кодекс катарсиса

Пьер ненавидит ночные такси гораздо больше, чем не переносит адскую жару, вкус манго и осознание смерти. Пьер ненавидит ночные такси, потому что оказывается в них всегда по трём причинам: его вызвали по работе; он оказался где-то, где не должен был оказываться в такое время; его кто-то оставил. Все три, очевидно, для Гасли одинаково мерзкие и страшные. Он съёживается на заднем сидении бизнес-класса, закутывается в тёплую кофту и увеличивает громкость на телефоне – играющий в наушниках трек не имеет никакого значения и смысла, но, во всяком случае, заглушает шум ночной трассы и немного успокаивает нервы. Пьеру в такие моменты не нравится его работа, но он продолжает оправдывать себя тем, что любая журналистика – какой бы лживой и проплаченной в наши дни она ни была – должна иметь право на жизнь и развитие. И, если Гасли может хоть что-то изменить, он должен пытаться, пусть и жертвуя здоровым сном. Ни одна редакция любого из существующих журналов о моде не обходится без присутствия Пьера. Он давно не работает на кого-то: в редакциях попросту не находится нужной должности, которую можно хотя бы немного подогнуть под весь спектр услуг и навыков, которые Гасли способен предоставлять. Жизнь успела протащить Пьера по всем «коврам» модного мира – и каждый раз он оказывался один на один с выбором между враньём за большие деньги, или же сотрудничеством с таким же враньём, но за сумму с большим количеством нулей. Пьер ненавидит ночные такси, но ещё больше терпеть не может возможность выбора. В какой-то момент пришлось смириться и проработать пару лет в нескольких изданиях одновременно. Гасли писал и редактировал статьи, иногда забирался в так называемую «желтушность» – и всё равно выходил сухим из воды, пусть и освещал откровенно тяжёлые и проблематичные [со всех сторон] новости. Пьеру единственному из редакции одного из местных журналов – что-то по типу Vogue, но только в локальном варианте – удавалось из раза в раз не только находить сплетни обо всех светских львах и знаменитостях, но и рассказывать о них так, что его нельзя было в этом обвинить. И, разумеется, лоза принесла плоды. Пьера стали хотеть заполучить абсолютно все – по крайней мере, Гасли искренне в это верил, поэтому с лёгкостью отклонял вакансии одну за другой, пока не остался ни с чем. Жизнь снова обернула круг вокруг своей оси, и начала есть себя сама. И Пьеру во всём этом оставалось только выкручиваться, чтобы не возвращаться в родной городок на западе Франции, где не было ни глянца, ни возможности роста, ни хоть какой-то нормальной – не грязной – работы. Его ударило тогда сильнее, чем должно было, потому что впервые за пару лет пришлось не только кичиться успехом, но и думать и паниковать. Конечно, паниковать гораздо сильнее. Пьер быстро смирился с бедственным положением и превратил свою главную ошибку в преимущество. Он стал преподносить себя как независимого эксперта, стал занимать у близких деньги, чтобы покупать билеты на все «первополосные» показы и писать о них в анонимном блоге. Ему приходилось ночевать в самых дешёвых хостелах Монако, Милана, Парижа и Лондона, приходилось извиняться перед друзьями, стыдясь себя, за то, что в очередной раз затягивает момент, когда должен вернуть долг. Пьер не верил и не верит в удачу, но в этот момент его вела одна только мысль о возможном успехе и росте. Может, ещё идея того, что он впервые сможет доказать родителям и братьям с сестрой, что он чего-то всё-таки стоит. План исполнился практически кристаллически чисто – не сбылось только желание сотрудничать с Vogue напрямую. Пьеру до сих пор кажется, что он просто не дотерпел тогда. Он старается сбегать от этих мыслей в работу. Гасли провернул все сделки практически идеально, оказался в нужное время в нужных местах, практически ни разу не жалел ни себя, ни собственную судьбу. А теперь он здесь – едет в ночном такси на пересечении двух главных проспектов Милана и проклинает всё на свете, что связано с глянцем. – Ты опаздываешь? – слышится в наушниках на ломаном французском. Его напарник, Адам, изо всех сил пытается быть толерантным — настолько, что Пьеру смешно. – Мы же говорили, это срочно. – Давай перейдём на английский? – он слышит мягкое, даже сонливое согласие и сам переключается на другой язык. – Спасибо. Я не опаздываю, мне ещё минут десять и около восьми поворотов. Что вообще случилось, кстати? – Кто-то прислал в редакцию анонимную новость о связи одного из Верстаппенов с мужчинами, – Тезауро кашляет в кулак, и Пьеру резко становится трудно дышать от услышанного. Сложно не узнать этот почерк. Пике поймала его. – Вернее, с мальчиками. Им всем не больше двадцати пяти. Пьер на фоне листает рабочую почту и натыкается на то самое письмо, о котором говорит Адам. Он вчитывается в текст, переходит по ссылкам, где прячутся фотографии. Что-то точно глупое и нелепое: парочка кадров из ресторанов, сделанных с улицы, несколько фотографий Верстаппена за рулём в одном из спорткаров, где можно кое-как заметить чужой силуэт на пассажирском сидении. Это успокаивает – у Келли вряд ли есть что-то ещё, она бы не стала скрывать все самые важные подробности, чтобы Макса разоблачить. Тем не менее, Гасли не нравится чувствовать себя даже в имитации ловушки. Ему нужна свобода, даже если речь идёт о работе. Его, честно говоря, совершенно не привлекают новости о чьей-то неподтверждённой ориентации – у Пьера, несмотря на специфику работы, всё ещё остаются минимальные принципы. Один из них [самый главный, пожалуй] – никогда никого не подставлять. – И ты решил отдать это мне? – Гасли наигранно смеётся в трубку, чтобы снять напряжение и попробовать перевести тему. – Адам, мне давно больше двадцати пяти. Я не хочу в этом участвовать, если что. – Мы не можем просто взять и проигнорировать эту новость. Ты прекрасно знаешь, что её в любом случае кто-то выложит. И будет гораздо лучше, если этим «кто-то» окажешься ты, Гасли. У Тезауро такой мерзкий голос на этой фразе, что Пьера аж морозит. Он поджимает губы, подкладывает ладонь под подбородок и опирается локтем на дверь машины. Пытается придумать способ убежать от такой тяжёлой ответственности. И от Пике тоже убежать, причём как можно скорее. – Ты ведь уже едешь сюда, – продолжает Адам. – Что тебе стоит хотя бы помочь найти больше деталей? «Совесть» – проносится в голове Пьера, но он продолжает молчать. Ему действительно нельзя сейчас не играть по правилам. В противном случае, как Адам и говорит, эту новость заберёт кто-то другой. И тогда и этому Верстаппену, и всем неназванным мальчикам будет сильно хуже при любом раскладе, чем если этим займётся лично Пьер. – Давай я попробую, – соглашается он максимально расслабленным — насколько это возможно — голосом и даже кивает. – Но у меня будут условия. Адам смеётся и снова кашляет. – Ты знаешь, что мы их всегда выполняем, когда ты нам нужен. Смеётся, говорит это и кладёт трубку.

***

Пьер не может не захватить кофе в единственном автомате в офисе, пока торопится в нужный ему кабинет. Он настолько изводится от тревоги и недосыпа, что в какой-то момент обнаруживает себя, прислонившегося к противоположной от кофемашины стене, полуживого и безумно уставшего. Пьеру иногда становится за себя страшно. В такие моменты он склонен оправдывать себя тем, что, в общем-то, и не такое проживал и испытывал. И что нет ничего страшнее, чем уже пережитое прошлое – в конце концов, тогда ему было гораздо хуже. Он ненадолго прикрывает глаза и прислушивается к звону зёрен в кофемашине. Методичный, практически идеально выверенный треск слегка расслабляет и усыпляет. Пьеру кажется, что он вполне мог прямо так отключиться – если бы не появление Тезауро прямо под боком. – Ты наконец-то приехал, – Адам кладёт руку ему на плечо и слегка сжимает, отчего Гасли тут же открывает глаза и выпрямляется, хмурясь. – Кофе ждёшь? – Ага, – кивает Пьер и чуть сильнее сжимает подмышкой папку со всеми нужными документами. – Слушай, ты точно уверен, что мне стоит в это лезть? Эти Верстаппены… Ты сам понимаешь. Меня могут найти. – Брось, – Адам смеётся и оголяет зубы. У Пьера от этого только мурашки. Ему хочется, чтобы этот дурацкий аппарат как можно сильнее оттянул момент приготовления кофе, — и чтобы сломался где-нибудь ближе к концу — лишь бы Тезауро сорвался и решил уйти наверх, оставив Гасли в одиночестве. – Ты никогда себя не подставишь, тебе это просто невыгодно. Даже если сейчас ты пытаешься делать вид, что ты недоволен — Пьер, я же очень хорошо тебя знаю. Адам делает паузу, смотрит на него – кажется, ещё более измученного и уставшего, и ухмыляется собственной мимолётной мысли. – Ты не будешь подставлять ни себя, ни меня. Себя, конечно, в первую очередь. Тебе не нужны эти проблемы, я же вижу. – Мне не нужно изменять своим принципам, а сейчас ты меня к этому уверенно склоняешь, – Пьер качает головой и подходит к кофемашине. Его капучино всё-таки сварился; ждёт руки Гасли на стойке выдачи. – Я ненавижу лезть в чужие трусы, когда это касается чьей-либо ориентации. – Ты гей? – Погоди, что? – Ну, ты так об этом паришься, как будто сам пидор. По тебе и не скажешь, к слову, – Тезауро смеётся. Он пару секунд ждёт, пока Пьер добавляет в кофе сироп и сахар, а затем буквально силой утаскивает его за собой к лифтам. Папка практически сваливается на пол. Гасли ругается на это на чистом французском. – Слушай, ничего нового ведь не случится. Верстаппена не отменят, эта баба его не бросит. Ну, которая Пике. Просто нам будет чуть проще жить. Ты вообще видел, сколько там предлагают за освещение со всеми подробностями? Гасли молча кивает и нажимает на кнопку вызова лифта. У него дрожат пальцы – Пьер списывает это на усталость, игнорируя то, насколько же в эту секунду ему безудержно страшно. Он не запоминает ни их диалог в лифте, ни путь до нужного кабинета. Пьер буквально тащит себя к излюбленному креслу – белая кожа, бежевые и пыльные розовые вставки – садится, оставляет кофе и эту блядскую папку. А затем закрывает лицо руками, услышав, как Адам выходит в соседний кабинет, и тяжело вздыхает. Гасли в целом не склонен бежать от прошлого. По крайней мере, знакомясь с людьми, он говорит только так. По его же логике, прошлое – это неотъемлемая часть личности в настоящем, а значит, даже если ты куда-то сбежишь, оно настигнет тебя в любом случае. Может быть, при таких условиях будет даже больнее, чем в попытках осознать и принять реальность такой, какой она есть – и какой она стала из-за твоих выборов и ситуаций, которые тебе пришлось пережить. Гасли не склонен бежать от прошлого, но он изощрённее всех живых на свете его прячет и игнорирует. Вероятно, если бы можно было найти должность с подобными обязанностями, Пьер мог бы вполне стать единственным в мире [на сто процентов] подходящим кандидатом. Потому что в прошлом у Пьера был парень. Один – казалось бы, такое нельзя списывать на ориентацию. Это можно называть «неудачным опытом» или «экспериментом», это можно не рассказывать и даже не упоминать, на это можно не обращать никакого внимания. Пьер сбегает от его образа в работу и махинации с обманом знаменитостей по всему миру ради добычи любой информации, но из раза в раз натыкается на знакомое имя в рабочих письмах, статьях и модных изданиях. Натыкается и понимает, что бежать, в общем-то, некуда. Да и прятаться, впрочем, тоже. Шарль всегда казался ему особенным. Они были знакомы с самого детства, росли практически в одном доме – родители мальчиков были настолько близки, что Пьер буквально на пальцах может пересчитать дни, когда они с Леклером не виделись. Они ходили в одну школу, играли в видеоигры после уроков, лазили по деревьям и воровали персики с территории соседнего поместья, заливаясь смехом. Пьеру казалось, что это его единственный настоящий друг на всю жизнь – и он изо всех сил старался эту дружбу сберечь. Всё начало меняться практически с наступлением его семнадцатилетия. За две недели до, когда они с Леклером в очередной раз отдыхали в беседке на территории семейного поместья его родителей, Шарль почему-то поцеловал его. Ему было тогда уже практически двадцать – и Пьер боялся, что чувствует что-то неправильное, потому что ему всё это ужасно понравилось. Более того, ему хотелось гораздо большего. Сейчас Гасли списывает это на гормоны. В первый раз они переспали в апартаментах Шарля в Монако, когда тот получил весомую долю в основном бизнесе матери. Пьеру казалось, что они друг друга любят – нельзя не любить и делать всё, что они уже успели натворить вместе – и что после этой ночи они сходят на несколько официальных свиданий и точно начнут встречаться. Пьер верил в это и в момент их поцелуя во время прелюдии, Пьер верил, когда Шарль нисколько не ласково кусал его плечи и обхватывал за грудь так, что рёбра будто друг о друга скреблись. Пьер верил – и, когда Шарль кончил внутрь, хотел поцеловать его снова и во всём этом признаться. Он проснулся на следующее утро в полном одиночестве и впервые подумал о том, что эти отношения изначально были неправильными. Этого осознания не хватило. Они продолжали видеться на нейтральной территории и также трахались, потому что Гасли не мог – или боялся, или не хотел, или не знал, стоит ли – ему отказать. С каждой новой встречей Пьер всё больше задумывался о том, нужно ли вообще продолжать. Вспоминал об этих рассуждениях, когда обнаруживал себя стоящим в туалете случайного ресторана в кабинке и пытающимся стереть салфеткой сперму с собственных бёдер. Пьеру казалось, что он скоро превратится в шлюху, но даже это ощущение не было поводом для простого, но холодного [в его понимании – слишком холодного] «нет». Страшно жить стало лишь тогда, когда Шарль наконец-то женился. Александра была всем для его маленького, как он старался делать вид, мира. Она была в практически каждой публикации в соцсетях, она исправно ездила с ним на показы и мероприятия, носила только бренды и выглядела всегда так сладко и складно, будто вышла с обложки первополосного глянца. Им повезло, разве что, с тягой девушки к приватности. Шарлю не приходилось тратить на неё миллионы и окупать любые увлечения и хобби. Гасли думал, что он для Леклера – не больше, чем элитная проститутка, поэтому втайне рассчитывал на финансовую помощь. Тем не менее, Шарль не сделал ничего, чтобы вытащить его из долговой ямы. Только на время сократил контакт и совсем перестал писать. Они созвонились впервые с того момента по желанию Пьера. Его нельзя винить: Шарль по-прежнему был одним из немногих, кому Гасли мог безоговорочно доверять. Ему просто хотелось по-настоящему поговорить, поделиться последними новостями. Может быть, хотелось найти поддержку – или хотя бы её имитацию. Впрочем, он нашёл. Леклер заботливо пригласил его к себе в тот же вечер – Александра уехала к родителям на неделю – и трахнул в кровати, где ещё вчера проснулся с любимой женой. Гасли в тот момент снова стерпел и только на секунду позволил себе подумать о том, чтобы поговорить с девушкой на досуге. Смелости не хватило. Или совести – тут уж как посмотреть. Пьер даже сейчас, честно говоря, приехал в офис из той самой квартиры. Наверное, было бы лучше, если бы пытался поспать дома – но Шарль написал и пожаловался на прогоревшую долю бизнеса младшего брата. Сказал, что ему нужно снять стресс. Гасли только-только взял уже привычный по вкусу член в рот, и тут ему позвонили. Пьеру приходится вынырнуть из рассуждений обо всём этом, поскольку Адам возвращается в кабинет с ноутбуком в ладонях. Он приземляется рядом слишком уж по-свойски – Гасли бросает на него уставший взгляд, но не решается первым нарушить молчание. – У нас есть практически всё, кроме тех самых подробностей, – говорит Тезауро, пока поднимает крышку ноутбука. – И мне нужно, чтобы ты их где-то достал. – Я не буду притворяться его собачкой, чтобы этот Верстаппен на меня сначала посмотрел, а потом трахнул, – парирует Пьер устало. – Адам, правда. Я же даже не похож на сахарного мальчика. Я ему не понравлюсь. – Если ты это сделаешь, закроешь родительские кредиты, – пожимает плечами Адам и подмигивает Пьеру. У Гасли напрягаются плечи: они договаривались никогда не обсуждать материальное положение его семьи на работе. Нет, Тезауро в принципе не должен был знать об этом — если бы один из корпоративов не закончился для Пьера алкогольным бредом и исповедями, никто бы по-прежнему не был в курсе. – Этих денег ведь должно хватить… – Их хватит, – коротко и холодно говорит Пьер и утыкается носом в бумаги, которые захватил с собой. Многочисленные контакты моделей со всей Европы, парочка интересных случаев, распечатки слитых баз данных аккаунтов в соцсетях. Он бегает по листам глазами и пытается найти хоть одного человека, который в теории мог бы быть полезен — потому что проворачивать такое самому, банально, глупое решение. – Я могу попытаться, если ты окажешь мне ответную услугу. – Какую именно? – Если я действительно не найду доказательств, ты выложишь это, но скажешь, что всё было сфабриковано. – Ты знаком с ним? – Адам слегка отодвигается и напрягает плечи. – Этот Верстаппен у тебя в долгах, да? Так выгораживаешь его репутацию. Пьер качает головой и снова вздыхает. – Мне просто хочется быть честным.

***

Ландо кое-как добирается до кровати, сваливается прямо в уличной одежде и только натягивает на голову капюшон чёрного худи, чтобы хотя бы немного почувствовать себя в безопасности. У него ужасно болит голова. Складывается ощущение, что всё вокруг после этого стало невыносимо тяжёлым и вязким, и что время само, как феномен, опутало его со всех сторон ужасно тугими узлами. Он не сразу вспоминает про Макса и его номер, но уже через пару минут достаёт телефон из кармана и открывает список контактов. На экране светится лаконичное «MV», которое Ландо, в общем-то, практически никакой информации не даёт — людей с таким именем и первой буквой фамилии слишком много. Норрис дотягивается до лежащего на тумбочке планшета и начинает искать хоть что-то. И, что вполне логично, находит. Макс Хорнер-Верстаппен, младший сын – а потому, видимо, самый любимый. У него такое количество источников пассивного дохода от отца, что Ландо невольно кусает губу, пока бегает по Википедии. А ещё у него есть жена, и Ландо знаком с ней лично. Это пробирает до дрожи и уничтожает первую надежду на что-то хорошее. Ландо пару секунд – может, минут, он уже ни в чём не уверен – смотрит на страницу о Верстаппене в Википедии, а потом всё-таки через себя переступает и решается написать. Может быть, с его стороны это дико: он ведь знает, что у Макса есть Келли, и прекрасно понимает уже сейчас, чем всё происходящее может кончиться. Может быть, это дико, но Ландо не может перестать к нему тяготеть всем своим маленьким сердцем. Пусть и себя, всё-таки, осуждает. lando ; сегодня в 01.26 Здравствуйте, это Ландо. Вы просили написать. Спасибо ещё раз за сегодняшний разговор. Вы очень интересный собеседник, Макс. И я рассчитываю на то, что мы поговорим ещё раз в будущем :) Он спешно выходит из диалога и прячет телефон под подушку. Наверное, так нельзя – и, вероятно, его реакция вообще не является чем-то нормальным в данной ситуации. Ландо не может не думать о Верстаппене, хоть они и провели вместе не больше часа. Ему страшно и холодно от этих ощущений: ёрзая по постели, пытаясь завернуться одновременно и в ткань худи, и в одеяло, Ландо вдруг понимает, что никогда до этого так сильно не желал, чтобы кто-то, с кем он только познакомился, был сейчас рядом. В животе разливается очередная волна колкого тепла. Это чем-то похоже на ощущение, когда резко сводит мышцы – в детстве Норрис смешливо называл это «шариками под кожей», а сейчас эти же шарики бегают у него в носоглотке и прячут себя в брюшной полости. Его одновременно морозит и печёт изнутри это изнывающее состояние голода по прикосновениям. Верстаппен не пытался сделать ему плохо, не склонял ни к чему и не совращал, даже не касался там, где не стоило. Но у Ландо всё же до сих пор всё горело, начиная с ладоней и заканчивая пространством меж бёдер и ниже живота. Норрис ещё недолго мучается от непонимания самого себя и ужасной усталости, а потом слышит звук уведомления о новом сообщении. Вряд ли это Макс – такой человек не стал бы не спать в столь поздний час. MV ; сегодня в 01.40 Добрый вечер, Ландо. Очень рад это слышать :) Вы в порядке, добрались до дома? Как прошла фотосессия для брендов? Не возникло сложностей? Ландо сканирует эти несколько предложений и тяжело вздыхает. Кликает в ту же секунду. Нельзя же игнорировать такого человека. Норрис тонет в этой переписки ровно до трёх часов ночи. Макс пропадает так же внезапно, как и появился в его жизни, и Ландо ещё полчаса лежит без сна, ожидая хоть какого-то ответа. Они успевают поговорить обо всём: о работе, о планах на грядущий день, об ощущениях во время первой встречи, о мероприятии и о том, как же они оба рады, что вообще сумели встретиться. Ландо чувствует себя глупым ребёнком на фоне этого человека, и это чувство должно пугать по своей сути. Он же, тем не менее, чувствует только жгучий стыд и страх того, что всё резко закончится. Что он, может быть, вообще не успеет надышаться Максом.

***

– Мы ведь уже говорили об этом. В чём проблема на этот раз? Ты же ещё не в том возрасте, когда с сексом возникают проблемы. Келли теряет всю свою привычную игривость и смотрит на Макса железно холодно. Они лежат по разные стороны кровати, и Верстаппен только лениво выводит какие-то узоры кончиками пальцев на простыне, пока Пике никак не может успокоиться. Уговорить его на зачатие – пожалуй, самое тяжёлое, что ей приходилось рядом с Максом в принципе проживать. Ей тоже не нужен этот ребёнок. Более того, ей совершенно не хочется возиться с воспитанием, ей вообще не нравятся дети, ей даже рожать не страшно – только от мыслей о возможном разрыве становится мерзко до рвоты. Верстаппен тяжело вздыхает и ложится на спину, из-за чего Келли дёргается от неожиданности. – Я не хочу этого ребёнка, и ты это знаешь, – начинает он идеально спокойно. От этого тона может затошнить любого — Келли в этом на сто процентов уверена. – Мы никогда не станем хорошими родителями. Ты в первую же ночь сбежишь от его плача, а оплачивать десять нянь и столько же домработниц я не планирую. – Это может помочь твоей репутации, – Пике не унимается в своих рассуждениях и даже придвигается к нему чуть ближе. – Ты сможешь хотя бы для камер делать вид, что ты примерный отец. – У меня с репутацией всё в порядке, – качает головой Макс и ненавязчиво вытягивает руку вперёд, чтобы остановить приближение Келли. – У тебя, к слову, тоже, пусть и относительно. Не издевайся над этим ребёнком и не думай о нём. Мы сломаем ему жизнь своим существованием. Келли опускает взгляд на собственную грудь и облизывает губы. – Мы можем договориться? – она выдерживает лёгкую паузу и снова смотрит на Макса в упор. – Я рожу тебе ребёнка, если с твоей репутацией что-то внезапно случится, и ты будешь делать всё, чтобы казаться общественности хотя бы нормальным отцом. Верстаппен не дурак. Его, безусловно, напрягает столь резкая и непривычная тяга Пике помочь ему с «репутацией», когда на деле буквально ничего не случилось. Где-то в глубине души Макс давно понимает, что она обо всём догадалась – и что это «всё», в глобальном смысле, может быть любым его проступком или ошибкой – но почему-то боится в это верить. Её удобно воспринимать в роли меркантильной дуры, ещё удобнее – ненамеренно и аккуратно убеждать всех вокруг в том, что это правда. Максу настолько сильно приелась эта маска, что даже сейчас он не может до конца осознать суть этого странного диалога. – Хорошо, – кивает он невзначай и совсем уж лениво, стараясь как можно скорее съехать с темы. – Но с моей репутацией ничего не случится. Ты прекрасно знаешь, что про меня нельзя найти ничего лишнего. И что этого «лишнего», в принципе, в моём случае нет. Я абсолютно чист перед тобой. У Верстаппена так сильно поджаты губы, что Келли невольно хочет рассмеяться. За столько лет брака она научилась отличать именно этот тип лжи от остальных. – Я тебе верю, – кивает Пике в ответ и натягивает на лицо мягкую ухмылку. – Постарайся не облажаться, ладно? И ложись спать. У тебя завтра встреча в первой половине дня. Она встаёт с постели и посильнее накидывает на плечи шёлковый халат, пока Макс укрывает себя одеялом. Они на пару секунд встречаются взглядами: Верстаппен смотрит скорее украдкой, как будто не придаёт ни словам Келли, ни её присутствию никакого внимания. Она только сильнее улыбается от этой секундной мысли. – Ты не моя секретарша, расслабься, – смеётся неискренне Макс и вновь тянется к телефону на тумбочке. – Я разберусь. Со сном, конечно, тоже. Мне не требуется твоя помощь. Келли хочется сказать ему в ответ что-то колкое, но она сдерживается и смиряется. В конце концов, она уже потянула за нужную нить. Причём, судя по чужим эмоциям, потянула гораздо сильнее, чем сама планировала. Она молча выходит из его спальни в коридор и идёт в сторону лестницы, чтобы оттуда свернуть на кухню – в единственную слепую зону в доме, где её точно не будет слышно и видно любому из посторонних. Пике достаёт из кармана халата телефон и почти мгновенно оказывается в нужном диалоге. Она надавливает на кнопку для записи голосового сообщения: – Мы с ним поговорили. Я думаю, что всё уже получается. Когда Хорнер узнает об этом, он точно начнёт медленно разочаровываться, и тогда я смогу снова вмешаться. Девушка говорит ровно четыре минуты, отправляет сообщение и выходит на террасу. В Монако давно за полночь, поэтому её встречает лишь тишина. Только где-то вдали, подальше от первой береговой линии, можно расслышать шум машин и треск свежего асфальта.