Тени в Конохе

Коноха остывала, пропитавшись запахом тлена. Дождь отступил, оставив после себя мозаику луж, в которых отражалось свинцовое небо. Каждая лужа — кривое зеркало, и в каждом отражении — две фигуры на самом краю бездны. Руки не сплетены. Слова — под запретом. Лишь мимолетные взгляды — переплетение вины, страха и несмелого обещания. Театр «Кагуя» возник из пелены тумана, словно призрак, сотканный из пожелтевших фотографий. Белоснежный фасад стал цветом слоновой кости, тронутой временем. Колонны ощерились трещинами, драконы на карнизе ослепли, а крыша провалилась, обнажив зияющую дыру — будто неведомая рука вырвала сердце из здания. Над входом, словно предсмертный крик, — клочья афиши, промокшие и выцветшие. Багровые буквы еще цеплялись за жизнь: «Рин Учиха и джаз-оркестр «Красный лотос». Последнее выступление — 14 октября 1946». Месяц назад. В день, когда ее не стало. Саске толкнул неподъемную дверь. Железо взвыло, словно само здание молило о пощаде, не желая, чтобы его потревожили. Внутри — удушающий коктейль из гниющего бархата, плесени, лака, пыли веков и мерзкого сладко-металлического привкуса, который въелся в стены навечно — крови, что пропитала дерево и теперь дышала вместе с театром. Зал дышал запустением и смертью. Ряды кресел — безмолвные надгробия. Лунный луч, пронзив дыру в потолке, выхватил из мрака рояль — черный, лоснящийся, словно только что отполированный. Клавиши пожелтели — зубы мертвеца в предсмертной гримасе. На пюпитре — ноты, изъеденные дождем. Последняя песня: «As Time Goes By». На клавиатуре — окурок «Lucky Strike», тлеющий, несмотря на то, что, казалось, минула целая эпоха. Сакура замерла в проходе. Легкое касание руки к животу. Саске ощутил этот жест каждой клеткой кожи. — Здесь она жила последние месяцы, — прошептала она. Голос — чужое эхо, вернувшееся из темноты. — Каждый вечер. До закрытия. Иногда оставалась одна. Говорила, что здесь слышит, как дышит город. Саске молчал. Каждый шаг отдавался в груди ударом кузнечного молота. Под ногами хрустел мусор: осколки хрустальной люстры, пустые бутылки саке, одинокая туфелька на шпильке, обрывки программок, засохшая роза, лишенная лепестков. Он поднялся на сцену. Доски прогибались, готовые рухнуть в преисподнюю. Гримёрка Рин. Дверь — полуоткрыта. Табличка «Рин Учиха» — криво висит, звездочка нарисована красной помадой, что уже потекла. Замок вырван с корнем. Внутри — погром. Зеркало разбито в паутину. Осколки множили его лицо до бесконечности — все одинаково пустые. Помада размазана по столу яростными мазками, словно кто-то пытался нарисовать кровь. Платья разорваны и брошены на пол, шелк стал грязно-серым. На стене — следы ногтей, будто ищущих выход из отчаяния. В воздухе еще клубился ее запах — вишня и табак, сладость и горечь в одном флаконе. Запах, что остался на его рубашке в ту ночь, когда он ушел. Саске застыл на пороге. Мир перестал существовать. Флэшбек. Три месяца назад. Та же гримёрка. Два часа ночи. Репетиция окончена. Лишь тусклый свет лампы над зеркалом. Рин стояла у окна, курила длинную американскую сигарету, привезенную им из Йокосуки. Черное платье без рукавов, распущенные волосы, лицо без грима — такая, какой он помнил ее в семнадцать. Она была красивее, чем на сцене. И страшнее. — Саске, — сказала она, не оборачиваясь. — У меня будет ребёнок. Он замер в дверях. Револьвер подмышкой вдруг стал неподъемным. — От кого? Она повернулась. Улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него когда-то останавливалось дыхание. — От тебя, дурак. Тишина сгустилась до предела. Слышно, как пепел падает на пол. — Я не хотела говорить. Ты ушёл два года назад. Сказал: «Не жди». Но тело не спрашивает. Он подошел. Коснулся ее щеки. Пальцы дрожали. — Я не могу быть отцом, Рин. Я — Учиха. Нас осталось двое. И оба прокляты. Она затянулась. Дым кольцами взмыл к потолку. — Я знаю. Поэтому я уйду. Одна. Рожу — пришлю фото. Если захочешь — приедешь. Если нет — забудешь. Он схватил ее за запястья. Сильно. — Не смей. Она высвободилась. Мягко, но твердо. — Это мой ребёнок тоже, Саске. Но мой выбор. Ты выбрал месть. Я выбираю жизнь. Она достала из сумочки серебряное кольцо. Простое. На внутренней стороне — S & R. Надела ему на мизинец. — Если передумаешь — найди меня. Я буду здесь каждый вечер. Короткий, почти братский поцелуй в уголок губ. Отстранилась. Улыбнулась в последний раз. Он ушёл. Не обернулся. Дверь захлопнулась. Он думал — навсегда. Конец флэшбека. Саске вернулся в реальность. Кольцо впивалось в палец. Он сжал кулак до крови. Сакура стояла рядом. Она всё поняла, не нуждаясь в словах. — Это был твой ребёнок? — тихо спросила она. — Да. — И ты её бросил. — Да. Она подошла. Провела пальцем по кольцу. — А теперь мой. И ты не бросишь? Он посмотрел ей в глаза. Впервые — прямо. — Никогда. Его взгляд упал на катушку. 16 мм. Лента намотана небрежно, торопливо. На коробке — надпись маркером: «Для Саске. Если найдёшь — беги дальше». Сакура нашла старый немецкий проектор «Арри» под грудой костюмов. Саске подключил его к батарее фонаря. Экран — простыня, прибитая к стене гримерки. Щелчок. Мотор зажужжал, словно раненый шмель. Свет ударил в ткань. Дрожащая картинка. Рин. Живая. Камера на штативе. Она в подвале, в белом халате, волосы спрятаны под шапочку. За ней — стальные столы. На столах — дети. От пяти до десяти. Связанные. С кляпами. Глаза — огромные, черные, без надежды. Голос Рин — шепот, едва слышимый: — День сорок седьмой. Орочимару ввёл сыворотку номер девять. Дети с активированной «кровью древних», как он говорит. Двое умерли ночью. Сердце не выдержало. Он говорит, это путь к бессмертию. Я думаю, это путь в ад. Камера дрогнула. Орочимару вошёл в кадр. Длинные чёрные волосы. Глаза — жёлтые, как у змеи. Улыбка — слишком широкая. В руке — шприц размером с нож. — Следующий кандидат, — проворковал он. Рин приблизила объектив. На руке ребёнка — татуировка. Веер. Учиха. Внутри Саске все оборвалось. Плёнка закончилась. Экран — белая пустота. Тишина. Сакура закрыла рот ладонью. Слёзы текли по щекам. — Это… наш ребёнок тоже так будет? — прошептала она. Саске молчал. Он смотрел в никуда. И тут свет погас. Полная темнота. Только их дыхание. Шорох. Сверху. Слева. Справа. Саске схватил Сакуру за руку. Потянул за кулисы. — Акацуки. Они вышли из тени. Шестеро. Чёрные плащи с красными облаками. Маски. Лидер — оранжевая спираль на лице. Пейн. — Плёнка у тебя, Учиха, — голос металлический, искажённый, будто из противогаза. — Отдай. И мы уйдём. Саске выхватил катану из-под плаща. Старая гунто, отцовская. Лезвие тусклое, но острое. — Сначала попробуйте взять. Первый бросился в атаку. Кунай сверкнул в темноте. Саске парировал — и звон металла разорвал тишину зала. Удар ногой в грудь — и нападавший влетел в декорации, дерево треснуло. Двое следующих атаковали одновременно. Слева и справа. Саске крутанулся в вихре, катана описала дугу — кровь брызнула на бархатный занавес. Сакура не осталась в стороне. В руке — медицинский скальпель, тонкий и острый, как бритва. Один из Акацуки попытался схватить её. Она нырнула под удар, полоснула по сухожилию под коленом. Крик. Мужчина рухнул на пол. — Не трогай его! — закричала она. Пейн поднял руку. Воздух сжался. Шинра Тенсей. Саске отлетел, врезался спиной в рояль. Клавиши взорвались какофонией звуков, будто сам театр закричал от боли. Сакура бросилась к нему. Скальпель — к горлу Пейна. Но тот исчез. Телепортация. Саске поднялся. Кровь текла из уха. — Уходим. Они бежали за кулисы. По узкому коридору, пропахшему крысами и старым гримом. Сзади — топот. Выход на сцену. Саске схватил цепь от люстры. Рубанул катаной. Тонны хрусталя и бронзы рухнули вниз. Крик. Двое остались погребёнными под завалом. Они выпрыгнули через разбитое окно сцены. Осколки стекла разлетелись во все стороны. Бежали по крышам. По жестяным навесам. По водосточным трубам. По лужам, в которых отражалась луна. Остановились, задыхаясь, только через километр. В подворотне, где воняло мочой и горелым мусором. Сакура прислонилась к стене. Рука — на животе. Дыхание — прерывистое. — Они не остановятся, — сказала она. — Я знаю. — Что теперь? — Покажем эту плёнку городу. Даже если придётся сжечь Коноху дотла. Он посмотрел на нее. В лунном свете она была красивее и страшнее, чем когда-либо. Саске взял ее лицо в ладони. Кровь с его пальцев осталась на ее щеках. — Я не дам им тронуть тебя. И ребёнка. Она кивнула. Поцеловала его — коротко, жестко. — Если выживем, — сказала она, — назовем его в честь неё. Или её — в честь него. Он впервые за долгие годы улыбнулся. Горько. Но искренне. Где-то далеко — сирены. Ближе — шаги по крыше. Они снова побежали. Две тени. С плёнкой, которая может уничтожить город. И с ребенком, который может его спасти.