Тени в Конохе

Дождь стих, но Коноха осталась влажной, словно пропитанная тоской. Улицы лоснились под светом редких фонарей, черные, как крылья ворона, полированные лаком вечности. Воздух — густой, липкий, как сладкий яд. Пахло мокрым асфальтом, въедливым дымом горелого масла из засаленных фритюрниц и вульгарной сладостью дешевых духов, выдававших себя за парижские откровения. Саске скользил по безымянному переулку, словно тень. Фонари — мертвы, их линзы смотрели в ночь пустыми глазницами. Лишь нервный пульс неоновой вывески бился над входом в подвал: ЗМЕИНЫЙ ЯЗЫК Танцы. Напитки. Тайны. Железная дверь зияла ржавыми разводами, словно старая рана. Запах ударил сразу, оглушая: приторный опиум, едкий пот, тошнотворный сироп кокаина и приглушенный привкус металла. Кровь… предчувствие. Ступени скрипели под его ногами, словно кости старого скелета. Внизу клубился полумрак, пронизанный багровым светом красных ламп. Девушки в кимоно, неприлично коротких, словно сброшенных с плеч. Мужчины — в костюмах, вызывающе дорогих, словно с чужого плеча. Все — пьяные. Или хуже… одурманенные. Бармен — толстый, с лицом скользким и мерзким, как у жабы. Лениво протирал стакан грязной тряпкой, той, что явно помнила лучшие времена. — Учиха-сан, — прохрипел он, не поднимая мутных глаз. — Давно не баловали нас своим присутствием. — Я не по девочкам, Таро, — отрезал Саске, приближаясь к стойке. — А по ком? По призракам? Саске бросил фотографию Рин на стойку. Бумага шлепнулась о дерево, словно пощечина. — Видел её? Бармен скользнул взглядом. Отвел. Его толстые пальцы задрожали, словно в предсмертной агонии. — Не помню, — пробормотал он. — Врёшь. Она пела здесь. Три недели назад. — Много кто поёт, Учиха-сан. Много кто исчезает. Саске достал револьвер. Медленно положил его на стойку. Щелчок предохранителя раздался в тишине, словно удар хлыста. — Где сутенёр? — процедил он. — Он в подсобке… но сейчас занят. — С кем? — С языком во рту. Пока. Девушка, стоявшая рядом — юная, лет двадцати, с губами, алыми, как свежая рана. Подошла ближе. От нее пахло дешевым жасмином и острым, животным страхом. — Господин Учиха, — прошептала она, касаясь его рукава. — Хотите приват? Я знаю танец… — Она перехватила взгляд Саске: — Знаешь Рин? — Да… она была здесь. С ним. Она едва заметно кивнула на дверь, ведущую в подсобку. — С сутенёром? — уточнил Саске. — Нет. С высоким… в плаще. Как вы. — Что он хотел? — Купить её. Навсегда. За одним из столиков, американский офицер — пьяный до беспамятства, с расстегнутой формой, словно потерявший всякое подобие чести. Он неуверенно встал, покачнувшись. — Hey, Jap! This is my girl! Саске не удостоил его взглядом. — Твоя — вон та, с синими глазами, — холодно произнес он. — А эта — моя. Офицер вцепился в его плечо когтистой хваткой. — Я сказал… Саске вывернул его руку с отточенной грацией змеи. Офицер рухнул, как подкошенный. Бутылка, выскользнув из ослабевших пальцев, грохнулась об пол, разлетаясь осколками. В воздухе смешались тошнотворный запах дешевого виски и въедливый смрад животного страха. — Кто был с Рин? — Саске вперил взгляд в лицо девушки. — Не знаю… Его имени я не знаю. Но он оставил… это. Она извлекла из-под кружевного лифа смятую записку. От нее веяло сыростью и запахом запекшейся крови. «Учиха заплатит за всё.» — Где он? — рыкнул Саске. — Ушел. Через черный ход, — прошептала она, кусая губы. За стойкой возник бармен, словно материализовался из тени. — Хватит, Учиха. Ты распугиваешь клиентов. — А ты — лжешь, — процедил Саске сквозь зубы. — Я? Да я только наливаю. — Тогда налей правду, — прошипел Саске, не сводя с него взгляда. Он двинулся к подсобке. Дверь была приоткрыта, словно завлекая в пасть. — Не ходи туда! — отчаянно крикнул бармен, всплеснув руками. — Почему? — Саске замер на пороге. — Да потому что… Саске шагнул внутрь. Тело валялось на грязном полу, неестественно вывернутое. Сутенер. Остекленевшие глаза смотрели в потолок, полные невысказанного ужаса. Рот разинут в безмолвном крике. Но языка не было. Аккуратно вырезан. Чисто. С профессиональной точностью патологоанатома. На стене, багровым предостережением, пылал символ. Веер. Учиха. Красная краска еще сочилась, не успев застыть. Саске присел на корточки. Коснулся липкой жидкости кончиками пальцев. Теплая. — Кто это сделал? — прошептал он, обращаясь к мертвому телу. Дверь за спиной с глухим стуком захлопнулась. Саске резко обернулся. В руке уже был зажат револьвер, нацеленный в темноту. В дверном проеме, бледный как смерть, стоял бармен. — Ты видел? — холодно спросил Саске. — Нет… — Кто был здесь? — Девушка… В черном платье. Саске приблизился. Почти вплотную. Схватил бармена за грязный ворот, рывком поднимая с пола. — Как она выглядела? Говори. — Волосы… розовые, как лепестки сакуры, господин. Запах… цветы, сладкий, дурманящий. — Сакура? Ее имя? — Я не знаю имени, господин. Клянусь. Саске отпустил его. Таро рухнул на пол, как сломанная кукла. — Ты уже мертв, Таро. Просто пока не знаешь об этом. — Я знаю, господин. Саске покинул бар. Рассекая толпу, словно нож масло. Девушка с глазами цвета зимнего неба провожала его взглядом, полным невысказанных слов. — Господин… Саске-сама… — Что тебе? — Она просила… передать вам послание. — Говори. — «Не верь своим глазам. Верь крови». Саске замер. Как громом пораженный. Медленно обернулся. — Кто это сказал? — Рин. Он вышел на улицу. Ад кромешный. Неон дрогнул, словно в предсмертной агонии, и погас, погружая переулок во тьму. Улица без фонарей обратилась в царство теней. Тьма сгустилась, пропитавшись запахом крови — едким, въевшимся в камень, несмываемым. Он достал кольцо с гербом клана Учиха, сжал до хруста костей. — Кто-то играет, — прошептал он, и голос его звучал чужим в этой ночной тишине. — И цена этой игры — мой клан. Моя кровь. За спиной послышались шаги. Легкие, почти неслышные. Женские. Он резко обернулся, готовый к битве. Никого. Лишь холодный ветер пронесся по переулку, принося с собой едва уловимый аромат сакуры. В ноябре.