кодекс катарсиса

– Я не знаю, почему я вообще это заслуживаю, – Ландо поудобнее устраивается в кресле и укрывается пледом до подбородка. – Это безумие, если честно. Я же… Нет, я знал, на что иду. Но разве она вообще может в это встревать? – Не может, конечно. Пьер не знает, что в этой ситуации лучше сделать или сказать. Он пересиливает отвращение к самому себе и включает диктофон, как только Норрис впервые упоминает Терезу. Так нельзя – скребёт мысль где-то на подсознании, и Пьер предпочитает сделать вид, что сам себя не слышит. Так нельзя, но у Гасли нет выбора. Он даже не прячет телефон; напротив, оставляет на самом видном месте, прямо на журнальном столике, чтобы точно не вызывать подозрений. Норрис лишь наблюдает за действиями друга и никак их не комментирует. – Она не права, Лан, и я очень за тебя переживаю, – Гасли трёт глаза. – Это пиздец какой-то. – Я… Я его игнорирую, – Ландо смотрит Пьеру в глаза и встречает острое разочарование. – Нет, я не могу так, понимаешь? Это дикость. Мне так… Мне тяжело очень. Мне тяжело разговаривать с ним и знать про Келли, и про всё, что между ними происходит. Он ведь любит её. – Не думаю, – Пьер говорит, не успев подумать, и тут же чувствует укол вины в сердце. Ландо смотрит на него с такой надеждой и тоской, что у Гасли невольно сводит челюсть. – Я имел в виду, я не знаю, конечно. Но не думаю — в таких отношениях нет места любви и искренности. – Он мог бы любить меня? – Что? – Как ты думаешь, мы могли бы быть вместе? Пьер отвечает что-то хорошее; конечно, он не может поступить иначе. В голове эхом проносится гул тревоги. Гасли уже сейчас понимает, что ему придётся вырезать все свои реплики из этой злосчастной записи, чтобы не оказаться крайним. Он думает только об этом, хотя должен думать о Ландо – особенно о том, насколько жестоко он сам к нему сейчас относится. Пьер смотрит на него стыдливо, облизывает и поджимает губы. Так нельзя. Так быть в принципе не должно. Он в состоянии пересиливать себя без конца, играть дурака, оправдываться, что в этом заключается его работа. Он в состоянии бежать от всего и всех на свете, потому что вся его жизнь зациклена на беге, но не в состоянии признавать собственную ничтожность и слабость. – Ты хочешь продолжать это? – спрашивает он и надеется услышать отрицательный ответ. – Я не знаю. Я ничего сейчас не хочу. Мне, наверное, нужно время. Пьеру словно снова пятнадцать, потому что он искренне хочет спрятаться от всего этого и закрыть уши. – Мне хочется помочь тебе, – говорит он на выдохе и ненадолго прикрывает глаза. Ландо только качает головой. – Мне просто нужно было высказаться, всё нормально. Я скажу, если что-то ещё случится. Пьер понимает, что ему больше нечего здесь ловить – и тянется за телефоном, чтобы выключить запись. Палец соскальзывает, и он случайно отправляет её в закреплённый диалог в «важных», но даже не замечает этого. Ему сейчас невыносимо противно от всего происходящего, невыносимо страшно и мерзко – и страшно от осознания того, насколько далеко он готов зайти, лишь бы не потерять то единственное, что даёт силы на жизнь. CL ; сегодня в 21.34 Ты молодец, Пьер. Я рад, что ты решил меня послушать. Гасли читает это уже в ночном такси и только рвано, сбито выдыхает. Ландо, разумеется, не заслуживает таких друзей.

***

Это подобно безумию. Макс доходит до ванной прямо с натянутым на член презервативом и, замерев около раковины, долго смотрит на собственное отражение в зеркале. Его физически воротит от вида спермы на уже упавшем половом органе, воротит от одной мысли о Пике, с которой они сейчас занимались сексом. Воротит от всего. Макс хочет скинуть это на похмелье, но понимает на подсознательном уровне, что проблема далеко не в нём. Верстаппен стягивает с себя использованный презерватив и бросает его в небольшую настольную урну, которую Келли, видимо, использует для ватных дисков и одноразовых полотенец. У него вновь подкатывает к горлу рвотный рефлекс: почему-то впервые сама мысль о произошедшем между ними вызывает такое сильное физическое отторжение. Приходится схватиться на бортики раковины, вжаться пальцами до покраснений и хруста, лишь бы не сорваться в эту же секунду. Пока Макс толкался в неё, стонущую так наигранно и пошло, он представлял только Ландо. От этого осознания – к которому, если честно, Верстаппен не до конца пришёл – всё становится только хуже. Он неотрывно смотрит на собственное отражение, поджимает губы и вскидывает брови. Сил не хватает уже ни на что. Верстаппен блядски пьян, ему хочется добавки – и она есть; теплится на полке в комнате с домашним баром – и хочется позвонить по знакомому номеру, чтобы в очередной раз услышать гудки и гулкое, глупое: «Алло?». Максу нравится то, как Ландо ненавидит его: это даёт поводы продолжать такой образ жизни и не чувствовать вину. Макс и правда думал только о нём во время этого позорного акта самонасилия. Он представлял, как Ландо стелится под него, как поджимает губы в совсем уж смущённых стонах, как краснеют его щёки, и как на них же выглядывают очаровательные, практически ребяческие ямочки. Макс представлял и понимал уже тогда, что так быть не должно, но не мог на себя повлиять. Он небрежно накидывает на плечи халат, выходит из ванной и идёт в сторону балкона в западной части апартаментов. Там Келли его точно не увидит и не услышит. На балконе Верстаппен в очередной раз ловит приступ ненависти к себе и адского желания; тянется набрать номер Норриса – но дозванивается только до Риккьярдо. – Ты в порядке? – первое, что слышится из трубки. Верстаппен поджимает губы и думает только о том, что в его брате, всё-таки, очень много сочувствия. – Макс. – Слушай, я с ней переспал, – начинает он, облизывая губы, и Даниэль по ту сторону экрана тяжело вздыхает. – Вообще не в этом дело. У тебя было такое, что ты спишь с кем-то, а представляешь, ну… Другого человека? – О ком ты? – Я не уверен, хочешь ли ты это знать. – Я бы не спрашивал, – Риккьярдо кашляет в трубку и затягивается сигаретой, судя по шуму. Макс думает: ему бы тоже не помешало сейчас покурить. Напротив, стало бы легче. – Расскажи мне, кто она. Я хочу помочь. – Он. Кто он. Парнишка, – Верстаппен смотрит на то, как деревья плавно покачиваются от ветра, и не может подобрать цензурных слов. Ландо невозможно описать — у него ведь никогда не получалось, и вряд ли получится. Или, может, ему просто не повезло. – Ландо, Ландо Норрис, модель. Мы ходили на свидание, мы встретились вообще так случайно, и я как будто подросток рядом с ним, и мне даже хочется жить, когда он… – Макс, подожди. Я всё понимаю, пожалуйста, подожди, – в трубке слышатся шумы улицы, звон стекла и хлопок двери. Даниэль изо всех сил старается перевести дух, но не справляется — его начинает мутить прямо так. – Ты вообще… Нет, ты уверен, что это тебе надо? Я знаю, ты… Слушай. Нет, нет. Подожди. – Я уверен, я никогда такого не чувствовал, я вряд ли вообще смогу ещё хоть с кем-то такое испытать, – не унимается Верстаппен и на фоне ёрзает пальцами по ограждению балкона, чтобы немного унять наступающую тревогу. – Я не могу описать то, что происходит внутри меня, когда он просто есть где-то поблизости. Я хочу знать о нём всё, я не… Я не хочу его использовать, понимаешь? Мне от этого страшно. Риккьярдо слушает всё это в полной тишине. Его слова, на самом деле, ощущаются лишними в этой ситуации – и от этого становится только хуже. Даниэлю впервые настолько нечего сказать. – Мне страшно от мысли о том, что я хочу провести с ним всю свою жизнь. Я тебе клянусь, я чувствую себя подростком, у меня внутри всё взрывается, когда он просто на меня смотрит, – Макс делает рваный вдох и замолкает; его бьёт током от воспоминаний об их с Ландо вечере в ресторане. – Он такой искренний, такой никем не задетый, такой настоящий, что я вообще не верю, что он живёт такую же жизнь, как и все мы. В нём нет ни одной неправильной вещи, даже какой-то детали, я… – Ты начинаешь сходить с ума, – мягко говорит Риккьярдо и тут же жалеет об этом. – Я впервые, если честно, не хочу с тобой спорить. Даниэль до сих пор не может найти слов, поэтому только сдерживает себя, чтобы не начать причитать и ругаться. Ему незачем Макса судить; в конце концов, он видел от брата уже всё на свете – всё, кроме искренней любви. Даниэль, в целом, никогда не видел Верстаппена таким, а потому сейчас думает только о том, что им делать дальше. – Ты можешь сказать ему правду? Макс молчит несколько долгих секунд и только сильнее сжимает пальцами перила. За спиной слышится скрип одной из дальних дверей. Келли всё ещё далеко, но от этого нисколько не легче. – Он игнорирует меня который день, и я, кажется, его уже потерял. Верстаппен впервые перед кем-то признаёт свою слабость – от этого практически невыносимо дышать. Риккьярдо неприкрыто хмурится, несмотря на то, что Макс этого никогда не узнает и не увидит, и даже кусает себя за кончик языка, чтобы точно не сказать какую-нибудь глупость. Ему кажется, что это точно не его Макс. Об этом странно даже думать. Даниэль помнит Макса любым: стеснительным мальчишкой в детстве, которого никто особо не любил в школе из-за специфических интересов; подростком, который закрывался в комнате и долго играл в видеоигры, игнорируя родителей; взрослым, который устал от всего, и который ненавидит каждую секунду своего распущенного существования. Даниэль помнит, но не узнаёт никого из этих Максов в том, с кем он говорит сейчас. – Ты впервые такой, – начинает он мягко-мягко. – И я хочу тебе помочь. Но, перед этим… Зачем ты вообще спал с Келли? – Она просто попалась под руки, – отвечает Макс пассивно, практически выплёвывает эту фразу. – Я не хотел этого. Я всё равно думал только о нём. – И пьёшь сейчас тоже из-за него? – он слегка усмехается. – Ожидаемо, Макси. – Я просто не знаю, что мне ещё делать. И не понимаю, что я сделал не так. Даниэль поджимает губы и, оглядывая их семейное поместье, вспоминает, как много лет назад они в тех же обстоятельствах – и тоже по телефону обсуждали их с Келли свадьбу. Макс тогда долго молчал в трубку и отрицал всё происходящее, игнорировал вполне конкретные вопросы и беспокойства, а затем – впервые за очень много лет – не выдержал и заплакал. Риккьярдо начинает казаться, что Макс готов расплакаться и сейчас.

***

Заказывать такси в утренний час пик кажется настоящим испытанием: водители, один за другой, отказываются от поездки, и Ландо топчется на одном месте рядом с отелем, не понимая, что делать дальше. Монако утром, в целом, выглядит как полоса препятствий в любое время года. Обилие туристов не радует никого. Норрис смотрит на то, как женщина с ребёнком, одетая точно не по погоде, замирает посреди улицы, чтобы проверить, взяла ли она с собой что-то в сумке. Смотрит, думает – и неожиданно вспоминает о Максе. Если честно, нет ни одного конкретного повода так себя вести. Нет, разумеется, вся ситуация с Терезой является вполне весомым аргументом для игнорирования, да и поведение Верстаппена – ласковое, но подозрительное – можно добавить в список причин делать вид, что Макса не существует. Можно найти ещё сотни таких, списать всё на то, что Верстаппен его никогда, в общем-то, не любил. Можно придумать что угодно и жить с этим сценарием, как будто реальности не существует. Но она, тем не менее, есть; есть прямо перед глазами – и с ней тоже нужно смириться. За последние две недели они с Максом списывались около десяти раз. Все десять – исключительно его воля. Ландо в какой-то момент даже устал отвечать на однотипные, но по-прежнему заботливые: «Как ваши дела?», «Как сегодня прошла репетиция показа, есть новости?», и поэтому стал заранее рассказывать всё в одном сообщении. Макса это вряд ли устраивало, но он не говорил ничего напрямую; Ландо же просто устал гадать. Он всё смотрит на эту женщину и бедную девочку рядом с ней, смотрит, хмурится от назойливого солнца. Вспоминает о Келли. Один из водителей всё-таки не отменяет поездку – и Норрису в этот же миг становится легче. В глубине подсознания Ландо думает только о том, что сегодня ему нужно точно с Максом поговорить, чтобы не сойти с ума от волнения, нарастающей вины, стыда и тревоги. Уже в машине он, пристегнув ремень безопасности, всё же позволяет себе достать телефон и заглянуть в до боли знакомый диалог. Макс пишет ему разные глупости каждое утро, рассказывает о своей семье и делах, и о том, как в офисе тоскливо и одиноко. Норрис каждый раз хочет написать, что Верстаппену было бы легче, если бы он был рядом – но он каждый раз себя останавливает; только шлёт в ответ несколько смайликов. Ландо смотрит в окно на утренний, просыпающийся город и думает только о том, что у него самого бы давно всё прошло, если бы Верстаппен хотя бы на миг оказался рядом. Ещё Норрис думает о родителях. Им точно нужно позвонить или написать в ближайшее время, чтобы не выглядеть «плохим сыном». Ландо, если честно, совершенно не знает, о чём с ними нужно говорить. С момента переезда Норриса в Монако они стали всё меньше проводить вместе время. Сначала Ландо старался оправдать это сложным графиком и постоянными съёмками, затем – тревожностью и усталостью. Сейчас оправдывать себя было, откровенно говоря, нечем; Ландо просто однажды осознал, что чувствует себя априори неправильным ребёнком, и не смог это исправить. Для подобных ощущений не было ни одной внятной причины. Ландо всегда жил по условным родительским правилам, всегда старался быть лучшим из лучших, никогда не спорил ни с матерью, ни с отцом. Он был не прав перед ними, разве что, из-за своей ориентации – однако, эта тема так и осталась в ряде табу, а потому Норрис до сих пор старается игнорировать любые мысли об этом. В какой-то степени Ландо до одури боится быть разочарованием. Может быть, именно поэтому его так отчаянно тянет работать на износ, даже когда в этом нет никакого смысла. Он изо всех сил старается оправдывать своё неумение – и страх – отдыхать тем, что делает «недостаточно», он всегда старается приезжать на площадки раньше всех, особенно если речь идёт о последних прогонах перед показами. Иными словами, он для всех вокруг хочет быть правильным и хорошим. Для всех, кроме самого себя. Ландо перестаёт думать об этом только в тот момент, когда такси паркуется у нужного офиса. Расплатиться, сказать пару добрых слов на прощание, замереть у входной двери и осмотреться. Распорядок действий примерно одинаковый и не меняется из раза в раз, но Норрис, то ли от ужасной тревоги, то ли от неумения жить вне рутины, каждый раз заранее прогоняет его в голове. Так, словно эта имитация контроля над жизнью ему хоть что-то даст. Он, снова вспоминая о Максе уже в лифте, неожиданно чувствует комок тошноты, подступающий прямо к горлу. Его мутит так далеко не в первый раз – виной тому недосып и постоянный стресс, с которым они не расставались в последние две недели ни на секунду. Ландо, зажмурившись, кладёт ладонь на поручень в лифте и сжимает до белых костяшек. Руки дрожат. – Сука, – шепчет он самому себе и резко выпрямляется: звонок уведомляет о том, что лифт приехал на нужный этаж. Ему кое-как удаётся доползти до гримёрки и запереться изнутри, кое-как даются несколько глотков воды и рваные вдохи. Норрис хмурится от ощущения покалываний в области сердца и понимает, что эту ситуацию уже вряд ли можно назвать рядовым «плохо». Более того, дальше только хуже – и от этой мысли тревога накрывает с головой. Ландо смотрит на собственное отражение и пытается улыбнуться; получается только выдавить из себя остатки всей этой отвратительной слабости. Он ведёт ладонью по подбородку и губам, цепляется пальцами за небольшие сухие участки на переносице, хочет содрать с себя кожу. Ландо плохо и страшно от этого, и тошнота нисколько не собирается уходить. Напротив, его мутит всё сильнее, будто вот-вот стошнит от всей накопившейся усталости. Он зачем-то достаёт телефон и заглядывает в диалог с Максом уже в который раз за это долгое утро. Новых сообщений нет, Макс, видимо, спит, и его точно не нужно беспокоить. Ландо хочется – он сдерживается всего пару секунд, а затем набирает отчаянное и измученное: lando ; сегодня в 07.55 Меня тошнит адски, я уже в гримёрке. Доброе утро. Не знаю, зачем вам эта информация, но я как будто скоро упаду в обморок. Плохо Хуже, чем мне обычно в такие моменты. Набирает и даже не стыдится себя во всей этой глупой – и странной, в самом-то деле, – ситуации. Макс читает это в ту же секунду и чувствует, как его снова накрывает паникой и нездоровым голодом по этому мальчишке. Последние две недели он проводит с мыслями только о Норрисе. Следы Ландо везде: любое неловкое прикосновение к чему-то, любой улыбчивый взгляд, любой звук и слово – всё, что есть вокруг Верстаппена, приводит его к воспоминаниям о том, как они с Норрисом ужинали. Макс до одури и агрессии жалеет о том, что не поцеловал Ландо тогда, что не позволил себе даже погладить его чуть ниже дозволенной границы. Он, на самом деле, жалеет обо всём и сразу; и справиться с этим уже никак не может. Келли на фоне сходит с ума – Макс оправдывает такое поведение их недавним сексом и старается не вспоминать ничего с того вечера. Пике всё больше раздражает, и ему порой не хватает сил, чтобы сдержать крик. Они ссорятся, и Верстаппен на фоне думает только о том, что никогда бы не поступил так по отношению к Ландо. MV ; сегодня в 8.00 Что с вами? Ландо? Я могу приехать, если вам нужна помощь. Правда. Всё в порядке. Где именно находится ваш офис? Ландо, вы в порядке? Не молчите. Максу льстит мысль о том, что Ландо ему доверяет. Он бы не написал в таком состоянии, если бы не доверял – в конце концов, ему есть, с кем ещё разговаривать о проблемах. Ему есть, с кем обсуждать беспокойства, есть кому писать и звонить. Ландо бы не стал – ему же хватает гордости игнорировать Верстаппена не за что. Норрис снова молчит, не читая сообщения, и Макс уже готов сорваться с места и прыгнуть в машину, не зная, куда именно ехать, лишь бы помочь. Его накрывают такие тоска и отчаяние, такие странные, бесформенные по своей сути эмоции, которые нельзя ни во что обернуть или осознать, что он просто со всей силы упирается рёбрами ладоней в край стола и жмурится до белых бликов. Даниэль был не прав тогда – Макс ведь не сходит с ума. Он уже давно сошёл, спятил и с этим смирился, потому что перестал узнавать себя в подобных жалких попытках осознать и пережить эти чувства. Макс полуприкрытыми губами шумно втягивает воздух и дёргается: новые сообщения от Ландо. lando ; сегодня в 08.06 Простите, мне тяжело писать Я не знаю что делать Как будто паническая атака [геолокация] Вот адрес если вам нужно Я даже не знаю чем мне можно помочь я просто давно Давно не чувствовал такое Может от голода Верстаппен читает даже не сообщения целиком, а отдельные слова из них – и уже ненавидит себя за то, что посмел этого бедного мальчика в чём-то винить и осуждать. От голода, значит. Макс морщится от подступающей тревоги и снова рвано глотает воздух. Ему ужасно страшно – прежде всего, от самого себя в этой ситуации и от одной мысли о том, насколько же Ландо самим собой, оказывается, изранен. Он вводит нужный адрес в приложение с картами, смотрит, сколько туда ехать – и есть ли по пути аптеки, – но неожиданно оборачивается на скрип двери. Келли стоит на пороге его кабинета и приветливо, ласково улыбается. – Я сейчас занят, – говорит он тихо и монотонно, смотря на неё с долей издёвки. – Это срочно? – Я беременна. Слова повисают в воздухе, тяжёлые и нереальные. Макс смотрит на неё, не зная, как нужно реагировать, что сказать и сделать, и неожиданно чувствует, как механизм внутри, отточенный до невозможности, даёт сбой. У него будто стирается ощущение Ландо поблизости – как пропадает что-то важное и невозможное, как ломается кость, как отрывается часть от сердца. – Что ты сказала? Комок из горла вмиг превращается в набор звуков. Макс не узнаёт собственный голос и смотрит на неё, не моргая. Возникшую внутри пустоту заполняет инстинктивное желание защищать и быть рядом – и Верстаппен ломается в подчинении. – Я беременна, Макс, – у Келли текут слёзы, пока она сокращает расстояние между дверью и столом в его кабинет; кладёт на стол положительный тест. – У нас будет ребёнок. Верстаппен улыбается поджатыми губами, дрожит, трясётся, изводится весь – его никогда так не ломало, как заламывает прямо сейчас. – Боже мой, – Макс ищет хоть одно слово, которым может описать странную волну привязанности, окутывающей его с головой, но в очередной раз не справляется. Его душит. Это невозможно описать по-другому. – Дорогая. Верстаппен практически подскакивает со стула и резко обнимает её, сжимая прямо по линии ребёр. Его объятия нисколько не похожи на проявление нежности. Они плотные, почти удушающие, будто он пытается обнять не её, а саму эту новую реальность, вцепиться в неё, чтобы не упасть. У него не получается сдержать слёз. В горле стоит сквозное рыдание: плач накопленной тоски по Ландо, которая, почему-то, отчаянно себя стирает после услышанного. Макс не сдерживается, сдаётся в очередной раз и всё-таки смаргивает слёзы, пока Пике устраивает голову на чужом плече. – Я так рад, – говорит он искренне, шепча ей в волосы, и улыбается, не пряча зубов. – Господи, это… Моя дорогая, я… Я даже не думал. – Я знаю, Макси, – успокаивает его Пике и смеётся, тепло и ласково. – Всё в порядке. Это наш ребёнок. Символ нашей любви. Они обсуждают эту новость так скомкано и счастливо, что Макс даже не сразу вспоминает о Ландо. Он проверяет уведомления только через час – видит там около пятнадцати непрочитанных и, улыбнувшись самому себе, даже не читает их. MV ; сегодня в 09.32 Не получается приехать, Ландо. Простите. Будьте в порядке. Ощущение воскового, странного спокойствия накрывает с головой – Максу кажется, что так будет правильнее. Он не может объяснить себе эту реакцию весь оставшийся день. Конечно, он думает обо всём этом. Думает и о том, что этого ребёнка до последних новостей вообще не ждал и не планировал; и о том, что раньше не испытывал к Келли ни любви, ни привязанности. Макс ужасно много думает – эти мысли, в конце концов, начинают сводить с ума. Ландо всё ещё везде, он буквально заползает под кожу. Но от мыслей о нём, таком безупречном и безудержном, ласковом, нежном и нетронутом, внутри у Верстаппена больше ничего не дрожит.