Первородный гнев

Первый луч солнца, пробившийся сквозь листву, был похож на удар кинжала. Я зажмурилась, прежде чем медленно открыть глаза. Мир вернулся — не лунный и призрачный, а яркий, шумный и безжалостно реальный. Я лежала на голой земле, на той самой поляне, и каждое воспоминание о прошлой ночи возвращалось с мучительной, постыдной ясностью. С тихим стоном я приподнялась на локтях. Мышцы отзывались тянущей, приятной болью — немым напоминанием о его руках, его губах, его яростных толчках. Я была всё ещё голая, кожа покрыта мурашками от утренней прохлады и высохшими следами нашей страсти. Рядом, аккуратно сложенные, лежали мои вещи — туника, штаны. Он ушёл, но позаботился о том, чтобы мне не пришлось ползать в поисках одежды. В этом жесте была какая-то дьявольская практичность, которая заставила меня сжаться внутри. Я медленно, неохотно, натянула одежду. Ткань прилипла к коже, пахнущей лесом, потом и им. Поднявшись на ноги, я потянулась, чувствуя, как хрустят позвонки и ноют мышцы бёдер. И тут мой взгляд упал на него. Астарион стоял на краю поляны, спиной ко мне. Он был без рубашки, и утреннее солнце золотило бледную кожу его спины. Но не это привлекло моё внимание. Вся его спина, от плеч до талии, была покрыта сложным, извилистым узором. Это не были простые шрамы. Это был искусный, ужасающий орнамент, вырезанный на живой плоти. И он... пульсировал. Слабым, чуждым, зловещим свечением, которое было едва заметно глазу, но от которого заходились пятном мои магические чувства. Я подошла ближе, мои шаги были бесшумными по траве. —Откуда у тебя демонические символы на спине? — спросила я тихо, не в силах отвести взгляд от этой мерзкой красоты. Он вздрогнул, словко я застала его врасплох. Поворачиваясь, его движение было резким, почти оборонительным. На его лице было не привычное высокомерие, а неподдельное, мгновенное удивление, смешанное с настороженностью. —Откуда ты знаешь, что они... инфернальные? — его голос прозвучал сдавленно. Я пожала плечами, всё ещё изучая узор. Он казался живым, дышащим. —От них исходит энергия. Тяжёлая, чужая. Но что это... я не могу понять. — Я перевела взгляд на его лицо. — Так кто это сделал? Его лицо исказила гримаса. Не боли, а чистой, беспримесной ярости. Та самая ярость, что я видела в его глазах, когда он убивал Нере, но теперь она была направлена в прошлое. —Казадор, — выплюнул он это имя, словко отраву. — Тот, кто... обратил меня. И держал сотни лет как своего зверька. На привязи. Он почти физически отшвырнул эти слова, его пальцы сжались в кулаки. Затем, с резким, отрывистым движением, он наклонился, подхватил свою рубашку с земли и натянул её на себя, скрывая порочный узор от глаз. Ткань легла на его плечи, словно доспех, возвращая ему привычную маску. Я поняла, что затронула открытую рану. Глубокую и старую. Я отвела взгляд, давая ему момент, и перевела тему, глядя на просыпающийся лес. —Почему не разбудил? Когда я снова посмотрела на него, его лицо уже снова было украшено той самой, знакомой, наглой ухмылкой. Маска была надета. —Ты слишком сладко спала, — парировал он, и в его глазах снова заплясали искорки насмешки. — Храпела, как заправский дварф после бочки эля. Было бы жестоко прерывать такой трогательный концерт. Я фыркнула, но не стала спорить. В его шутке была доля правды — я спала глухо, как убитая, впервые за долгие годы. И часть этого покоя, как ни странно, была дарована им. Но глядя на него, на скрытые под тканью шрамы и на тень в его глазах, я понимала, что наша ночь была лишь передышкой в куда более тёмной и долгой битве, которую он вёл в одиночку. И теперь, сама того не желая, я стала её частью. Утренний воздух был свеж и прохладен, наполнен ароматом хвои и влажной земли. Я потянулась, подняв руки к небу, выгибая спину, пока позвонки не хрустнули с тихим, удовлетворяющим звуком. Из моих губ сам собой вырвался тихий, мурлыкающий звук, похожий на тот, что издают котята, греясь на солнце. Это было проявление глубокой, непривычной расслабленности, чувства, от которого я почти отвыкла. И в этот миг расслабленности меня обхватили сзади. Руки Астариона, сильные и уверенные, сомкнулись на моей талии, прижимая мою спину к его груди так резко, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Его голова опустилась мне на плечо, и я почувствовала прохладу его кожи и шелковистость его волос. — Тянешься словно кот, — прошептал он прямо у моего уха, и его бархатный голос был лишён насмешки, звуча почти... нежно. Я ухмыльнулась, не пытаясь вырваться. Вместо этого я положила свои ладони поверх его рук, ощущая под пальцами тонкую ткань его рубашки и твёрдые мускулы предплечий. Его объятия были неожиданными, но... не нежеланными. В них была странная защищённость. — Ты никогда не видел, что у тебя на спине? — тихо спросила я, глядя в сторону леса, но всё её внимание было приковано к нему. Он замер на мгновение, затем тяжело вздохнул. Его дыхание было тёплым на моей шее. —Нет, — ответил он, и в его голосе снова появилась та самая, затаённая горечь. — Я же не вижу своего отражения. — Он сделал паузу, и когда заговорил снова, слова давались ему с трудом. — Казадор... он называл это «стихами». Вырезал их на телах своих «детушек». Словно мы были его... холстами. Безгласными, бессловесными холстами. Я почувствовала, как его руки непроизвольно сжались на моей талии. Я медленно повернулась в круге его рук, чтобы встретиться с ним лицом к лицу. Утреннее солнце освещало его черты, делая их резче, и в его глазах я увидела не ярость, а глубинную, старую боль, которую он так тщательно скрывал под маской цинизма. Я подняла руку и коснулась его щеки. Жест был неуверенным, почти неловким, но искренним. —Ты больше не раб, — сказала я твёрдо, глядя прямо в его янтарные глаза. — И не будешь. Никогда. Он смотрел на меня с безмолвным, откровенным изумлением. Казалось, он не ожидал таких слов. Его маска на мгновение треснула, обнажив что-то уязвимое и недоумевающее. Он словно искал в моих глазах ложь или насмешку, но не находил. Затем он медленно моргнул, и его обычное выражение постепенно вернулось, но теперь в нём была какая-то новая, неуловимая глубина. —Будем в это верить, — произнёс он наконец, и его голос снова приобрёл лёгкую, привычную издевку, но в ней не было прежней едкости. Он отпустил меня, сделав шаг назад, и его ухмылка снова заиграла на губах, но теперь она казалась менее защитной и более... настоящей. —А теперь пойдём, дорогуша, — сказал он, разворачиваясь и делая широкий, театральный жест в сторону лагеря. — Пока я снова на тебя не напрыгнул прямо здесь. Солнце уже высоко, а у нас, наверное, половина отряда подумала, что гоблины нас всё-таки прикончили. Я покачала головой, но улыбка никак не сходила с моих губ. Я последовала за ним по тропинке, ведущей обратно к лагерю, чувствуя на своей коже тепло утреннего солнца и странное, новое ощущение связи с этим невыносимым, сложным и бесконечно опасным эльфом. Дорога предстояла долгая, но впервые за долгое время я смотрела на неё не только с тенью чего-то, отдалённо напоминающего надежду.

***

Возвращение в лагерь было похоже на тайную операцию. Мы с Астарионом вернулись по отдельности, расходясь у самой опушки, чтобы избежать лишних глаз и ненужных вопросов. Я не была готова объяснять, где провела ночь и почему на моём лице, помимо синяков, появилось странное, непривычное выражение — смесь усталости и странного умиротворения. В своём шатре я снова стала собой — или той версией себя, что знали все. Я натянула своё боевое обмундирование — вторую кожу из прочной, чёрной кожи. Каждый ремешок, каждая застёжка защёлкивались с привычным, успокаивающим звуком. Кинжалы, холодные и надёжные, заняли свои места в сапогах и на поясе. Флаконы с зельями, отмычки, крошечные пузырьки с ядом — всё это был мой арсенал, мой щит и моя идентичность. Надевая всё это, я чувствовала, как хрупкое спокойствие ночи отступает, сменяясь привычной боевой готовностью. Вскоре наша небольшая группа — я, Карлах, Гейл и Астарион — двинулась в сторону лагеря гоблинов. Мы вышли из лагеря ближе к полудню. Солнце стояло высоко, заливая светом лесную тропу. Мы шли, казалось, полные спокойствия и уверенности. Карлах что-то бодро напевала, постукивая пальцами по рукояти своего топора. Гейл что-то оживлённо обсуждал с Астарионом, который, как ни в чём не бывало, отвечал с привычной лёгкой насмешкой, бросая на меня лишь случайные, ничего не значащие взгляды. Ничто не предвещало беды. Мы поднялись на каменный мост, перекинутый через узкое ущелье. За его поворотом дорога должна была вести прямо к гоблинскому лагерю. И вот, в самый, казалось бы, безмятежный момент, сильная рука легла мне на плечо, заставляя остановиться. Это был Гейл. — Постой, — произнёс он, и в его голосе прозвучала редкая тревога. Его глаза были прищурены, он будто прислушивался к чему-то незримому. — Я чувствую… силу Плетения. Очень близко. Буквально через мгновение после его слов воздух перед нами затрепетал и зазвенел, словно натянутая струна. И он появился. Словно из ниоткуда, прямо в центре моста, возник мужчина. Он был одет в безупречные, дорогие одежды аристократа — камзол, кружевные манжеты, плащ. Стройный, опрятный, с ухоженной бородкой и обаятельной, но хитрой улыбкой на губах. Его глаза, проницательные и насмешливые, скользнули по нашей группе, прежде чем остановиться на мне. — Так, так, — произнёс он, и его голос был бархатным, поставленным, как у актёра на сцене. — Что это я вижу? Дорогу к искуплению? Или окончательной погибели? Ведь путь твой, милая, едва начался. Он театрально раскинул руки, словко ожидая аплодисментов. —Что лучше подойдёт к такому случаю? — продолжил он с притворной задумчивостью. — Может, слова колыбельной? «То-то радости было мышке, когда кота провела!» Я стояла, непонимающе глядя на него. Кто этот шут? И что ему нужно? Позади меня воцарилась гробовая тишина, сменившаяся едва слышными звуками готовности к бою. Я не видела, но чувствовала: Астарион бесшумно извлёк свой кинжал. Раздался металлический скрежет — Карлах обнажила свой гигантский топор. Гейл же не сводил с меня напряжённого взгляда, его пальцы сжимали посох. Незнакомец, казалось, наслаждался произведённым эффектом. Его улыбка стала шире. —Но когтистая лапа ударила, — продекламировал он с пафосом, — тут и песня к концу подошла. Отменные в Кормире сочинители, согласись? Он сделал паузу, давая нам прочувствовать всю абсурдность ситуации, а затем совершил изящный, но преувеличенный реверанс. —Приятно познакомиться. Рафаил. К твоим услугам, к привеликой радости. Его имя повисло в воздухе, такое же неестественное и театральное, как и он сам. Мы стояли на мосту, застигнутые врасплох этим странным, явно могущественным существом, чьи намерения были скрыты за маской обаяния и безумных рифм. Я резко подняла руку, жестом приказывая спутникам остановиться. Лезвие Астариона замерло в полувытянутой руке, топор Карлах застыл в воздухе. Гейл, бледный, сжимал свой посох, но не накладывал заклинание. Моё собственное сердце бешено колотилось, но внешне я сохраняла ледяное спокойствие. Я скрестила руки на груди, принимая его вызов. — И с кем же я говорю? — мой голос прозвучал ровно, без тени страха. — С мышью или котом? Рафаил усмехнулся, и в его глазах вспыхнул азарт. —Не с тем, не с другим, — парировал он с лёгкостью. — Скорее, с лисой. Которая в песне почти случайно... — он сделал паузу для драматизма, — ...с молчаливым наблюдателем, готовым прервать молчание. Он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию. Его взгляд скользнул по нашему скромному окружению — каменный мост, пыльная дорога, лес. —Разумеется, мои слова достойны более уединённого, а также более, я бы сказал, утончённого места. На вкус здесь как-то уж... неказисто. Он протянул мне руку, изящным жестом приглашения. И прежде чем кто-либо из нас успел моргнуть, мир взорвался ослепительной белизной и ощущением стремительного падения. Когда зрение вернулось, мы стояли не на мосту, а в огромном, роскошном зале. Высокие сводчатые потолки, стены, увешанные гобеленами и картинами в золочёных рамах. В центре одной из стен пылал огромный камин, от которого исходило неестественное, но приятное тепло. Длинные дубовые столы ломились от яств: жареные павлины, серебряные блюда с экзотическими фруктами, хрустальные графины с вином, цвет которого переливался всеми оттенками рубина. Рафаил стоял перед нами, сияя самодовольством. —Ну вот, совсем другое дело. Я окинула взглядом это внезапное великолепие, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Это была не просто иллюзия; воздух был наполнен запахом еды и воска, тепло огня было осязаемым. —И где мы находимся? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Он потер подбородок с наигранной задумчивостью. —Дом Надежды. Здесь усталые могут отдохнуть, а голодные — насытиться от души. — Он широким жестом указал на столы. — Угощайся же, ни в чём себе не отказывай. Ведь эта трапеза... — его голос стал зловеще тихим, — ...может стать для тебя последней. — Твои игры становятся утомительными, Рафаил, или как там тебя, — холодно парировала я. — Да, пожалуй, — согласился он с лёгкой усмешкой. И в тот же миг пространство вокруг него исказилось. Воздух вспыхнул алым пламенем, которое не жгло, а преображало. Когда огонь угас, перед нами стояло уже нечто иное. Его кожа стала цвета запёкшейся крови, за спиной распахнулись кожистые, мощные крылья, а из лба выросли изящные, но недвусмысленные рога. Его глаза блеснули внутренним адским огнём.

Ка́мбион. Проклятый дьявол.

Рафаил улыбнулся, обнажая слишком острые зубы. —Что может быть лучше незнакомого дьявола? Знакомый, верно? Я медленно перевела взгляд на своих спутников. Карлах стояла в боевой стойке, её собственный адский огонь в глазах, казалось, бушевал в ответ. Гейл выглядел серьёзным и сосредоточенным, его ум уже просчитывал варианты. Астарион... Астарион смотрел на дьявола с холодной, безразличной ненавистью, его пальцы белели на рукояти кинжала. Я вернула взгляд Рафаилу. — Друг ли я тебе? — начал он, расхаживая перед нами. — Возможно. Противник? Допустим. Но спаситель? Да, однозначно. — Мне плевать, что ты такое. Что тебе нужно? — выдохнула я, чувствуя, как ярость начинает кипеть в жилах. — О, мне нужна сущая мелочь, право, — он театрально жестикулировал. — Разве душа дорого стоит? Вопрос, понятно, риторический. Так позволь я сам дам ответ. Она стоит очень недорого... когда у тебя в голове паразит. Я усмехнулась, коротко и беззвучно, давая ему продолжать. — Один череп, два постояльца, и никаких решений не предвидится, — продолжил он с напущенным сочувствием. — Я запросто со всем разберусь. Он щёлкнул пальцами, и на мгновение в воздухе возник крошечный, пульсирующий огонёк — намёк на обещанное избавление. — Ты обезумел, если считаешь, что я пойду на сделку с дьяволом! — рыкнула я, делая шаг вперёд. — А что есть безумие, если не отрицание реальности, дорогуша? — парировал он, не моргнув глазом. — Но всё же я уверен, что ты передумаешь. Пока тебе есть чем думать. Займись самолечением. Носись туда-сюда, умоляй, укради что-нибудь, наделай долгов. Исчерпай все возможности остаться с пустыми руками. И вот когда надежда съежится, покроется ледяной коростой отчаянья... тогда ты постучишь в мою дверь. Он рассмеялся — громко, эхом разносившимся по роскошному залу. —Надежда. Прекрасная приманка. — Отправь нас обратно, — прошипела я, и в голосе зазвучала сталь. — И надеюсь, что я тебя никогда не увижу. — Конечно, конечно, — он покачал головой с театральным сожалением. — Кусай руку кормящую, пока зубы остались. Все эти милые симптомчики — лопающаяся кожа, плавящиеся внутренности... Пока ничего такого? Да, тебе необычайно везёт. А вот когда везение закончится... я буду рядом. Или, может, твоя богиня тебя спасёт? — он ядовито улыбнулся. — Она ведь не может потерять свой сосуд. Его слова о Ллос, произнесённые с таким знанием, вонзились в меня, как отравленный клинок. —Закрой свой рот! — крикнула я, и мои пальцы сжались в кулаки. Его смех, громкий и торжествующий, был последним, что мы услышали. Мир снова поплыл, и в следующее мгновение мы стояли на том же каменном мосту. Солнце по-прежнему светило, лес шумел листьями, но воздух теперь был наполнен тяжёлым, гнетущим молчанием. Призрак дьявола и его предложение витали между нами, и каждый из нас понимал — игра стала ещё опаснее, а ставки — невообразимо высоки. Встреча с Рафаилом оставила во рту вкус пепла и горечи. Его слова, его истинный облик, его предложение — всё это висело в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком. Я с силой выдохнула, пытаясь вытолкнуть из себя это ощущение беспомощности перед силой, явно превосходящей нашу. Я обернулась к своим спутникам. Их лица были напряжены, в глазах — отголоски шока и настороженности. — Пошли, — бросила я грубо, срывая на них накопившееся раздражение. — Забудьте про этого полудурка. У нас есть дела поважнее. Я резко развернулась и, не дожидаясь ответа, зашагала по мосту в сторону лагеря гоблинов, оставив призрак дьявольского смеха позади. Мои шаги были твёрдыми, но внутри всё клокотало. Вскоре показались уродливые очертания убежища Абсолюта. У входа нас встретил один из гоблинов, размахивающий потрёпанным кубком. — О-о-о, Верная! — просипел он, явно навеселе. — Рады видеть! Вы как раз к пиру! Празднуем разграбление деревни и... Я не стала его слушать. Я молча, с каменным лицом, прошла мимо него, даже не замедлив шаг. Мои спутники последовали за мной, их присутствие было грозным и неоспоримым. Внутри царил оглушительный хаос. Центральный зал кишел гоблинами. Они пировали за грубо сколоченными столами, залитыми пролитым элем, танцевали неуклюжие пляски, дрались и горланили какие-то дикие песни. Воздух был густым и вонючим от запаха дешёвого алкоголя, пота и жареного мяса. И тут мой взгляд упал на него. Чуть поодаль, за импровизированной загородкой из ящиков, резвился медвесыч. Не взрослый медведь, а детёныш. Его заперли здесь, как диковинку, для забавы этих пьяных уродов. Что-то внутри меня, холодное и острое, сжалось. Без лишних раздумий я направилась к нему. Но не успела я сделать и пары шагов, как на моём плече оказалась рука Астариона. Он развернул меня к себе, его лицо было выразительно недовольным. — Куда ты собралась? — прошипел он, кивая в сторону шумной толпы. — Нам надо найти их главных, а не смотреть на гонки этого медведя. Я с силой сбросила его руку, чувствуя, как гнев, вызванный Рафаилом, находит новый выход. —Медвесыч, — поправила я его сквозь зубы. — Это медвесыч. И он заперт здесь с ними, как мелкая тварь для их развлечения. — Тебе-то какое дело? — его вопрос прозвучал с раздражением, в нём слышалось недоумение и досада. Вся нежность и странная близость прошлой ночи будто испарилась, смытая холодным душем реальности. — Он уйдёт к нам, и точка! — отрезала я, встречаясь с ним взглядом. В воздухе между нами снова заискрило, но на этот раз не страстью, а взаимным непониманием и обидой. Я перевела взгляд на Карлах. Демоница стояла, скрестив руки, и смотрела на меня с одобрением. —Солдат, давай только быстро, — хрипло бросила она. Я кивнула и снова посмотрела на Астариона. Мы метали друг в друга безмолвные молнии. Та хрупкая пелена, что образовалась между нами прошлой ночью, треснула и рассыпалась, разбитая о суровые камни сегодняшних проблем и наших непримиримых характеров. Я развернулась и двинулась к медвесычу. Внутри я сосредоточилась, вызывая в памяти ощущение звериной речи — тот самый дар, что помог мне с псом у деревни. Подойдя ближе, я остановилась и присела на одно колено, стараясь казаться меньше. — Что ты здесь делаешь? — мысленно направила я вопрос. Малыш испуганно глянул на меня большими глазами. —Они забрали. Они воняют. А маму... маму убили. Моё сердце сжалось. Я протянула к нему руку, не чтобы дотронуться, а чтобы дать обнюхать. —Почувствуй мой запах. У меня недалеко лагерь. Пошли ко мне, там безопасно. Медвесыч осторожно понюхал воздух, его чёрный нос задрожал. Затем он тихо ухнул: —Пахнешь вкусно... Но наш разговор прервали. —Чего ты с ним вошкаешься? Что тебе надо от моей зверюшки? К нам подошла гоблинша-воительница, её глаза блестели от эля и злости. Медвесыч, испугавшись, отскочил и забился в угол. Я медленно поднялась, выпрямляясь во весь рост. Я была выше её, и мой взгляд был холодным и тяжёлым, словко я нависала над ней. —Единственная твоя игрушка здесь, — прошипела я, окидывая взглядом всё её племя, — это дерьмо этих гоблинов. А медвесыч уйдёт со мной. Гоблинша на мгновение опешила от такой яростной, ничем не подкреплённой уверенности. Она что-то буркнула на своём гортанном языке, плюнула почти мне под ноги, но, не найдя что возразить, нехотя поплелась прочь, вливаясь в пьяную толпу. Я глубоко вдохнула, снова пытаясь унять дрожь в руках, и вернулась к своим. Гейл, наблюдавший за сценой с некоторым беспокойством, спросил: —Всё успешно? Спасла ещё одну душу? Я лишь коротко хмыкнула в ответ. Не было времени на философию. Я кивнула вглубь логова. —Пошли. Нам нужно найти друида. И мы двинулись дальше, в самое сердце этого ада, оставив позади пирующих гоблинов и крошечный огонёк надежды в лице спасённого медвесыча, который теперь робко семенил за нами. Спуск в темницу был похож на погружение в ад. Воздух становился гуще, холоднее и вонючее, пропитанный запахом гнили, мочи и немытых тел. Оглушительные крики и пьяные песни с верхнего уровня доносились сюда приглушённым, зловещим гулом. В слабом свете факелов виднелись грубые каменные стены и несколько запертых дверей. И тут, в самом конце, огромная клетка, а в ней — массивный, измождённый бурый медведь. Его шерсть была сваляна, в нескольких местах виднелись ссадины и запёкшаяся кровь. Мы спускались по скрипучей лестнице, когда из тени выступил очередной гоблин-стражник. —Чего тут забыли? Или наверху эль кончился? Я даже не повернула голову. —Заткнись и скройся в свою канаву, — рыкнула я, и мой голос прозвучал низко и резко, словно скрежет камней. В голове с сладостной, ядовитой волной разлилось одобрение Ллос. Гоблин, поперхнувшись, что-то буркнул и поспешно ретировался к своему посту. — Будь аккуратнее, — тихо сказал Гейл. — Они хоть и низшие создания, но… Я обернулась, и мой взгляд, полный кипящей ярости, скользнул по нему через плечо. Я чувствовала, как мои глаза наливаются кровью, становясь ярко-багровыми, как два расплавленных рубина. Гейл замер, его слова застряли в горле, а на лице отразился чистый, неприкрытый ступор. Я развернулась и двинулась дальше, слыша за спиной его сдавленный шёпот, обращённый к Астариону и Карлах.

«Давай, дитя, — прошептала Ллос, её голос был сладким нектаром, струящимся по моим извилинам. — Будешь вести себя хорошо, я научу тебя большему».

Мы подошли ближе к клетке. Трое гоблинов — две поменьше и одна постарше — развлекались, швыряя камни в медведя через прутья. — Ударь его ещё! — визжал один мелкий. —Руку крепче, Трешка! — вторила ему вторая. Третья,постарше, метнула особенно крупный булыжник, и громкий, полный боли и ярости рёв медведя огласил темницу. —Ещё, ещё! Пусть повизжит! — Вы что делаете, мать вашу?! — мой голос прорвался хриплым, звериным рыком. Старшая гоблинша обернулась, её глаза блестели от жестокого веселья. —Мы его мясо сочнее делаем. Зверь этот с грабителями пришёл. Пискуна порвал и Хрюка тоже. Старший думает его варгам скормить. —А ещё он звуки прикольные издаёт! — радостно добавила мелкая. —Мы его визжать заставили! — подхватила вторая. —Погодь, щас увидишь. Дай камень — я покажу. — А ну, живо, отпустили медведя! — рявкнула я, делая шаг вперёд. Моя тень накрыла их. — Да чо ты, чо ты, — буркнула старшая, но в её голосе уже слышалась неуверенность. — Уже отпускаем. Из-за вшивого медведя так психовать… —Но я же хочу послушать, как он визжит! — жалобно протянула мелкая. Старшая гоблинша с опаской глянула на меня и резко одёрнула её: —Умолкни! А то видишь, как всё обернулось, сама сейчас завизжишь. Она посмотрела на меня снизу вверх, её наглость сменилась робостью. —Надеюсь, ты знаешь, как с этой зверюгой управляться. Засов с грохотом отодвинули, и дверь клетки распахнулась. Медведь медленно, недоверчиво, вышел наружу. Он был огромен вблизи. Я смотрела ему в глаза — глубокие, умные, полные усталости, боли и немого вопроса. И в них плескалась такая ярость, что воздух вокруг словно зарядился статикой. Я усмехнулась, коротко и беззвучно, и отвернулась от медведя. Мой взгляд упал на мелкую гоблиншу, и на моих губах расплылась сладкая, смертоносная улыбка. —А твоя старшая была права, — прошептала я, обнажая острые клыки. — Сейчас будешь визжать ты. Я театрально расправила руки, чувствуя, как энергия бушует во мне, жаждая выхода. —Научи и направь, — тихо попросила я ту, чей голос звучал в моей голове. Ответ был мгновенным и полным торжества.

«Ты попросила меня, дитя, и я помогу. Но цену ты знаешь. Ты будешь ближе ко мне…»

Я почувствовала это — жгучую боль на плече. Метка Ллос, обычно просто пылающая, теперь будто ожила. Она расползалась, как ядовитый папоротник, её багровые линии поползли по спине, к области лопатки. Мир замедлился, звуки стали приглушёнными. Тёмная, некротическая энергия, чёрная с зелёными прожилками, затрепетала и заклубилась вокруг моих рук, словно живые существа. Гоблины вокруг, поняв, что происходит что-то ужасное, с визгом начали хвататься за своё жалкое оружие. Я краем глаза видела, как Астарион плавно достал свой лук, Карлах с глухим скрежетом выносит вперёд топор, а Гейл начинает бормотать защитное заклинание. Но им не придётся вмешиваться. Я выдохнула одно-единственное слово, полное древней, запретной силы: —Mortalis! Воздух взорвался. Не светом, а его отсутствием. Чёрно-зелёная волна, беззвучная и неумолимая, рванула от меня во все стороны. Она не сожгла, не ударила — она прошла сквозь трёх гоблинов, будто их и не было. Их визги оборвались на полуслове. Их тела не упали — они сморщились, иссохли, превратившись в мгновение ока в безжизненные, почерневшие мумии, которые с тихим шелестом осели на каменный пол. Боль в метке была пронзительной, выворачивающей, но за ней последовало иное чувство — насыщение. Словно я выпила их жалкие жизни одним глотком. Я опустила руки, чувствуя лёгкую дрожь в коленях, и медленно повернулась к медведю. Астарион наблюдал за мной с тем самым, непроницаемым, изучающим взглядом. Гейл с научным интересом оглядывал иссохшие останки. Карлах молча, с одобрительным кивком, убрала свой топор за спину. И тогда медведь… изменился. Его массивная форма задрожала, сжалась, и образ могучего зверя схлынул, как мираж. На его месте стоял высокий, коренастый эльф с тёмной кожей и спокойными, мудрыми глазами. Он был одет в простые, но качественные одежды друида. Он вытер ладонью рот с лёгкой гримасой. —Прошу прощения за демонстрацию внутренностей. Конечно, надо ценить всё, что даёт природа, но гоблинские кишки не относятся к лучшим из её даров. Его взгляд встретился с моим, и в нём читалась благодарность, смешанная с лёгким удивлением. —Оказать помощь медведю, не зная, нападёт ли он на тебя? Видимо, ты и правда дитя природы… — он сделал паузу, и в его глазах мелькнула искорка чего-то острого, — …но, может, и дурное. В любом случае, я должен тебя поблагодарить. Я — друид Хальсин. Я стояла, всё ещё чувствуя жгучую боль на спине и сладостный шёпот богини в ушах, и смотрела на этого неожиданного союзника. Лагерь гоблинов кишел врагами, а мы только что убили трёх из них и освободили могущественного друида. Спокойной жизни нам явно не видать. Воздух в темнице всё ещё вибрировал от недавнего всплеска некротической энергии и был пропитан сладковатым запахом смерти. Я стояла, ощущая на спине пылающую, будто раскалённым железом, метку Ллос, и наблюдала за эльфом, в которого превратился медведь. Его спокойствие после всего случившегося было почти неестественным. — Ты Хальсин? — переспросила я, всё ещё чувствуя лёгкую дрожь в руках после заклинания. — Тот наставник из Изумрудной рощи? Он кивнул, его мудрые глаза изучали меня с нескрываемым интересом. —Да, но просто Хальсин будет достаточно. Не пристало мне требовать титулов от своего спасителя. — Мы недавно из Рощи, — ответила я, сама удивляясь своему относительному спокойствию. — Она в опасности. Если эти твари узнают, где она, то спалят её дотла. На лице Хальсина мелькнула тень вины и досады. —Мне известно. Я по глупости оставил её без защиты от этого сброда. Время не ждёт. Он замолчал, и его взгляд пристально сфокусировался на моих глазах. Казалось, он смотрел не на меня, а сквозь меня. —Хмм... Я смотрю в твои глаза — мне уже доводилось видеть подобное. С тобой всё в порядке? Прежде чем я успела ответить, он вытянул вперёд ладонь. От неё разошлись волны мягкого, тёплого, целительного света — заклинание, знакомое мне по Шедоухарт. Свет попытался окутать меня, но едва коснувшись кожи, он встретил невидимую преграду. Заклинание дрогнуло, исказилось и с тихим шипением рассыпалось, словко вода, вылитая на раскалённую сковороду. Хальсин отвёл руку, и на его лице появилось выражение глубокой, почти отцовской жалости. —Помоги тебе Отец Деревьев. Бедное дитя... Ты ведь заражён, верно? Личинка иллитидов. Я не стала отрицать, лишь молча смотрела на него. — Но твой случай необычен, — продолжил он, его голос стал тише, аналитичнее. — Ты знаешь, что внутри тебя живёт паразит. И не склоняешься перед Абсолютом, как все «Верные»... Как такое возможно? — Я не знаю, — честно ответила я, инстинктивно начиная разминать плечо, где под тканью пылала метка. — Наша встреча не случайность, не так ли? Ты — способ избавиться от этого паразита. — Я уже давно изучаю этих существ, — подтвердил Хальсин. — С тех самых пор, как обнаружил, что ими заражены эти так называемые «Верные». Кто-то применил могущественную магию, чтобы изменить эти личинки. И теперь с их помощью управляет заражёнными. Он тяжело вздохнул. —Увы, мне нечем тебе помочь. Я не смогу тебя исцелить. Однако это не значит, что не смогу помочь. Я так и не смог узнать, как извлекать их, но я знаю, откуда они берутся. Скорее всего, это там на них и накладывают эти чары. И там же ты сможешь найти исцеление. — И что же ты знаешь? — вступил в разговор Гейл, его учёный интерес пересилил настороженность. — Я слышал, что всех пленников отправляют в Лунные Башни, — ответил Хальсин. — Входят как невинные души, а выходят уже как «Верные». Так как все «Верные» заражены, видимо, там и источник внедрения. Хочешь узнать, как исцелиться — иди туда и узнай, что они делают с личинками и как. — Так может, ты пойдёшь с нами туда? — хрипло спросила Карлах, пока я, не в силах больше слушать этот разговор, чуть отошла в сторону. Я бродила по периметру темницы, бесцельно проводя пальцами по шершавым, холодным камням. Слова Хальсина о Лунных Башнях, о «Верных», о моей «необычности» — всё это отскакивало от сознания, как горох от стенки. Внутри был только гул — отзвук магии Ллос и её ликующий, ядовитый шёпот. — Я бы с радостью, — донёсся голос друида, — но у меня есть незаконченные дела. Я ещё не пролил не всю кровь, которую должен был. Я знаю, что не вправе вас просить, но... Я уже не слушала. Я созерцала трещину в стене, словно в ней был заключён ответ на все вопросы. — Что с тобой? — раздался рядом тихий, знакомый голос. Я обернулась. Астарион стоял совсем близко, его взгляд был пристальным и аналитическим. — Что-то не так? — спросила я, пытаясь придать голосу безразличие. Он подошёл ещё ближе, его янтарные глаза изучали моё лицо, задерживаясь на глазах. —Твои глаза сверкали, словно кровь. И это «иссушение» гоблинов... Какие-то новые фокусы, дорогуша? В его тоне не было насмешки, скорее — настороженное любопытство. —А ты бы хотел разбираться с ними полдня и чтобы они позвали подмогу? — парировала я, скрещивая руки на груди в защитном жесте. — Нет, не хотел, — колко ответил он. — Но от того, что ты пользуешься «услугами» своей Ллос, тебя не хватит надолго. Его слова, столь точные и проницательные, обожгли сильнее, чем боль от метки. —Да откуда тебе это знать? — грубо выпалила я. — У тебя в голове нет постоянного шёпота, да ещё и личинка... но хоть она молчит. Я знаю, что подчиняться — самое худшее, что можно придумать. Астарион сделал шаг вперёд, окончательно стирая любую дистанцию между нами. Его прохладная аура смешалась с моим собственным напряжённым жаром. —А ты делаешь это, хотя у тебя есть выбор. Сбежать. — У меня его нет! — прошипела я яростным, сдавленным шёпотом, упираясь ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть, но он даже не пошатнулся. — Есть, — его голос прозвучал тихо, но с железной уверенностью. Он смотрел на меня так, словно видел насквозь. — Заблокируй её! Это твоя голова, а не её! Я засмеялась. Резко, неровно, почти истерично. Звук был неприятным даже для моих собственных ушей. —Это не голова, — выдохнула я, и смех перешёл в горькую усмешку. — Это проходной двор, где теперь ещё и паразит сидит. Астарион смотрел на меня ещё секунду, его лицо было невозмутимым, но в глазах читалось что-то сложное — разочарование? Досада? Затем он просто кивнул, развернулся и бесшумно вернулся к остальным, оставив меня одну. А я продолжала стоять, и тихий, довольный смешок сорвался с моих губ, переходя в беззвучную, безумную ухмылку. Внутри, на фоне этого нервного смеха, ясно и сладостно звучал шёпот Ллос, её торжество было почти осязаемым. Она была права. Я сделала свой выбор. И этот выбор всё больше отдалял меня от тех, кто, казалось, начал что-то значить. Я постояла ещё мгновение, наблюдая, как спина Астариона растворяется в полумраке темницы, а затем, собрав волю в кулак, направилась к группе. Каждый шаг отдавался эхом в слишком тихой комнате. Я подошла как раз к тому моменту, когда Хальсин заканчивал свою мысль. — Цена за наш мир: жизни трёх врагов, — его голос был спокоен и сух, как осенний лист. — Дроу Минтары, хобгоблина Дрора Разглина и этой мерзкой жрицы… Кишки. Его взгляд скользнул по мне, когда я встала рядом, но он не прервался. —Только благодаря им эти насекомые сбились в стаю. Убрать их — и природа излечит себя сама. Гейл, всегда ищущий тактическое преимущество, тут же вставил: —Если с нами будет медведь-оборотень-друид, думаю, наши дела пойдут быстрее. Я не удержалась от короткой, циничной усмешки и скрестила руки на груди, чувствуя, как ткань доспеха давит на всё ещё пылающую метку на спине. Хальсин внимательно посмотрел на меня, а затем перевёл взгляд на Гейла, вежливо, но твёрдо парируя: — Моё присутствие может всё усложнить. Я же не могу всё время сдерживать медведя! — он слегка развёл руками, и в его глазах мелькнуло что-то дикое, первобытное. — А он рвётся в бой с гоблинами. Если я пойду с вами, то нам придётся вырезать весь лагерь. Лучше, если вы попробуете подобраться к вожакам по-тихому. Пока он говорил, мой взгляд самопроизвольно нашёл Астариона. Он стоял чуть поодаль, рядом с Карлах, но на шаг позади, создавая дистанцию. На его губах играла недовольная, почти брезгливая ухмылка. Он тоже скрестил руки на груди, и его поза была зеркальным отражением моей — защитной, закрытой. И тогда я заметила лёгкое, почти незаметное движение его указательного пальца, лежащего на локте. Короткий, едва уловимый жест. Не надо. Словно старший, отчитывающий непослушного ребёнка. Ярость, горячая и мгновенная, ударила мне в голову. Я ничего не сделала! Пока что. Но он уже выносил приговор, уже видел во мне лишь сосуд для ярости Ллос.

«Он боится, дитя, — прошептала Ллос, её голос был сладким ядом, капающим на раскалённые угли моего гнева. — Боится потерять над тобой контроль. Этот мальчишка не должен иметь на тебя никакого влияния. Ты сильнее.»

Я с силой выдохнула, заставляя себя сосредоточиться на Хальсине. —Где они находятся? — спросила я, и мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. Друид снова посмотрел на меня, и в его взгляде читалось понимание всей сложности ситуации, в которой я оказалась. —Должны быть наверху, в святилище. Кишка обычно бывает в центре храма, она ставит печати. Дроу и Дрор… — он кивнул вглубь лабиринта переходов, — …ошиваются в глубине. — Ты будешь ждать нас здесь или отправишься в Рощу? — спросила я, всё ещё чувствуя на себе колющий взгляд Астариона. — Там всё-таки безопаснее, чем здесь. Хальсин слегка улыбнулся, и в этой улыбке была тёплая, почти отеческая благодарность. —Да, я направлюсь в Рощу и буду ждать вас там. Надеюсь, у вас всё получится. Я коротко кивнула, последний раз встретившись взглядом с друидом — взглядом, в котором было больше понимания, чем в словах всех моих спутников, вместе взятых. Затем я развернулась и, не глядя больше ни на кого, решительным шагом направилась к выходу из темницы, обратно в ад гоблинского логова. Мои спутники, после мгновенной паузы, последовали за мной. Мы снова поднимались по каменной лестнице, и каждый мой шаг был отголоском того немого приказа Астариона. «Не надо». Он думал, что может мной управлять? Что его молчаливое осуждение что-то для меня значит? Ярость Ллос была предсказуемой, почти комфортной в своей ясности. А эта… эта тихая, осуждающая опека со стороны того, кто сам был не лучше… она жгла куда сильнее. И я знала, что впереди нас ждёт кровь. И возможно, именно в ней я найду ответ на все эти невысказанные вопросы.

***

Атмосфера наверху действительно была иной. Давящая, мрачная, но лишённая того хаотичного веселья, что царило при входе. Воздух был густым от запаха ладана, пота и чего-то металлического — возможно, крови. Тишину нарушали лишь приглушённые, доносящиеся из-за одной из дверей крики и стоны. — Какая какофония звуков… — с наигранной брезгливостью заметил Астарион, прислушиваясь. — То ли бьют, то ли ебут, — хрипло заключила Карлах, пожимая плечами. — Господи, Карлах, — вздохнул Гейл, поправляя мантию. Я лишь коротко хмыкнула, продвигаясь вперёд вдоль ряда массивных колонн. Мой взгляд скользил по теням, выискивая угрозы или нечто полезное. И тогда я заметила его. В небольшом помещении справа, больше похожем на нишу, мужчина стоял на коленях перед грубым подобием алтаря, украшенного символами, которые я смутно узнавала. — А это что за хрень? — тихо спросила я, кивая в ту сторону. Гейл присмотрелся. —Видимо, какой-то жрец. Но какой — не пойму. Мужчина, словно услышав нас, плавно поднялся и обернулся. Его лицо было бледным, обрамлённым седыми волосами, а тёмные, простые одежды не скрывали, а скорее демонстрировали шрамы, свежие раны и синяки, покрывавшие его руки и шею. Это была ходячая карта страданий. — Приветствую, дитя, — его голос был тихим, но проникновенным. — Тут мало кто бывает помимо гоблинов. Вы здесь для того, чтобы помочь с пленниками? Я пристально посмотрела на него, затем на мрачные символы на алтаре. —А ты, видимо, жрец Лавиатар? — спросила я, и в голосе прозвучало скорее любопытство, чем осуждение. — Не думала, что у гоблинов это популярно. — Меня пригласили их учить, — ответил он с лёгкой, почти блаженной улыбкой. — Боль во всех её разновидностях — это то, чем я живу. Но увы… — его взгляд стал отстранённым, — …боль без цели ужасна, согласись. Мы подошли ближе. В памяти всплывали обрывки знаний о Лавиатар, Деве-Боли. Говорили, её последователи могли обращать физические муки в душевное облегчение, находить экстаз в страдании. — Я вижу в твоих глазах то, что вижу в своих, смотрясь в зеркало, — продолжил жрец, его взгляд, казалось, проникал сквозь все мои защиты. — Мы все страдаем в эти тёмные времена. И твоя душа… испещрена рубцами тоски и боли. Он указал изуродованной рукой на свой алтарь. —Позволь мне облегчить эту боль. — И как бы ты это сделал? — спросила я, чувствуя странное любопытство. — Что ты хочешь сделать? — встревоженно перебил Гейл. Я лишь отмахнулась от него, не сводя глаз с жреца. — Как учит нас Дева-Боль, богиня Лавиатар… через покаяние, отмеренное моей искусной рукой, — объяснил он, и в его голосе зазвучала почти что сладострастная нотка. — Я могу даровать тебе мир и душевный покой, какие мало кому ведомы. Оно того стоит, поверь мне. Позади раздалась короткая, ехидная усмешка Астариона. —Что ж, я просто должен это увидеть. — Какая-то больная у тебя фантазия, солдат, — проворчала Карлах, но в её тоне слышалось скорее недоумение, чем осуждение. Я не ответила. Внутри всё было пусто и громко одновременно. Шёпот Ллос, воспоминания о боли, гнев на Астариона, отчаяние от паразита — всё это сливалось в один сплошной гул. Возможно, физическая боль сможет заглушить этот внутренний ад. Хотя бы на время. Молча, я начала расстёгивать ремни и застёжки своего кожаного нагрудника. Движения были уверенными, почти механическими. Я стянула доспех и протянула его Гейлу. — Подержи. Чародей, застигнутый врасплох, покраснел, резко отвёл взгляд от моей обнажённой до пояса груди, что-то смущённо пробормотал себе под нос и крепко сжал в руках мой доспех, словко якорь в этом безумии. В этот момент я посмотрела на Астариона. Он стоял, прислонившись к косяку двери, и его губы были тронуты той самой, знакомой, насмешливой ухмылкой. Но его взгляд… его взгляд был тяжёлым и пристальным. Он медленно, без тени смущения, провёл им по моей обнажённой коже, по шрамам и синякам, и наконец встретился с моими глазами. В его янтарных глазах не было ни одобрения, ни порицания — лишь холодное, аналитическое любопытство и, возможно, тень того же самого понимания, что было у жреца. — Хорошо выглядишь, солдат, — хрипло хихикнула Карлах, ломая напряжённую паузу. — Поворачивайся к стене, — мягко, но властно произнёс жрец. — И начнём. Я развернулась к нему спиной и подошла к указанной стене. Камень был холодным и шершавым под моими ладонями. Я уперлась в него руками, чувствуя, как напрягаются мышцы спины, обнажая лопатки и ту самую, пылающую метку Ллос. Я закрыла глаза, готовясь принять обещанную боль, как причастие, надеясь, что она сможет сжечь всё остальное, что терзало меня изнутри. Воздух за спиной сдвинулся, и я почувствовала приближение жреца. — Да, это отлично подойдёт, — прозвучал за моей спиной довольный голос жреца. — Это что за херня у него? — хрипло спросила Карлах. Послышался короткий, тихий шепот Астариона, что-то объясняющий демонице про орудие в руках жреца. Но он замолчал, когда...

ЩЁЛК-ШШШИП!

Резкая, жгучая боль, острая и живая, пронеслась по моей спине. Воздух со свистом рассекал плеть. Хриплый, сдавленный стон сам собой сорвался с моих губ. Я впилась пальцами в шершавый камень стены. — Боль очистит тебя, — наставительно произнёс жрец, и в его голосе слышалось сладострастное удовольствие. — Не противься ей. Не сдерживайся, я хочу тебя слышать. — Браво! — раздался бархатный, полный насмешки голос Астариона. — Давайте ещё. Я сжала зубы, чувствуя, как по спине растекается тёплая струйка крови. Я приготовилась. Следующий удар был точнее, сильнее. Плеть с мокрым щелчком рассекла кожу. И на этот раз, следуя его «заветам», я не стала сдерживаться. Короткий, гортанный крик вырвался из моей груди, эхом отозвавшись в каменных стенах. — Молодец, дитя! — восторженно воскликнул жрец. — Кричи! Вопи! — Зэриндэт, может, пора остановиться? — тревожный голос Гейла прозвучал где-то позади. — Наш командир заигралась, — парировал Астарион с напускным безразличием. — Так пускай спустит пар. — Ты решил её оправдать, вместо того чтобы оттащить от этой сраной стены, эльф? — голос Гейла дрогнул от возмущения. — Будете сраться — я вам обоим втащу, честное слово! — рявкнула Карлах, пресекая назревающий спор. Третий удар обрушился на спину. Ноги у меня слегка подкосились, и ещё один, уже более продолжительный, хриплый крик вырвался наружу. — Да, да, дитя! Кричи! — подбадривал жрец. — Прекрасный удар! — снова прокомментировал Астарион, и в его тоне я слышала не только насмешку, но и некое... одобрение. И тогда я почувствовала тепло. Не от боли, а от прикосновения. Рука жреца легла на моё неповреждённое плечо. — Прекрасно, дитя, — прошептал он. Я медленно развернулась к нему. — Лавиатар явила свою милость. Ты заслужила её любовь. Он начал водить руками в воздухе, шепча древние слова. И по моему телу разлилось странное ощущение — не исцеление, а нечто иное. Словно лёгкий электрический ток пробежал по коже. Тепло сконцентрировалось в ранах на спине. Боль не утихла, но превратилась в иное — в пульсирующее, почти экстатическое жжение. Я чувствовала, как капли крови, словно раскалённое железо, стекают по спине.

«Странный метод для снятия стресса, дитя, — ядовито прошептала Ллос. — Особенно от столь сомнительных богинь. Не проще ли было просто заняться с кем-нибудь сексом?»

Я мысленно отмахнулась от неё и кивнула жрецу. — Надеюсь, тебе пойдёт на пользу этот урок, милая, — сказал он с той же блаженной улыбкой. Я медленно, чувствуя каждое движение растянутой кожи на спине, направилась к своему отряду. Карлах и Астарион ждали меня. Гейла не было. — Куда делся Гейл? — спросила я, и голос мой был хриплым. — Волшебник оказался более тонкой душевной организации, — хмыкнула Карлах. — И следит за Кишкой снаружи. Пойду скажу ему, что ты всё. Она развернулась и вышла в главную залу, оставив меня наедине с Астарионом. Он держал в руках мой кожаный нагрудник. — Прошу, дорогая, — произнёс он с преувеличенной галантностью, протягивая его. Я подошла и просунула руки в рукава. Уже собираясь потянуться к завязкам на спине, я почувствовала, как его руки легли на мои, останавливая. — Позволь, командир, — он с особой колкостью выделил последнее слово и, развернув меня к себе спиной, начал затягивать ремни. Его пальцы были удивительно ловкими. Они пробегали по застёжкам по бокам, на спине, туго утягивая доспех, чтобы он сидел идеально. Последние завязки остались спереди. Я снова потянулась к ним, но он снова развернул меня к себе. — Я же говорю, я сам, — его улыбка была невыносимой. — Я не безрукая, Астарион, — проворчала я. Он усмехнулся. —Я знаю. Но я затяну сильнее, чем ты. — Хочешь сказать, что у меня руки слабее? — бросила я вызов. — Ни в коем случае, командир, — он наклонился, и его губы почти коснулись моего уха. — Вы же у нас самая сильная. С этими словами он с силой, почти рывком, затянул последние ремни, так что доспех плотно обхватил мою грудь и рёбра. — Да и тем более, — добавил он уже обычным тоном, отпуская меня, — всегда приятнее снимать то, что сам и надел. — Просто придурок, — выдохнула я, убирая его руки и направляясь к выходу, где нас ждали Карлах и Гейл. Астарион легко меня догнал. —Вчера ночью ты была иного мнения, — прошептал он так, чтобы слышала только я. — Такого больше не будет, — отрезала я, ускоряя шаг. — Конечно, конечно, — он тихо, с наслаждением рассмеялся. — Никогда! И в тот же миг я почувствовала резкий, отчётливый щипок за задницу. Я взвилась и уже занесла руку, чтобы отвесить ему пощёчину, но нас опередила Карлах, появившаяся в дверном проёме. — Ну что, солдат, расслабилась? — хрипло спросила она, окидывая нас обоих оценивающим взглядом. Я опустила руку, чувствуя, как жар от ярости, боли и его прикосновений заливает моё лицо. Мы стояли в самом логове врага, а вели себя как сорванцы на школьной перемене. И самое ужасное было в том, что эта боль, эта ярость и это раздражение... они были в тысячу раз предпочтительнее той ледяной пустоты, что предлагал дьявол Рафаил. По крайней мере, я чувствовала себя живой. Мы двинулись через зал, наш маленький отряд, притягивая настороженные взгляды гоблинов. В центре, на импровизированном пьедестале из ящиков и трофейного хлама, восседала гоблинша, чьё тело было испещрено свежими татуировками-печатями. Она что-то нашептывала, прикладывая раскалённый штемпель к руке очередного прихожанина. Я поправила нагрудник, всё ещё чувствуя на спине жгучую память о плетях, и указала на неё пальцем. —Это она? — Да, — подтвердил Гейл, шагая по правую руку от меня. — Она ставит всем печати, чтобы слуги Абсолюта узнавали друг друга. Я кивнула, и мы медленно, но неуклонно стали приближаться к пьедесталу. — Как спина? — тихо спросил Гейл, не глядя на меня. — Вполне, — буркнула я. — Думала, будет хуже. Но… нормально. Я попыталась выдать что-то вроде улыбки, но получилось скорее оскал. — Странные у тебя методы расслабления, — заметил он с лёгкой, недоумевающей усмешкой. — Ты забыл, где я выросла? — парировала я, и на этот раз усмешка вышла более естественной, хоть и горькой. Мы уже почти подошли к ней. Жрица, закончив с предыдущим «прихожанином», подняла на нас взгляд. Её маленькие, пронзительные глаза остановились на мне. — Я вижу в тебе нечто особенное, — просипела она. — Тебя коснулся Абсолют, верно? Жрица Кишка тоже должна тебя коснуться. Протяни руку, и я заклеймю твою плоть. Я скрестила руки на груди, принимая вызывающую позу. —Нахрена мне твоё клеймо? — Верующие должны узнавать друг друга с первого взгляда, — без тени сомнения ответила она. — С клеймом тебя никто не тронет. А ещё в нём магия… Быдлу его не видно, но мы — мы видим. Те… кто истинно верен Абсолюту. Она пристально смотрела на меня, оценивая. —Ну что, готова? Держись — будет больно. — Пожалуй, воздержусь, — холодно отрезала я. Кишка наклонила голову, её взгляд стал более проницательным. —Хмм… Может, оно тебе и не нужно. Ты же особенная. Вроде меня… И в тот же миг я почувствовала это — не грубый толчок, а тонкое, настойчивое давление в своём сознании. Оно было чужим, но до боли знакомым. Кишка стояла неподвижно, но её разум пытался прикоснуться к моему. У неё тоже есть паразит. В голове пронеслись обрывки чужих мыслей, образов. Тёмный храм, освещённый лишь жертвенными огнями. Высокий, стройный мужчина с властной осанкой, чьи черты были скрыты тенью, учил её, жрицу… Он был одним из «избранных». Я попыталась проникнуть глубже, узнать больше. Кишка вздрогнула, и её глаза сузились. —Я чувствую, как ты во мне копошишься. Это работает в обе стороны, — прошипела она. — И я увидела странные тени у тебя в башке. Может, я смогу помочь тебе с этим. Мы, Верные, должны держаться друг друга. На её лице не было лжи, лишь фанатичная уверенность. —Думаешь, ты сможешь это убрать? — ехидно спросила я, уже зная ответ. — С помощью Абсолюта я смогу вытащить что угодно, — без тени сомнения заявила она. — Идём в часовню. Там никто не помешает. Нечего всякому сброду в дела Верных лезть. Она спрыгнула с пьедестала и, поманив меня за собой, направилась к узкой лестнице, ведущей наверх, в более уединённую часть святилища. Мы, не сговариваясь, двинулись за ней. Гоблинша привела нас в полуразрушенное помещение с обвалившимся потолком, через который пробивались лучи света. Она вошла внутрь. Я остановилась у самого порога и повернулась к остальным. — Ждите здесь. Я пойду одна. Карлах нахмурилась. —Уверена? — Да, — ответила я, глядя в полумрак комнаты. — Абсолютно. Астарион, стоявший чуть позади, лишь ухмыльнулся, его взгляд был полон того же наигранного любопытства, что горел и во мне. Я глубоко вдохнула и переступила порог. Помещение было пустым, если не считать груды камней в углу и разбитой каменной скамьи. Кишка стояла посередине, её фигура казалась ещё более нелепой в этом полуразрушенном «святилище». — Ну что, готова почистить голову? — спросила она, потирая руки. — И что ты собралась делать? — спросила я, останавливаясь в паре шагов от неё. — Что велит Абсолют, то и сделаю, — её ответ был прост и пугающ. — Ты не волнуйся. Она любит тебя. Это сразу видно. Слова «она» прозвучали с особой, почти благоговейной интонацией. Не «он» — Абсолют, а «она». Кто эта «она»? — Ну давай, — вызвалась я, расставляя ноги для устойчивости. — Попробуй что-нибудь сделать. — Разумно, молодец, — одобрительно кивнула Кишка. — Откройся Абсолюту. Расслабься, а я сделаю всё остальное. Она закрыла глаза, и я почувствовала, как давление в моей голове нарастает. Чужое сознание, грубое и неотёсанное, но усиленное той самой «ей», пыталось проникнуть в самые потаённые уголки моего разума, найти там личинку и… вытащить её? Или подчинить её, а заодно и меня, полностью? Я стояла неподвижно, позволяя этому потоку течь через меня, вслушиваясь в его ритм, выискивая слабину. Это была опасная игра. Но каждая игра в моей жизни была опасной. И я научилась их выигрывать. Сознание Кишки было похоже на грязный, бурлящий котёл — примитивные мысли, фанатичная вера и слепая ярость. Я поставила ментальный барьер, стараясь сделать его как можно скользче и прочнее, отсекая её грубые попытки проникнуть глубже. — Как-то у тебя там скользко... — просипела она, её концентрация была почти осязаемой. — Что ты скрываешь? Я ухмыльнулась, и в голове созрел коварный план. Если она так жаждет заглянуть в мои тайны, пусть получит их. Я сконцентрировалась и направила на неё сфокусированный поток самых ярких и ужасающих воспоминаний: ослепляющая вспышка иллитидского корабля, щупальца, хватающие меня, пронзающая боль, когда личинка впивалась в глаз, отчаяние и хаос первых часов заражения. Кишка вздрогнула, словко её ударили током. Её глаза на мгновение потеряли фокус. —Проклятие... — выдохнула она. — Нам придётся выудить оттуда эту дрянь, пока она не сожрала что-то важное в твоих мозгах! — Я совершенно уверена, — парировала я, не снимая ухмылки, — что в твоей «бошке» ошивается точно такой же паразит. — Нет! — её отрицание было яростным и мгновенным. — Эта тварь сводит тебя с ума! У тебя видения! Может, ты ещё и голоса слышишь? Я утробно, беззвучно рассмеялась. Железно. —Так вытащи её оттуда, если сможешь, жрица. — Не боись, я тебя быстренько в порядок приведу, — пообещала она, но в её голосе уже слышалась неуверенность. — Но это дело грязное. — И что ты будешь делать? —Просто доверься Абсолют. — Ну давай. — Ты об этом не пожалеешь. Все верные знают, что Абсолют не любит касаться нечистого. Она начала судорожно рыться у себя по карманам на потрёпанном поясе и в конце концов вытащила небольшую грязную склянку, протянув её мне. —Для начала на, выпей. Это тебя очистит. Я взяла бутылёк и на мгновение поднесла к носу. Знакомый, терпкий запах снотворных трав ударил в ноздри. Никакого «очищения». Просто усыпление. — Ты меня усыпить решила, гоблин? — мои пальцы сжали склянку так, что стекло затрещало. — Обманываешь? — Я никого не обманываю! — попыталась она парировать, но её глаза выдали страх. — Я пытаюсь помочь! — Ой, я в этом очень сомневаюсь, — прошипела я, и в тот же миг мой кинжал блеснул в полумраке комнаты, выскользнув из ножен с тихим шелестом. Увидев сталь, Кишка полностью забыла о своём «спасении». —Я же хотела как лучше, но не вышло! — завизжала она. — Да я тебя на куски порву! Я засмеялась — коротко, резко, и ринулась в атаку. Мой клинок со свистом опустился, прямиком в её череп, но она с неожиданной для своего телосложения ловкостью отпрыгнула. Лезвие лишь рассекло воздух. Но я уже была в движении. Следуя за инерцией, я сделала резкий разворот и нанесла мощный удар ногой прямо по её голове. Раздался глухой, костяной стук. Украшения из мелких косточек и зубов слетели с её головы, звякнув о каменный пол. — Ах ты... — начала она, оглушённая, но я не дала ей договорить. Я переместилась к ней вплотную, как тень. Моя рука метнулась вперёд и с силой вцепилась в её лицо. Ногти впились в грязную, потную кожу, заставляя её смотреть мне в глаза. В моих зрачках плясали багровые отсветы ярости и обещание скорой смерти. — Прощай, дорогуша. Моё зрение застилал алый туман. Я не просто держала её. Я чувствовала, как её жизнь, грубая и примитивная, начинает вытекать из неё, втягиваемая невидимой силой через мои пальцы. Она текла по моим рукам, наполняя меня жгучей, чужеродной энергией. Я наблюдала, как её глаза стекленеют, как её тело обмякает, и услышала её последний, хриплый, прерывистый выдох. И тогда я увидела это. Из её пустой глазницы, словно отвратительный червь, выползла бледная, пульсирующая личинка. Она извивалась на полу, слепая и беспомощная. Внутри меня что-то дрогнуло. Не я — мой собственный паразит. Он... встрепенулся. Словно крошечные колокольчики зазвенели в глубине моего сознания — не звук, а чистое ощущение волнения, голода. И тогда раздался голос. Не ядовитый шёпот Ллос. Это был другой голос — низкий, властный, мужской, звучащий прямо в самой ткани моего разума.

«Ты можешь впитать её потенциал. Сделай это. Открой свой разум».

Это не было приказом. Это было искушением. И в тот миг, опьянённая только что поглощённой жизнью и яростью, я ему поддалась. Я мысленно потянулась к тому, что осталось от паразита Кишки. Жар. Пронзительная, выворачивающая наизнанку боль, ударившая в виски. И затем — прилив силы. Чужой, но подчиняющийся мне. Он влился в меня, как вино в кубок, усиливая мою собственную связь с личинкой, делая её острее, податливее. Голос прозвучал снова, и в нём слышалось холодное удовлетворение.

«Очень хорошо. Ты увеличила силы и шансы своего... выживания».

Я потянулась, чувствуя, как по телу разливается новая, тёмная энергия, и сделала глубокий вдох. Воздух пах смертью и силой. Затем я развернулась и направилась к выходу, к своему отряду. На пороге я на мгновение остановилась и бросила последний взгляд через плечо. Кишка лежала посреди зала — холодная, обездвиженная, пустая. Просто ещё один труп на моём пути. Я лишь коротко хмыкнула, ощущая на кончиках пальцев липкую кровь и странное, пульсирующее тепло в глубине черепа, и вышла за дверь, оставив прошлое позади и неся с собой нового, незнакомого союзника в самой глубине своего сознания. Дверь с скрипом закрылась за моей спиной, отсекая вид на бездыханное тело Кишки. Мои спутники стояли в ожидании, их позы были напряжёнными. — Ну как, солдат? — хрипло спросила Карлах, окидывая меня оценивающим взглядом. — Разобралась? Гейл, внимательно изучив моё спокойное, хоть и залитое пятнами чужой крови, лицо, заключил: —Видимо, с холодным расчётом, раз она цела и невредима. — Верно, — коротко кивнула я, смахивая с пальцев липкую влагу о бедро. — Кишка мертва. Теперь надо найти следующего. — И кого же? — вступил в разговор Астарион, прислонившись к стене с напускным безразличием. — Дроу и хобгоблина? — Сначала Разглин, — решила я, уже двигаясь вглубь святилища, и мои спутники автоматически последовали за мной. — Дроу оставим напоследок. С ними нужно находить общий язык, а это... не быстро. — С тем дроу в Гримфордже ты быстро нашла, — парировал Астарион с лёгкой ухмылкой, — и Карлах поставила точку в отношениях. Демоница громко и раскатисто рассмеялась, вспомнив тот момент. —Хорошо сказано, ушастый! Мы шли дальше, оставляя позади часовню и её мрачную тайну. Воздух снова становился гуще, пахнул дымом и озоном. Впереди, в конце очередного перехода, виднелись всполохи света — то ли от костра, то ли от магии. Мы вышли на более просторную площадку. В центре, на невысоком каменном пьедестале, стоял высокий, могучего телосложения хобгоблин с красноватой кожей. Его доспехи были грубыми, но практичными. Но мой взгляд тут же приковало не к нему, а к тому, что лежало у его ног на каменном полу.

Это был... иллитид.

Какого хрена он тут делает? Существо было мёртво. Его серо-фиолетовая кожа поблёкла, а щупальца безвольно раскинулись по камню. Вокруг, зачарованно наблюдая за происходящим, столпились несколько гоблинов и двое людей в потрёпанной одежде. Хобгоблин, Дрор Разглин, судя по всему, возвышал над трупом свой топор и нараспев читал какое-то заклинание, его голос был грубым и полным непоколебимой уверенности. — Приказываю тебе, мертвец! — гремел он. — Отвори уста! Открой Абсолюту истину! — Это же иллитид, — тихо, с оттенком научного интереса, прошептал Гейл позади меня. Я кивнула, не отрывая глаз от странной сцены. — Что-то не выходит, — проворчал Дрор, опуская топор. — Видать, не так прочитал. В этот момент его взгляд скользнул по нашей группе и остановился на мне. И я снова почувствовала это — лёгкое, но отчётливое шевеление в голове. Чужое сознание, на этот раз более грубое и прямолинейное, чем у Кишки, коснулось моего.

Заражён... тоже...

И вместе с этим прикосновением пришли обрывки ощущений. Я почувствовала привкус дешёвого, горького эля у него на языке и едкую желчь разочарования в его душе. А затем — чёткий мысленный образ. Дрор, стоящий на коленях посреди какого-то мрачного храма. Перед ним — высокий эльф с властной осанкой и холодными глазами, один из «избранных». Эльф что-то говорит ему о поисках «великого орудия» и о щедрой награде, которая ждёт того, кто его принесёт. Дрор разорвал ментальный контакт так же резко, как и начал, и его внимание снова переключилось на меня. —Тебе приходилось говорить с дохлой креветкой? — бросил он мне, его голос был хриплым. — Это твой шанс. Я медленно подошла к трупу иллитида, опустившись на корточки. Это был другой мозгоед, не тот, что мучил меня на корабле. Этот был меньше, почти... изящнее. Его огромные, чёрные, бездонные глаза были пусты. — Абсолют говорит, — продолжил Дрор, наблюдая за моим осмотром, — у дохлого кальмара было оружие. Небось, убийца его спёр и прячется в лагере у мародёров. Найдём убийцу — найдём орудие. Он сделал паузу, и его взгляд, полный расчётливого интереса, снова уставился на меня. —Так что вливайся. Я подняла взгляд от трупа на хобгоблина. Он видел во мне лишь инструмент, ещё одного «верного», который может помочь в его поисках. Он не знал, что я уже нашла одно «оружие» — бездыханное тело его жрицы. И что он станет следующим в моём списке. Игра продолжалась, и ставки снова повышались.