кодекс катарсиса

– Сто пятьдесят тысяч, – девушка поправляет тёмные очки и кладёт на стол белый конверт. – Наличными. – И что я должен найти? Ленивый, спокойно заданный вопрос заставляет девушку замолчать. Пьер смотрит на неё с неприкрытым интересом: Пике, честно говоря, трудно не узнать. Особенно если речь идёт о модельном бизнесе. Она безупречна и холодна, она всегда обмотана в самые дорогие ткани и выглядит так, словно создавала все глянцевые обложки собственными руками. Она расчётлива, и она точно знает, зачем пришла на эту встречу. Пьера влечёт эта игра. – Мой муж стал вести себя подозрительно, – Келли пожимает плечами и наигранно улыбается. Гасли улавливает в этом жесте попытку защититься от его опытных глаз. – Мне нужны доказательства. – Я не работаю с частными случаями, – бросает Пьер и одними кончиками пальцев отодвигает конверт назад, будто касается чего-то мерзкого. Пике смотрит на него с презрением и отвращением, но старается сдержаться. – Только через агентства или издания. Мне невыгодно становиться крайним. – Это глупо, – комментирует Келли слова Пьера, нисколько не стесняясь, но конверт всё-таки возвращает в сумку. Гасли приспускает очки до переносицы и смотрит на неё с довольной ухмылкой. Они оба играют с огнём. Келли прекрасно знает: одно неверное слово в присутствии Пьера — и репутация, выстраиваемая годами, может рассыпаться в пыль за один вечер. – Я имею в виду, вы… – Я не оцениваю ваши модельные навыки, а вы не лезьте ко мне. Пике только кивает и опускает голову. Её дорогое и холодное бесчувствие внезапно кажется Пьеру по-настоящему убогим. Сегодняшняя ночь в Монако не похожа на остальные. Она, всё также пропитанная ложью и роскошью, впервые ставит Келли перед кем-то в положение серой мыши. Она хочет сказать Пьеру ещё хоть что-нибудь, обсудить возможные детали работы с агентствами и журналами, спросить контакты его менеджера, – но не успевает. Гасли, оставив на столе недопитый кофе, молча поднимается со своего места. Они встречаются взглядами, и в глазах столь безупречной и «вылизанной» Келли тот видит только слабость. – Был рад встрече, миссис Верстаппен-Пике, – Пьер снова опускает очки и подмигивает. Его голос звучит сейчас практически как выдох, но в нём слышится неприкрытая угроза. – Надеюсь, что вы найдёте исполнителя, который возьмётся за эту грязь. Он уходит так же быстро, как и появился. Келли смотрит перед собой и хмурится. Свет неоновой вывески кафе бликует ровно по линии молнии её сумки – оттуда же и выглядывает конверт с деньгами. Пике смотрит на силуэт Гасли, который становится с каждой секундой всё дальше, и вдруг с холодной ясностью понимает: она только что впустила в свою жизнь настоящего монстра, который точно сумеет воспользоваться её слабостями.

***

Ландо кажется, что он вот-вот околеет от всего происходящего вокруг, что вот-вот спятит и не оправится больше. Обилие звуков, бликов света, голосов, вспышек фотоаппаратов, музыки – которая уже сейчас кажется слишком навязчивой – и звон дорогих бокалов буквально сводят его с ума. Он держится на одинаковом расстоянии от всех присутствующих, наблюдает неотрывно и периодически делает вид, что пьёт шампанское – чтобы уж точно не выбиваться из общего колорита. Ландо одинаково нравится и не нравится его нынешняя жизнь, и не его, честно говоря, за это винить. От этого не может не воротить. Вся нынешняя «глянцевая» сторона человечества, по мнению Норриса, настолько сгнила и испортилась, что единственное, что может испытывать по отношению к ним любой адекватный человек – это отвращение и неприязнь в чистом виде. Ландо склонен испытывать те же эмоции, но вынужден быть вполне себе весомой часть. этого глянца. Значит, в теории, где-то есть человек, которого воротит от него лично. И с этим, видимо, нужно просто смириться. Ландо зависает на пару секунд в пространстве, задумывается о чём-то своём – и резко оборачивается на незнакомый низкий голос, который тут же забирает его внимание. В центре яхты, на которой они сейчас отдыхают, стоит мужчина в чёрном костюме. Ему, вероятно, около пятидесяти, но он прекрасно выглядит и крайне стильно одет: Ландо в первую очередь замечает то, насколько идеально лежит каждая складка ткани, прилегающая к его телу. – Куда я могу отойти? – спрашивает он невзначай у одного из официантов, и парень тут же указывает ему на противоположную сторону борта. – Благодарю вас. Ландо смотрит на него ещё пару секунд: он успевает запомнить голубые глаза и спокойный, почти нездорово тянущий взгляд, а затем вновь теряется в собственных рассуждениях о мерзости. Мужчина, тем не менее, задерживается на нём глазами чуть дольше дозволенного. Сегодняшний вечер в Монако кажется странным. Вся эта яхта, дорогие украшения, обилие брендов и рекламы на каждом шагу, фотографы и видеографы, толпы странных людей, которых Норрис впервые видит. Это далеко не первое мероприятие от модельного агентства, на котором он обязан присутствовать – но это первое, на котором всё настолько громко и местами даже диковато. Ландо смотрит на нескольких знакомых моделей, выцепляет глазами Пике – она ему, если честно, никогда не симпатизировала – и тяжело вздыхает. Келли, кажется, снова устраивает инфоповод: во всяком случае, половина камер направлена на неё. Сложно объяснить, почему Келли настолько не нравится Ландо. Они никогда не контактировали лично, исключая работу и несколько показов, на которых они вместе пили кофе в перерывах. Они никогда даже не разговаривали о личном – но Пике въелась Норрису в голову, как главный красный флаг среди всей модельной сферы Монако, и на это уже нельзя было повлиять. Ландо смотрит на неё со всем прилегающим к мыслям отвращением и отторжением, смотрит и выцепляет особенно яркое кольцо на безымянном пальце. Губы невольно расплываются в довольной ухмылке. Получается, даже таких берут замуж – а может и оплачивают им впоследствии все показы и обложки журналов. Иначе нельзя объяснить то ненормальное количество контрактов, которое Келли получала каждое полугодие. Ландо не завидует – он всё ещё на старте карьеры, и ему не стоит ожидать от судьбы подобных подарков – но думает, что это нечестно и неправильно. – Прошу прощения, – Норрис дёргается от этого обращения и мягко оборачивается. На него смотрят всё теми же голубыми глазами, которые завлекли его какое-то время назад. – У вас всё хорошо? Вы, видимо, единственный, кто сегодня ни с кем не общается. Ландо неловко и странно: нет, конечно, он хотел где-то в глубине души, чтобы они заговорили, но вряд ли был готов к тому, что это произойдёт так скоро. Он сканирует мужчину взглядом, улыбается приветливо и натянуто, и всё-таки кивает. – Всё в порядке, – парень поправляет кардиган и накидывает его посильнее на плечи, чтобы скрыть оголённые участки тела. – Спасибо за беспокойство. Я просто слегка утомился, ничего страшного. – Меня зовут Макс, – мужчина улыбается и протягивает руку ладонью вверх, что сразу же ставит Ландо в тупик. Он пару секунд молча разглядывает её, как будто не особо понимая, что ему нужно сделать, но всё-таки укладывает свою ладонь поверх чужой. Макс подтягивает его руку к губам, но не целует — и у Норриса в голове что-то противно-приятно щёлкает. – Не хотите немного пообщаться? Поймите, я не могу оставить вас в одиночестве. Ландо думает: это точно инвестор или бизнесмен. Его ухмылка кажется подозрительно знакомой, его тембр и запах, его фигура и взгляд. Он уверен в том, что видел, слышал или чувствовал Макса когда-то раньше, но не может понять, где именно. – Я не против, – Норрис согласно кивает, на что Макс снова тянет уголки губ вверх. Это начинает походить на неприкрытый флирт, и Ландо на секунду задумывается о том, что его могли вполне перепутать с какой-нибудь шлюхой. – Я модель, к слову. Он подмечает это будто совершенно не в тему, и смешок компаньона окончательно стыдит Норриса – и, в то же время, сбивает с толку. – По вам видно, – без доли сарказма комментирует Макс, пока ведёт их к дальней части яхты, где никого больше не видно и не слышно. – Всё в порядке, я не из таких людей, не подумайте. Мне было бы интересно просто пообщаться с вами поближе. Они выходят на палубу на втором уровне, и Ландо неловко цепляется руками за леер, чтобы не поскользнуться. Его незамысловатые ботинки на каблуке скользят по полу – Макс в ответ на это придерживает его за талию, практически не касаясь, но давая возможность опереться. Ландо смотрит на него, и ему впервые за вечер становится максимально спокойно и хорошо. – Вы давно в этом агентстве? – Скоро будет два года, – отвечает Ландо, параллельно пытаясь вынырнуть из чужой крепкой руки. – Мне двадцать три, и это моё первое длительное сотрудничество с агентством в принципе. До этого были только небольшие выездные контракты в Италию и в Японию. – Прекрасно, – Макс улыбается и сам убирает руку — видимо, не хочет смущать ещё сильнее. – Вы очень молоды. Сложно? – Сложно что? – Ландо стесняется своего смятения и улыбается до выглядывающих на щеках ямочек. – Работать. Ну, знаете… В таком юном возрасте бывает тяжело находиться на одном уровне с конкурентами. Вас, должно быть, окружают давление и сплетни. – Не совсем, – Норрис мягко качает головой. Макс переводит взгляд с ночного Монако на Ландо, и от этого парень только сильнее сжимает леер. – Мне практически всегда везёт с напарниками по подиуму. Да и, честно, я ненавижу конфликты. Поэтому всегда стараюсь держаться максимально уверенно и спокойно, даже когда меня пытаются прессовать. Они молчат какое-то время: Макс бросает двусмысленные взгляды на чужой силуэт, пока Ландо отчаянно пытается понять, что ему можно и нельзя рассказывать – в конце концов, он до сих пор не знает, кем именно является Макс, и откуда он вообще появился на этом мероприятии. Он замечает странную деталь: мужчина периодически трёт большим пальцем кожу на безымянном, даже слегка царапает, будто пытаясь снять напряжение – но на его руках нет ни единого ювелирного украшения или аксессуара, кроме часов. – Вы отлично справляетесь, – наконец, комментирует он. – Это похвально. В своё время мне не хватало такой выдержки в моей сфере деятельности. – А вы… – Бизнесмен в прошлом, – кивает Макс, не давая Ландо договорить. – Сейчас владею небольшим количеством крупных акций или долей в бизнесах моего отца. Я занимался табаком, вертелся в сфере игр, но это никогда не приносило удовольствия, пусть и влекло за собой деньги. Он замолкает снова, и Ландо впервые за этот диалог первым инициирует полноценный зрительный контакт. У Макса красивые, острые глаза. Они будто всегда пытаются что-то скрыть, искусить, напугать и напасть – и Ландо от этого тошно. Этим нельзя не любоваться. – Мне не приносит удовольствие доход без радостей жизни, а что-то такое я последние лет десять, если не больше, не чувствовал. – Мне жаль, – говорит Норрис невпопад, и сам себя стесняется. Руки скользят по лееру — Макс останавливает его тревогу тем, что кладёт свою ладонь поверх чужой буквально на пару секунд. – Мне казалось, что свой бизнес — это всегда про удовольствие и возможность развиваться дальше. – Это большое заблуждение, которое транслируют из каждой щели, чтобы человечество быстрее обанкротилось. Макс смеётся совсем неискренне – по крайней мере, Ландо считывает это так – и снова гладит его по руке, на этот раз только подушечками пальцев. У него мурашки по коже и комок тошноты от волнения в горле, ему странно и нервно, но в то же время не по-человечески приятно и хорошо. Ландо кажется, что он совершает преступление сейчас, потому что позволяет себя касаться. – Вы ведь не просто поговорить хотели, да? – наконец, отпускает он комок и позволяет себе задать столь важный вопрос. Макс пугается его, даже дёргается — Ландо не думал, что его спокойствие можно нарушить так просто. – Извините. Я просто чувствую себя неловко. – Нет, что вы, всё в порядке, – он делает шаг в сторону и тоже хватается за леер. Норрис уже жалеет о сказанном. – Вы вправе расставлять границы так, как считаете нужным. Прошу прощения за такие вольности. Я не хотел. Ландо смотрит на него и запоминает каждую деталь: поджатые тонкие губы, расслабленный, но слегка встревоженный взгляд, широкие сильные плечи и острый нос, местами даже аристократичный. Ландо запоминает, не понимая, зачем, и думает только о том, что не хочет, чтобы этот диалог заканчивался. – Вы просто меня зацепили, – говорит Макс через пару минут тишины и улыбается уголками губ. Гораздо искреннее, чем все разы до этого — Ландо глотает эту улыбку и тоже слегка ухмыляется. – Не могу сказать, почему и как, но вы остались в моей голове практически отпечатком. Я никогда раньше не чувствовал этого. И я всё ещё не знаю вашего имени. – Ландо Норрис, – он смеётся совсем уж по-настоящему, даже не закрывая рот рукой. Максу хорошо — у него расслаблены спина и плечи. – Мне приятно это слышать, Макс. С вами интересно говорить. И, честно говоря, мне сейчас очень спокойно. Норрис переводит взгляд на воду – также спокойную и практически спящую – и почти ощущает родство с ней. – Мне тоже, Ландо, – Макс облизывает и поджимает губы одновременно с кивком. – У вас необычное имя. – Мама говорит, что всегда хотела, чтобы я был особенным. Они снова замолкают. Где-то слева слышится музыка из колонок – там же кипит жизнь, шумят разговоры моделей и диджеев, звенят бокалы, и шампанское льётся за борт. Там же стоит Келли, всё ещё в окружении фотографов и локальных журналистов, и смотрит на запад, пытаясь выловить хотя бы часть плеча Макса. Она знает, где он и с кем – она давно всё увидела, ей давно всё передали и рассказали. Об этом, честно говоря, нисколько не тяжело догадываться и знать. Ей не плевать только на собственную репутацию, поэтому Пике искренне рада, что этого глуповатого мальчишку Верстаппен уводит подальше от вспышек камер. Вряд ли кто-нибудь из кругов общественности будет рад узнать, что её любимый муж втайне от всех готов привести в одну из множества квартир любого, кто младше и миловиднее неё. Любого, кто поведётся на спокойный и низкий голос, кто будет готов ублажать его часами взамен на комплименты и вполне весомые – по любым меркам – подарки. Иными словами, любого, кто не будет самой Пике. Ей, в общем-то, незачем обижаться на Макса – они никогда не любили друг друга, а брак заключили чисто из принципа удобства в публичном поле. Келли всегда была где-то на горизонте семьи Хорнер-Верстаппенов, всегда оказывалась в нужное время в нужном месте. Разумеется, однажды её заметили. Причём заметил сам Кристиан Хорнер, старший оттуда, заметил и стал приглашать на семейные ужины. Её не сватали в привычном понимании этого слова, не пытались под Макса «подложить» – все эти издевательства над женщиной были оставлены на совести самого Верстаппена. Он выбрал не делать и не решать ничего. Пике настолько привыкла к его безынициативности и странноватой лени, что уже через год после свадьбы перестала хоть чему-нибудь удивляться. В этом попросту не было смысла: всякий раз, когда Келли пыталась завести диалог о планах на будущее, о необходимости поддержания той самой «красивой картинки» для медиа, о важности даже банальных совместных ужинов и выездов на природу, Макс игнорировал и уходил. Всякий раз, когда Келли делала вид, что ей одиноко, плохо и больно из-за подобного отношения Верстаппена к себе, он молча уходил ночевать в гостевую спальню. Однажды она проснулась и поняла, что во всём происходящем нет ни любви, ни смысла – но есть огромная, весомая, вязкая ниточка выгоды, за которую она обязана потянуть. Обязана, пока не станет поздно. Келли всё поняла – и всё-таки потянула. Разумеется, это сработало. Они стали часто разъезжаться в соседние поместья и квартиры, Макс совсем перестал ставить её в известность о своих похождениях – но у Келли по-прежнему были имидж, слава, модельное агентство и несколько крупных долей в его [ещё не] прогоревших бизнесах. Что немаловажно, у неё всегда были деньги. Верстаппен продолжал отдавать ей половину из всего заработанного, продолжал оплачивать показы и покупать обложки самых элитных журналов. Точнее сказать, он понятия не имел, куда Келли тратит эти деньги. Вряд ли он вообще хотел когда-то хоть что-то об этом знать. Пике всё тянула за эту ниточку выгоды, тянула и врала обо всём, что делает. Тянула, тянула, тянула – но никак не могла нащупать её край. Макс всегда был невыносимым. Разве что, когда она начала неприкрыто им пользоваться, Келли стало откровенно от Верстаппена воротить. Её раздражало абсолютно всё: его стиль, голос, эти неуместные смешки в самых странных ситуациях, приевшиеся неловкие взгляды – никогда в глаза, но всегда куда-то в сторону переносицы или губ. Келли сама не могла понять, почему так сильно злится на него, пока однажды утром ей не позвонили. Пике быстро узнала об изменах Верстаппена и о том, что он, на самом деле, предпочитает исключительно мальчиков, минимум на десять лет младше него. Ей практически наготово принесли все доказательства и рассказы «пострадавших» – Пике не была склонна называть их так, но подруги настаивали, что виноват во всём случившемся только Макс. Келли узнала обо всём и просто смирилась – или сделала вид, что смирилась. В какой-то степени, вся эта тайна была ей даже на руку. Теперь, если бы Макс однажды решил сбежать от неё к какому-нибудь мальчишке, Пике могла бы даже попробовать угрожать ему. Всё, что угодно, чтобы остаться на глянцевых обложках и с пачкой денег в маленьком кармане сумки. – У тебя тушь потекла, – кудрявая девушка прерывает разговор Пике с одним из фотографов, и Келли в ответ на это только кивает. Они пару секунд смотрят друг на друга, а затем девушка кивает в сторону дальней части яхты. – Очередная интригжка? – Прекрати, – Пике поджимает губы и закатывает глаза. Её это неприкрыто раздражает и злит. – Ты прекрасно знаешь, что я об этом думаю, Тер. Тереза только смеётся. Всё происходящее между Верстаппеном и Пике её откровенно веселит, ещё с того момента, как та в принципе узнала о свадьбе подруги. Её веселит и то, что Келли, оказывается, так легко можно променять на мальчишку. Причём на любого, кто будет хоть немного похож на вчерашнего подростка. – Я всё не могу поверить в то, что он даже не прячется, – Тереза утягивает Келли за плечи подальше от камер, чтобы никто из журналистов случайно не зацепил «лишние» моменты. В тот же момент переходит на португальский — на всякий случай, ради их совместного спокойствия. – Он ведь знает, что будет, если их хоть кто-то заметит и выложит потом. – У него есть все деньги мира, есть богатый папа, который всегда решит любую проблему… – …А ещё есть ты, – Тереза подмигивает. – И я не понимаю, почему ты всем этим не пользуешься. – Прекращай, – Пике неискренне смеётся и в ответ на слова подруги только машет рукой. В голове на пару секунд проносится воспоминание об их встрече с Пьером, появляется ком в горле. Келли качает головой и хмурится, чтобы выглядеть естественно. – Это лишняя волокита. Попробуй ещё доказать, что он действительно со всеми ними спал и продолжает спать — ты же знаешь то, как он легко из всего выкручивается. Я не настолько плохо живу, чтобы добровольно лишать себя этого. Тереза только пожимает плечами – в конце концов, не ей Келли осуждать. Кордиеро и сама живёт в подобной истории. Разве что, она в роли одной из таких же девчонок, что и парни, с которыми проводит время Верстаппен.

***

– Почему именно модельная сфера? – Макс улыбается совсем уж неприкрыто искренне, и Ландо моментально становится тепло на душе. Они уже давно переместились в глубину яхты, смешались с одинаковыми гостевыми номерами, выбеленными стенами и персоналом, спрятались от внешнего мира. Максу нужна конфиденциальность — Ландо догадывается об этом и не может пытаться осуждать. – Не поймите неправильно, вы очень складный и красивый, но, всё же, далеко не каждого внешне привлекательного человека в итоге влечёт именно в моделинг. – Мне с детства навязали идею того, что я был бы неплохой моделью, если бы чуть больше старался быть замеченным, – пожимает плечами Норрис и ёрзает на небольшом диванчике, трётся плечами об его спинку. Кардиган сползает практически до локтей, и Верстаппен изо всех сил старается туда не смотреть. – Я был очень стеснительным ребёнком. Папа помогал ездить на кастинги, оплачивал модельные школы и курсы для подготовки к показам. Потом мне несколько раз… Ну, скажем так, повезло. И в итоге меня взяли сюда на годовой контракт, а потом продлили на бессрочный период. – Вы правда этого заслуживаете, – у Макса голос словно льётся, отражаясь от каждой поверхности в этой небольшой комнатке. Ландо пробирает мурашками. Он снова поправляет кардиган, стесняясь и чувствуя, как губы невольно сжимаются и запутываются в ласковую улыбку. – Я правда… Редко вижу таких красивых людей, как вы, Ландо. Я уверен, что в будущем вы добьётесь гораздо большего, чем то, что имеете сейчас. Главное — верить в себя и двигаться к цели, игнорируя все раздражители. Норрис ненадолго замолкает и придвигается чуть ближе, так, чтобы буквально осязать тепло тела Макса, но по-прежнему его не касаться. У него мелко-мелко дрожат пальцы и начинает дёргаться глаз – так, словно ресница выпала в самый неудачный момент и попала прямо туда. Макс замечает это мельтешение и напряжение, чувствует его почти на языке, и сам двигается в сторону Норриса. Они соприкасаются коленями, и Ландо словно бьёт током. – Вы не будете против, если я оставлю вам свой номер телефона? – Макс слегка поворачивает голову через плечо и смотрит на Норриса. Ландо, тем временем, только успевает ловить то, как у его собеседника безостановочно блестят глаза. – Я практически не пользуюсь социальными сетями, поэтому, к сожалению, не смогу написать вам там. Ландо удивляется. Нет, от такого человека, как Макс, подобного можно было вполне себе ожидать, но, тем не менее, было в этом дурацком факте про социальные сети что-то таинственное и манящее. Что-то, что Норриса буквально примагнитило и заманило – как заманивают в ловушку животное где-то посреди леса. – У меня нет проблем с этим, всё в порядке, – Ландо улыбается и протягивает Максу собственный телефон, чтобы тот добавил контакт. Он даже позволяет Верстаппену самому придумать, как себя записать — и обещает себе не смотреть до момента, пока не окажется в отеле. – Спасибо вам за разговор. Думаю, мне нужно идти — меня ждёт ещё одна фотосессия для бренда, а потом, ну… Норрис слегка мнётся, потому что чувствует на себе чужой взгляд. Макс только понимающе кивает – и всё же не может отказать себе, поэтому мягко ведёт по чужой ладони своей. Снизу вверх, от пальцев к оголённому локтю. Ландо снова чувствует удар током: у него в животе скручивается невыносимо крепкий и колкий узел, который медленно обдаёт теплом внутреннюю сторону бёдер и вызывает мурашки по всей спине. – Всё в порядке, Ландо. Я рад, что мы познакомились. И, конечно, понимаю, что у вас есть работа, – Верстаппен не убирает ладонь, и Норрис слегка выворачивает руку, чтобы провести кончиками пальцев по чужой в ответ. – Я буду рад, если вы напишете мне, когда освободитесь. Спасибо вам, что согласились пообщаться. Они прощаются скомкано и также неловко. Ландо понимает, что впервые в жизни, будучи на подобном мероприятии, не хочет уходить. Ему хочется остаться где-то на крытой палубе, хочется вылавливать Макса взглядом, хочется прислушиваться к каждому слову, обращённому к кому-то из персонала или из гостей. Хочется смотреть на него, ощущать его присутствие где-то совсем рядом – но, в то же время, безумно далеко. Хочется чего угодно, в общем-то, если Верстаппен будет здесь. Он возвращается в шум и суету мероприятия, высматривает глазами хоть кого-то из знакомых моделей, но не может перестать думать о Максе.