной, животной яростью, чувствуя, как каждое мышечное волокно в моём теле напряжено до предела. В ответ его пальцы между моих ног задвигались быстрее, точнее, доводя стимуляцию до невыносимого, ослепительного накала. И тогда это случилось. Резко, неудержимо, как обвал в подземной пещере. Волна экстаза, на которую он так долго и жестоко нагонял меня, наконец накрыла с головой. Всё моё тело содрогнулось в мощном, продолжительном спазме. Низ живота сжало в тугой, болезненно-сладкий узел, и из моих губ вырвался долгий, хриплый, бесконтрольный стон, который эхом разнёсся по ночной поляне. В тот же миг я почувствовала ответную волну внутри себя. Его тело напряглось подо мной, его пальцы впились в мои бёдра, и горячая пульсация его семени, излившегося в мою глубину, стала финальным, разрешающим аккордом нашего дикого дуэта. Всё завершилось. Он откинулся на спину, раскинув руки, его грудь тяжело вздымалась, вырывая из лёгких прерывистые, хриплые вздохи. Глаза были закрыты, на его обычно безупречном лице застыла гримаса предельного, животного удовлетворения. Я медленно, почти обессиленно, соскользнула с него, чувствуя, как по внутренней стороне бёдер стекает влага — смесь наших соков. Я рухнула на прохладную траву рядом с ним, пытаясь поймать воздух, который, казалось, вышибло из моих лёгких. Всё тело гудело, как раскалённый металл, и дрожало мелкой дрожью. Прошло несколько минут, наполненных лишь звуком нашего тяжёлого дыхания и стрекотом ночных цикад. Затем Астарион пошевелился. Он не открыл глаз, но его рука скользнула под мою голову, и он притянул меня к себе, так что моя щека оказалась на его прохладном, влажном от пота плече. Жест был неожиданно... простым. Лишённым театральности. — Ну что, красавица, — его голос был низким, прокуренным и хриплым. — Не разочарована? Я закрыла глаза, погружаясь в это странное, мимолётное ощущение близости. —Заткнись, — прошептала я беззлобно, уткнувшись лицом в его кожу. Он хрипло, с наслаждением рассмеялся, и смех этот отозвался вибрацией в его груди. —Значит, нет. Мы лежали так, глядя на бесчисленные россыпи звёзд над головой. Тишина была уже не напряжённой, а умиротворённой, наполненной отголосками только что пережитой бури. — Знаешь, — начал он снова, и в его тоне снова зазвучала знакомая, язвительная нотка, — для дроу ты оказалась на удивление... податливой. Прямо таки глина в умелых руках. Я без размаха, но с чувством ткнула его кулаком в живот. Он лишь фыркнул от смеха, даже не пошевелившись. — А для вампира, который вечно мнит себя богом любви, ты кончаешь достаточно долго, — парировала я, не открывая глаз. Его смех стал громче, искреннее. —О, это уже личные оскорбления! — провозгласил он, но в его голосе не было обиды, лишь азарт. — Я просто берег твои хрупкие женские чувства. А то, не дай боги, ещё расплачешься от переизбытка ощущений. — Единственное, от чего я могу расплакаться, — это от твоего самомнения. Оно уже, кажется, достигло размера этого леса. Мы продолжали лежать под звёздами, обмениваясь колкостями, но теперь в наших словах не было прежней ядовитости. Было нечто иное — лёгкость, странная, почти дружеская близость, рождённая только что пережитым интимным опытом. Мы были двумя острыми краями, которые, наконец, совпали, и теперь, пусть и ненадолго, лежали, не раня друг друга, а просто существуя в этой тихой, звёздной ночи.