кодекс катарсиса

Ландо открывает входную дверь. Уставшее, заплаканное, измученное со всех сторон собственное лицо его нисколько не беспокоит. Как будто кто-то обратит на это внимание. За спиной выглядывают пустые коробки из-под пиццы, где-то неподалёку покоятся горы грязной одежды. Норрис смотрит на Гасли исподлобья и натягивает на себя слабую улыбку. Так будет правильнее – друзей нужно всегда встречать с радостью, даже если глобально ты давно ничему не рад. – Я рад, что ты приехал, – говорит он глухо и пропускает Пьера в квартиру. – Прости. Мне было очень тяжело со всем этим смириться. – Всё в порядке, – кивает Гасли и старается улыбнуться в ответ. – Сейчас всё расскажешь, и точно станет легче. Как только Пьер заходит в апартаменты, его окутывает волна тёплого воздуха. Он замирает, с полуулыбкой на лице улавливает запах бергамота и пряностей – Ландо, видимо, зажигал ту свечу, которую Гасли дарил ему на последнее Рождество. Несколько крошечных устройств, лежащих в кармане его куртки, ощущаются раскалёнными углями, которые вот-вот прожгут ткань. Ему приходится наклониться, чтобы снять кроссовки – и уже от этого действия становится плохо. Пьер заранее знает, чем закончится этот вечер, и почему он вообще начался; знает и то, что сейчас он в последний раз чувствует себя хоть немного искренним и чистым. Он старается оправдывать себя отсутствием выбора, но в глубине души понимает, что всё это – сплошная глупость, что нельзя навешивать на себя ярлыки и бежать без конца и без какой-либо цели. Что жизнь, в целом, какой бы она ни была, рано или поздно настигнет и сделает гораздо больнее. Пьер думает об этом, морщит нос от осознания своей мерзости и всё-таки присматривается к интерьеру. Первая камера вполне может оказаться в зале: как раз между стеклом и рамкой; спрятанной в их с Ландо совместной фотографии. Он оценивает эту мысль буквально пару секунд, даже успевает покритиковать себя, а затем старается заново тепло улыбнуться. Норрис покорно ждёт – да и ему, если честно, совершенно плевать на скорость переодеваний Пьера. – Я могу помочь с уборкой, – говорит Гасли ненавязчиво, пока камера в куртке в очередной раз превращается в уголь. – Тебе ведь тяжело. Поставь чайник пока, я хотя бы коробки соберу. – Спасибо, что вообще сегодня приехал. У Пьера застревает комок в горле. Он только кивает практически невесомо, натягивает на лицо очередную улыбку и ухмыляется. Что-то внутри – последний механизм, который держал его под контролем – с треском разрушается. – За такое не благодарят, ты же знаешь. Он говорит это и снова присматривается к интерьеру, чтобы точно знать, куда поставить камеры. Пока Ландо возится на кухне, Пьер действительно имитирует помощь с уборкой: он собирает пустые коробки и контейнеры, складывает их в чёрный пакет, даже проводит ладонью по пыльному стеллажу, чтобы не ходить в ванную за тряпкой. Там же и ставит первую камеру – она оказывается чётко под рамкой для фотографии, так, чтобы практически не было заметно со стороны. На другой стороне рамки оказывается устройство для записи звука – отдельное на этот раз, чтобы, в случае чего, уловить каждый вздох и шорох. Гасли осматривает собственную работу даже с долей гордости. Ему по-прежнему нет равных, даже в таких грязных и противоречивых, отвратительных по своей сути вещах. Пьер ещё пару секунд пялится на установленные жучки, облизывает губы и тут же кусает, чтобы вернуть себя в реальность. Каким бы он ни был гениальным, факт остаётся фактом – он только что предал своего единственного друга. Более того: он ещё и лишился права на возможность быть безусловно принятым. Как и, вероятно, лишил себя дома, если рассматривать эти небольшие апартаменты как самое уютное место в Монако. – Чай готов, – прерывает размышления Гасли мягкий голос Ландо, из-за чего Пьер непроизвольно дёргается. – Тебе что-нибудь ещё достать? У меня должна была остаться клубника. – Ей хотя бы не три года с момента покупки? – Обижаешь, – с искренним смехом отзывается Норрис и качает головой. – Заказывал вчера вечером. Показалось, что становится легче. Они идут на кухню в полной тишине. Пьеру сложно переставлять ноги. Его начинает мутить и тошнить ещё от одного запаха еды, от затхлого воздуха и вида испорченной губки, на которую вот-вот начнёт нарастать плесень. Пьер отлично понимает, что Норрису, в общем-то, достаточно лишь раз вызвать клининг, дабы вернуть апартамента их былой вид. Это, всё же, не отменяет их нынешней мерзости. Пьеру хочется плакать. Он смотрит на все эти неприятные элементы человеческой телесности, театрально поджимает губы и ухмыляется – нужно держать лицо. Нельзя показывать Ландо даже долю своей слабости и усталости. – Ты задумался? – спрашивает Норрис ласково и тихо, из-за чего Пьер снова дёргается. – Да, о своём, – он мягко кивает и старается улыбнуться. – Есть ощущение, что мы когда-то уже сидели так. – Было дело, – Ландо усмехается с горечью и отводит взгляд. –Я очень устал, если честно. Я могу понять его, но не знаю, хочу ли этого. Я уже ничего не знаю, если честно. Я устал, я мечтаю о возможности… Не знаю, быть услышанным? Это же бред, ну правда ведь. Бред от начала и до конца. Вся ситуация. – Лан, подожди, – Пьер резко осознаёт реальность происходящего и тянется к Норрису через стол, чтобы коснуться чужой ладони. – Подожди, маленький. Давай попытаемся спокойно разобрать это? – У меня нет сил на рациональность, понимаешь? Вообще никаких сил уже нет, – Ландо вздыхает рвано, морщится и щурится, чтобы не разрыдаться прямо так. Гасли буквально готов давиться этой мерзкой жалостью к нему сейчас, готов себя же в ней измазать, чтобы искупить вину. – Я понимаю, я игнорировал и избегал, и мне стоило ждать такого в ответ. Но он взрослый человек, он… Он бы не стал, разве нет? Не стал бы так глупо меня наказывать. – Ты ни в чём не виноват. Пьер не может сдержать эмоций, и поэтому молча сокращает расстояние между ними, чтобы обнять Ландо максимально крепко. Норрис в его руках ощущается маленьким и слабым – таким, каким он ни был никогда до этого. Пьеру кажется, что он никогда раньше не видел Ландо в столь сильном отчаянии. – Пожалуйста, не вини себя, – продолжает Гасли так ласково, как только может. – Всё обязательно пройдёт. Он тебя не заслуживает. Это всё происходит не потому, что ты плохой. – Мне просто сложно принять то, что я стал очередной игрушкой, которую выкинули, как только начались проблемы. Разве, – Ландо громко вдыхает и шмыгает. Ему невыносимо тяжело сдерживать слёзы. – Разве я заслуживаю? Разве это — то, что я искренне должен получать? Я просто хочу, чтобы меня любили, это ведь не сложно, это… Пьер, я не могу так. Они проводят несколько часов в бессмысленных рассуждениях о границах человеческой жестокости. Пьеру, честно говоря, хочется умереть. Даже не так: ему хочется не умереть, а умирать; медленно и мучительно, как умирают самые отвратительные преступники, как гниют в тюрьмах или на каторгах. Гасли кажется, что только это сможет спасти его – что только это даст возможность искупить вину. Когда Ландо немного успокаивается, Пьер решает помочь ему. Он готовит пасту и думает про себя, что кулинария как хобби, всё-таки, сильно отвлекает от всех тревог. Пока соус закипает на сковороде, он отходит в туалет. Отходит и замирает напротив зеркала. В голове противно щёлкает механизм. Навязчивая мысль, нездоровая до жути, буквально впивается в горло – Пьер понимает, что вторая камера должна стоять именно здесь, и ничего не может с собой поделать. Он осторожно устанавливает её в вентиляции, чтобы угол обзора был максимально широким, а после смотрит на то, как картинка отображается в телефоне. Всё безупречно и чисто, а со стороны даже нельзя подумать, что Гасли что-то тут спрятал. От этого начинает тошнить. На этот раз не метафорически, а вполне реально. Пьер кое-как сползает на колени перед унитазом, жмурясь от невыносимого отвращения к самому себе, и блюёт прямо так, даже не убрав с лица налипшие кудрявые пряди. Его рвёт и разрывает, руки дрожат, а привкус давно съеденной и переваренной еды в горле становится настолько невыносимым, что от этого процесс запускается снова и снова. Пьер осознаёт себя только когда слёзы смешиваются со слюной и дают противный солёный привкус на кончике языка. Он заставляет себя встать и смыть, несколько раз пользуется освежителем воздуха. Гасли избегает мысли о том, что Ландо мог всё это слышать. По большому счёту, если Норрис решит узнать, что случилось, ему будет даже не соврать. Пьер возвращается на кухню и видит, что Ландо уснул сидя, с подложенными под голову руками. В блеклом свете лампы на кухонном гарнитуре синяки у него под глазами кажутся гораздо ярче, чем до этого. Пьер смотрит, смотрит, смотрит – и не может скрыть той вины и того сочувствия, которые заполняют его сердце. Он приносит из зала плед, заботливо укутывает Норриса в него и задерживает ладонь на чужом плече. У Ландо нежно-трепетно подрагивают ресницы во сне, и дышит он невыносимо расслабленно и мирно. Так, словно ничего не произошло. Пьер вслушивается в это неритмичное, но спокойное дыхание, и даже слегка улыбается от мысли об этом маленьком островке безопасности посреди бесконечного страдания. Гасли вспоминает о своей первоначальной цели только спустя пару минут. Его снова накрывает: по крайней мере, это ощущается именно так, и Пьер еле удерживает себя, чтобы не пойти снова блевать в туалет за стенкой. Он смотрит на то, как плавно свет от лампы обвивает мягкую фигуру Ландо, улыбается напоследок – и достаёт последнюю камеру из кармана. Приходится оставить камеру под холодильником – Пьер не может найти место получше. Он оправдывается про себя тем, что если Макс когда-то окажется здесь, он точно сможет заснять его шаги. Он оправдывается и дышит через нос так шумно, что любой вдох может разбудить Ландо. Работа кажется выполненной, но Пьер понимает, что не может уйти просто так. Он зачем-то заходит в спальню Норриса, осматривает всё, даже заглядывает на полки шкафа. Ничего подозрительного, только личные вещи, фотоальбом, коробка с воспоминаниями. Это похоже на наказание или пытку – Пьер не знает лучшего сравнения, – но он всё-таки себя пересиливает; достаёт альбом и пролистывает несколько страниц. И здесь пробивает заново. На этот раз гораздо сильнее, чем до этого. Пьер листает альбом, вглядывается не только в снимки, но и в подписи к ним. Старается изучить каждую букву и изгиб, каждый уголок с надломом – особенно те места, где Норрис, видимо, чересчур давил на ручку. В голове набатом бьёт только одна мысль: Ландо точно не заслуживает таких друзей. Ландо, как минимум, заслуживает тех, кто не предаст его из-за круглой суммы в кармане. Когда смотреть на фотографии становится невыносимо, Гасли смиряется со своим положением и, оглянувшись ещё раз, решает оставить ещё один жучок, но уже в спальне. Он осторожно приклеивает его на двусторонний липкий стикер прямо под кровать, включает – задевая, при этом, дрожащими пальцами одеяло и простыню. Пьера мутит от одного только взгляда на вещи Ландо, от мысли о них, потому как любое прикосновение к подобному напоминает о его поступке. Он в последний раз оглядывает сначала спальню, затем коридор, кухню. Смотрит и на Ландо, всё ещё мирно спящего за столом. Гасли оставляет готовый соус на плите, решая не варить к нему макароны, и идёт в сторону прихожей. Он сделал всё, что мог, и пути назад больше нет. Вряд ли он был до этого – Пьер ведь заранее ехал сюда с камерами и жучками в кармане. Пьер ехал и торопил таксиста, потому что боялся, что Ландо не дождётся его и вскроет вены. Пьер ехал, торопил и знал, чем всё это закончится. Ему нет смысла сейчас избегать правды и оправдываться. Всё, что должно было совершиться, уже произошло, и от вины никуда не спрячешься. Пьеру всё чаще кажется, что его жизнь похожа на забег на длинную дистанцию. В этом мало хорошего – но это «хорошее», несмотря на всё, нужно продолжать из себя доставать. Хотя бы чтобы дотянуть сначала до завтра, а затем до следующей весны. Пьер вытаскивает себя из апартаментов, кое-как спускается на лифте и выходит на улицу. Вечером в Монако крайне странная погода: стоит Гасли выйти и замереть на тротуаре, как тут же поднимается шквальный ветер. Травинки и цветы в клумбах дрожат от его порывов, и Пьер, смотря на это, чувствует очередной приступ тошноты. Кажется, на этот раз ему совершенно нечего скрывать; в конце концов, рядом нет ни единой живой души. Он без стыда блюёт прямо на газон, держась за стену, и только жмурится от противного привкуса рвоты, который оседает в носоглотке. Пьера тошнит и от самого привкуса, и от этой картины, и от мысли о том, что он только что сделал. Это же преступление, так? Он ведь совершил преступление, он нарушил закон, он поступил не по совести. Но ему всё ещё нужны деньги и хотя бы немного уверенности в завтрашнем дне. Когда рвота прекращается – блевать желчью вряд ли приятно – Пьер оседает на тротуар и прикрывает глаза. В кармане предательски долго и часто вибрирует телефон. Шарль снова пишет ему, снова, вероятно, пьяный – Гасли понимает, что сейчас ему от него никуда не сбежать. Charles L ; сегодня в 21.12 Ты сильно занят? У меня свободна квартира. Ты мог бы приехать, Пьер. Я соскучился. Лежу и думаю о тебе. Вспоминаю, как мы в последний раз провели ночь. Блять Мне без тебя очень плохо. Гасли бегает глазами по до боли знакомому тексту, ухмыляется собственной секундной мысли – Шарль ведь нисколько не меняется. Он даже не пытается придумать что-то новое, чтобы утянуть его в постель. Может, Пьеру даже нравится это. Так ведь проще оправдать всё, что между ними происходит. Дело привычки, не иначе. pg ; сегодня в 21.14 ты опять как же ты меня заебал [удалено] скажи прямо чего ты хочешь в этом уже нет ничего стыдного ты вообще в порядке? Charles L ; сегодня в 21.15 Я хочу увидеть тебя. Пьер думает – получи, и принимает этот выстрел в голову с лёгкой улыбкой на лице. Он стирает тыльной стороной ладони с губ остатки рвоты, оглядывает ещё раз газон, в попытках осознать реальность происходящего, и всё-таки заказывает такси. В конце концов, грязнее стать уже нельзя – и, может, с Шарлем всё-таки удастся поговорить.

***

Спёртый воздух дорогой спальни наполнен разными запахами. Пьер чувствует каждый из них: он цепляется и за парфюм Шарля с нотками ванили и чего-то кислого, который он не менял годами; запоминает запах секса и пота, запоминает жар и невозможность сдвинуться с места, чтобы открыть окно и поставить на проветривание. Гасли лежит на спине, стараясь даже не дышать, и смотрит в потолок. У него дрожат руки. Он следит за тем, как лунный свет постепенно движется по комнате, освещая то вход в гардероб, то рабочий стол Леклера, то тумбочку с вещами Алекс. Это даже успокаивает – Пьеру всегда проще найти медитативные паттерны в окружающей его реальности, нежели принять её как должное и смириться. Он отчётливо чувствует мешающий вдохнуть комок в горле, но и здесь предпочитает избегать решения проблемы. Только ведёт запястьем по простыни и жадно дышит через нос. Шарль лежит рядом, расслабленный и довольный собой, и только водит рукой по рёбрам Гасли с лёгкой ухмылкой. Пьеру кажется, что эта ночь не закончится никогда. Ему нравится оправдывать поведение Леклера его безбожным алкоголизмом, но даже сейчас, когда, казалось бы, всё уже произошло, он отчётливо понимает, что это только начало. Они так много раз оказывались в этой точке, что Пьеру, в общем-то, даже не нужно гадать. Он уже сейчас чувствует лёгкую дрожь Леклера; чувствует и то, как у него слегка сбивается дыхание. Шарль безмолвно поднимается с постели, садится – Пьер старается не поворачивать голову, чтобы не подавать признаков жизни. Ему сейчас даже никак не уйти. Он вслушивается: улавливает мягкие шаги по деревянному паркету, которые заглушаются из-за того, что у Леклера вспотели ноги. Пьер улавливает и звон серебряной пряжки на ремне его портфеля. Потом он слышит скрип дерева – кажется, тумбочка – и всё понимает. Гасли, на самом деле, ничего не остаётся. Он напоследок облизывает губы, жмурится – мечтает закрыть уши, как тогда, в детстве – и загадывает, чтобы всё закончилось поскорее. Почему-то вместо кошмара Пьер вновь слышит шаги, и на этот раз не понимает уже ничего. – Не двигайся. У Леклера звенящий, низкий голос, и эта фраза звучит почти приказом в чужой голове. Пьеру хочется кивнуть, но он не может заставить себя даже посмотреть в чужую сторону. Его сковывает. В глубине души, где-то на периферии сознания и ощущения, Гасли чувствует себя диким животным, на которого вот-вот нападёт хищник. Вселенское бессилие, иными словами. Вселенское бессилие и предчувствие ужаса. Он в последний миг, когда Шарль уже нависает сверху, вынуждает себя закрыть глаза, чтобы не видеть то, что не должен. Пьер далеко не глупый, он проживал с этим человеком бесконечное количество сценариев – один хуже другого – и потому знает, что лучше даже не пытаться противиться. Как бы ни было страшно, это ведь его судьба. С судьбой никогда не будет настолько плохо. Пьер сосредотачивается на тактильных ощущений. Холодный воздух льнёт к горячей, мокрой, липкой коже, окутывает её со всех сторон. Предвещает прикосновение пальцев, таких же липких, но в то же время ужасно дрожащих. Пьеру снова страшно, как в первый его в жизни раз. Шарль касается его живота чуть ниже солнечного сплетения – там, где кожа наиболее чувствительная и тонкая – и неожиданно высыпает туда что-то, похожее на порошок. Нет, нет, нет. Пьеру остаётся только со всей силы прижать язык к верхнему нёбу, чтобы сдержать рвотный позыв – или, напротив, ускорить его, дабы избежать этой участи. Леклер ведёт по коже лезвием, формирует дорожку, идеально ровную и блестящую в полумраке спальни. От скрежета тупой стороны лезвия по коже у Гасли сводит челюсть. И тут Шарль наклоняется, и у Пьера заканчиваются слова. Его дыхание обжигает живот горячим, влажным потоком. Пьер отчётливо чувствует мурашки, от которых начинает буквально колоть кожу. Ему мерзко и страшно, ему хочется встать и уйти; убежать, не оглядываясь, и больше никогда Шарлю не отвечать и даже о нём не думать. Леклер дышит так рвано, резковато, дико – Пьер чувствует, как дорога кокаина постепенно исчезает с его живота и думает только о том, что это, похоже, самое интимное и отвратительное, что с ним только происходило. Леклер резко откидывается назад и делает небрежный вдох. Пальцы, которые до того момента покоились на боках Гасли, впиваются в кожу – ногти оставляют яркие следы. Пьер по-прежнему лежит с закрытыми глазами, но его лицо настолько искривлено в ощущении мук и ужаса, что Шарлю приходится себя пересилить, чтобы не впиться пальцами только сильнее. – Ты идеален, – шепчет он пьяным выдохом и наклоняется, чтобы слизать с живота Гасли остатки. Пьеру кажется, что его больше никогда не перестанет тошнить.