Тени в Конохе

Город дремал настороженно, словно раненый зверь, зализывающий раны. Часы на колокольне, словно исполин, провозгласили три часа ночи. Трижды гулкие удары разнеслись над черепичными крышами, пронизывая туман, будто кто-то вбивал последние гвозди в крышку гроба, уготованного Конохе. Саске и Сакура, словно тени, скользили по узкому переулку, притаившемуся за храмом Якушидзи. Здесь электрический свет не дерзал нарушать древнюю тьму. Лишь лунный серп, тонкий и смертоносный, как катана, прорезал мрак, да терпкий запах сырой земли, ладана и перебродившего сакэ сочился из-под земли, напоминая о тайнах, погребенных в недрах города. Вход они нашли по памяти, безошибочно: массивная чугунная крышка люка, проржавевшая от времени, помеченная тремя вертикальными чертами, начертанными мелом — тайный знак, печать Хидана. Саске, с усилием отодвинул тяжелую плиту. Из чрева земли, как из гробницы, хлынул зловонный воздух, пропитанный запахом табака, запекшейся крови и приторной гнилью, словно внизу, в подземном склепе, разлагалось нечто живое. Осторожно, ступень за ступенью, они спустились по истерзанной ржавчиной лестнице. Металл стонал под ногами, предвещая беду. Внизу мрак рассеивал тусклый свет факелов, мерцавших вдоль стен тоннеля, выложенного старинным кирпичом. Холодная, маслянистая вода обволакивала лодыжки, и в этом жутком безмолвии казалось, будто слышно, как шепчут души погребенных здесь людей. Пламя факелов вздрагивало, отбрасывая на стены корявые, искаженные тени, словно пальцы мертвецов тянулись из вечной тьмы. Пройдя по тоннелю около двухсот метров, они достигли цели — просторного зала. Бывший подвал храма, превращенный в притон, в обитель порока. Низкий, сводчатый потолок давил своей тяжестью. Колонны, словно стволы древних деревьев, были обвиты алыми веревками, словно в синтоистском святилище, но вместо алтаря — жуткая пародия: огромный крест, сколоченный из человеческих костей. На нем распятый, словно демон, восседал Хидан. Обнаженный по пояс, окровавленный, но живой и, как всегда, безумно улыбающийся. — О, кого Яшики-сама пожаловал! — прохрипел он, театрально раскидывая руки, чьи ладони пронзали насквозь гвозди, но, казалось, не причиняли ни малейшей боли. — Учиха и его розовая куколка! Добро пожаловать в ад, мать вашу! Сакура не дрогнула. Лишь крепче сжала в кармане рукоять скальпеля. Вокруг, словно стая гиен, собралось около двадцати человек. Пьяные, обкуренные, вооруженные до зубов отбросы общества: якудза, дезертиры, бывшие кемпэй, американские солдаты без знаков различия. Все они смотрели на новоприбывших, как волки на свежую кровь. Саске, не обращая внимания на взгляды, направился к стойке. Бармен — безглазый старик с вытатуированным на лбу символом Джашина — молча наполнил два стакана мутным, вонючим сакэ. — Хидан, — произнес Саске, сурово глядя на распятого безумца. — Говори быстро. У нас мало времени. Хидан, с грацией дикого зверя, спрыгнул с костяного креста. Кровь стекала по его телу, оставляя на полу багровые следы, но, казалось, его это не заботило. Подошел вплотную, источая волны железа, пота и безумия. — Пленка у тебя? — Да. — Хороший мальчик, — прохрипел Хидан. Он нырнул под алтарь и извлек оттуда толстый запечатанный конверт. С небрежной злобой бросил его на стойку. — Пятьдесят тысяч иен. — И билеты на корабль до Шанхая. На двоих. — От Орочимару. За молчание Учихи, — Хидан оскалился, обнажив пожелтевшие зубы. Саске даже не прикоснулся к конверту. — Он думает, что я продамся? — Он думает, что ты устал бегать от своей тени. — И он прав, — признался Саске, не отводя взгляда от Хидана. Хидан оскалился еще шире. — Но ты ведь не продашься, правда? — Потому что Учихи не продаются. Они умирают. Сакура решительно схватила конверт. Вскрыла его. Деньги — настоящие. Билеты — тоже. — Мы не продаемся, — тихо, но твердо произнесла она, глядя прямо в глаза Хидану. — Мы покупаем время. Хидан разразился оглушительным хохотом. Звук был такой, будто рвали проржавевшую жесть. — Мне нравится твоя сучка, Учиха! — выкрикнул он, хватаясь за живот от смеха. — Жаль, что я не успел ее трахнуть до тебя. Саске даже не раздумывал. Удар был молниеносным и сокрушительным. Не кулаком — локтем, точно в солнечное сплетение. Хидан согнулся пополам, задыхаясь, но продолжал истерично хохотать. — Ой, больно! Как приятно! Сакура, видя, что ситуация накаляется, схватила Саске за рукав. — Не здесь. Не сейчас. Они отошли в темный угол зала, где свет факелов едва касался стен. Лишь багровое пятно на кирпичной кладке — кровь или вино, уже не понять — зловеще алело в полумраке. Сакура опустилась на шаткий стул напротив Саске. Положила руки на стол, переплетая пальцы. Они дрожали. — Саске… — Говори, — сухо бросил он. Она глубоко вздохнула, наполняя легкие спёртым воздухом. От нее пахло духами, едва уловимым ароматом сакуры и пороха. — Я знала Рин. — Не просто знала. — Мы были любовницами. Два года. Тишина сгустилась до предела, словно в зале разом перестало существовать время. Слышно было лишь, как монотонно капает кровь с креста Хидана, как эхо в бездне. Саске сидел неподвижно, словно каменная статуя. Лишь зрачки его глаз сузились, превратившись в две черные точки. — Когда? — Когда ты ушел. После резни в клане. — Она осталась одна. Я осталась одна. — Мы нашли друг друга в «Акацуки». — Сначала пели дуэтом в барах. Потом… всё остальное. Он продолжал смотреть на нее, прожигая взглядом, не мигая. — Ты использовала меня? — Да. — С самого начала? Она медленно покачала головой. — Нет. — Сначала я хотела только найти ее, отомстить за нее. — Потом… увидела тебя. И поняла, что хочу тебя. — Не вместо нее. — Рядом с ней. — А когда ее не стало, осталась только ты. Саске взял стакан с сакэ, одним глотком осушил его до дна. Обжигающая жидкость опалила горло. — Ты использовала правду, — сказал он тихо, словно вынося приговор. — Да. — Я использовала правду. Резко поднявшись со стула, он подошел к Сакуре, грубо схватил ее за подбородок, заставляя смотреть ему в глаза. — Еще одна ложь — и я убью тебя сам. — Понимаю, — прошептала она, не отводя взгляда. Он наклонился и поцеловал ее. Не нежно, не с любовью. Как наказание. Как прощение. Хидан, наблюдавший за этой сценой, разразился аплодисментами. — Браво! Любовь и смерть — лучшее шоу в моей ебаной жизни! Саске отстранился от Сакуры, окинул Хидана презрительным взглядом. — Где находится лаборатория Орочимару? — Под старым госпиталем «Цунадэ». — Вход через канализацию. — Охрана — отбросы из Акацуки. — И кое-кто еще похуже. Сакура поднялась со стула. Сжала в руке конверт с деньгами. — Мы не возьмем его деньги. — Но мы возьмем его билеты. — Когда всё кончится — мы уплывем. — Вместе. Хидан приблизился к ним, его окровавленные руки оставляли на полу зловещие следы. — А если не кончится? — Тогда мы умрем здесь. — Но сначала я вырежу тебе сердце, — ледяным голосом произнес Саске, не отрывая взгляда от Хидана. Тот расхохотался еще громче, его безумный смех сотрясал стены подземелья. — Обещаешь? Они покинули бар тем же путем, которым пришли. Поднялись по ржавой лестнице, отодвинули тяжелую крышку люка. На поверхности забрезжил рассвет. Небо было пепельно-серым, словно над городом развеяли прах. Сакура остановилась, обернулась к Саске, пристально посмотрела на него. — Я не лгала тебе насчет ребёнка. — Он твой. — Я знаю. Она взяла его руку и бережно положила себе на живот. Под ее ладонью уже ощущалось что-то твердое, живое. — Если это будет девочка — назовем Рин. — Если мальчик — Итачи. — Я не против. Он кивнул, прикоснулся губами к ее виску. — Сначала закончим дело. — Потом начнем жить. Две тени растворились в утреннем тумане. Две судьбы, переплетенные в клубок лжи и правды, любви и ненависти. С пленкой, которая может уничтожить город, с ребенком, который может его спасти, и с правдой, которая оказалась тяжелее любой лжи.