Тени в Конохе

Коноха, 5:12 утра. Туман, сотканный из речного дыхания Кацуры, осел на улицах густой, зловещей пеленой, заглушая мир. Звуки тонули в его сырой утробе, свет гас, словно искры в воде, и даже самое дыхание казалось тяжелым и приглушенным. Фонари, словно осенние светлячки, едва пробивались сквозь туман, отбрасывая дрожащие, тускло-желтые круги, в которых призрачно мелькали силуэты патрульных джипов американцев и черных, хищных «фордов» полиции. Город спал беспокойным сном раненого зверя, чутко вздрагивая, готовый в любой момент оскалить зубы и впиться в горло тому, кто осмелится нарушить его дрему. Саске шел впереди, хромая мучительно, словно каждое движение отзывалось эхом боли в раненой спине. Пуля, словно демон, по-прежнему терзала его плоть, крутясь внутри, жаждая вырваться наружу. За ним, словно тень, следовала Сакура, бережно прижимая к себе спящего мальчика. Ребенок, словно котенок, свернулся калачиком на её руках, уткнувшись лицом в ее шею, и его дыхание, ровное и теплое, казалось единственным проблеском жизни в этом мертвом царстве. Второй мальчик, маленький солдат, шел следом, цепко ухватившись за край ее плаща, ступая осторожно, стараясь не нарушить тишину. Рюкзак с динамитом мертвым грузом оттягивал плечо Саске, и шашки, словно кости в мешке, тихо постукивали друг о друга при каждом шаге, напоминая о предстоящей расплате. Пленка и досье Итачи, словно священная реликвия, покоились у Сакуры под плащом, прижатые к груди, в самом сердце. Они достигли старого, полуразрушенного здания радиостанции «Коноха FM», затерянного на окраине бывшего района вещания. Когда-то здесь гремела имперская пропаганда, голоса дикторов, полные фальшивого пафоса, звенели о величии и непобедимости. Теперь же здание стояло заброшенное, словно призрак прошлого: антенна на крыше, изувеченная бомбой еще в сорок пятом, зловеще кривилась к небу; окна первого этажа были грубо заколочены досками, а зияющие провалы на втором этаже издавали жалобный вой, словно тосковали по ушедшим временам. Но в подвале, словно искра надежды, горел свет — тусклый, желтый, пробивающийся сквозь щели в старой, покосившейся двери. Саске постучал три раза коротко, два длинных — старый, забытый код из детства. Дверь, словно повинуясь тайному заклинанию, почти сразу же отворилась с тихим, жалобным скрипом петель. Наруто. Светловолосый, с копной растрепанных волос, закутанный в потрёпанный плащ с поднятым воротником, словно скрывающийся от мира. Сигарета, словно приросшая к губам, дымилась в уголке рта, а глаза, воспаленные и красные, выдавали бессонные ночи, словно он не смыкал их уже целую вечность. Он окинул их тяжелым, изучающим взглядом: Саске, с револьвером, сжимающим его костлявую руку; Сакура, с ребенком, ищущим у нее защиты; маленький мальчик, испуганно прячущийся за ее спиной; рюкзак, наполненный смертью и отчаянием. Лицо его вытянулось в гримасе тревоги. — Ты с ума сошёл, Саске! — прошипел он, словно ядовитая змея, втаскивая их внутрь и захлопывая дверь за спиной. — Ты притащил динамит в город? С детьми? С ней? Ты хочешь, чтобы нас всех повесили на одной веревке?! Сакура, словно не замечая его ярости, прошла мимо, не удостоив его даже мимолетным взглядом. Она нашла старый, расшатанный стул и, опустившись на него, начала тихонько укачивать уснувшего мальчика. — Привет, Наруто, — произнесла она тихо, но в её голосе звучала спокойная уверенность. — Давно не виделись. Ты всё так же куришь эту дрянь. Наруто, словно опомнившись, запер дверь на три ржавые задвижки, потом резко повернулся к Саске и, словно разъяренный зверь, схватил его за ворот плаща. — Говори, что у тебя в голове! Орочимару — не просто якудза с деньгами! У него половина полиции Конохи в кармане! Американцы его крышуют, потому что он дает им сыворотку! Если ты тронешь лабораторию — тебя найдут и повесят на главной площади! А меня вместе с тобой! И ее! И этих детей! Саске, не грубо, но твердо, оттолкнул его руку, словно отбрасывая наваждение. — Я знаю, — ответил он холодно, словно лед. — Поэтому я здесь. У тебя есть доступ к эфиру. Нам нужно пять минут. Наруто отступил на шаг, словно пораженный громом. Он посмотрел на детей, на их невинные лица, полные страха и усталости. Мальчик Рин проснулся и смотрел на него огромными, полными немого упрека глазами. Второй ребенок, словно маленький зверёк, еще крепче прижался к Сакуре. — Это… твои? — спросил Наруто тихо, словно боясь услышать ответ. — Или ты украл их? — Теперь мои, — ответил Саске, в его голосе звучала стальная решимость. — И я не дам их в клетку. Наруто выдохнул густое облако дыма в затхлый потолок, потом злобно раздавил сигарету о грязную подошву ботинка. — Чёрт с тобой… Ты всегда был упрямым ублюдком. Ладно. Пять минут. Но если нас поймают — я скажу, что ты меня заставил под дулом револьвера! Сакура, словно призрак, встала, подошла к столу и положила пленку и досье Итачи рядом со старым, потрепанным передатчиком. — У нас доказательства, — сказала она, в голосе её звучала твёрдость, но внутри всё дрожало от страха. — Всё. Эксперименты над детьми. Сыворотка из крови Учиха. Голос Рин. Документы американцев. Все, что нужно, чтобы город взорвался и без нашего динамита. Наруто взял пленку, поднес ее к тусклому свету лампы. — Если я это пущу в эфир — меня убьют первым. Меня и всю мою редакцию. Саске, не говоря ни слова, положил револьвер на стол рядом с микрофоном, словно поставив последнюю точку в их разговоре. — Тогда я убью тебя первым, если ты этого не сделаешь. Наруто посмотрел на него долгим, пронзительным взглядом. Потом вдруг разразился коротким, нервным смехом, в котором не было ни капли радости. — Ты не изменился, даттебайо. Всё тот же холодный сукин сын. Ладно. Давай. Он решительно включил передатчик. Тусклые лампы загорелись зловещим красным светом. Старые катушки зажужжали, словно оживший механизм из прошлого. Микрофон, старый, с трещинами в корпусе, безмолвно стоял на столе, словно вынося смертный приговор. — Что говорить? — спросил Наруто, сглотнув горечь поражения. Сакура взяла микрофон. Голос ее был тверд и уверен, но внутри все дрожало от ужаса. — Граждане Конохи, — начала она, в ее голосе слышалась мольба. — Это не пропаганда. Это правда, которую от вас прятали годами. В подвале госпиталя «Цунадэ» доктор Орочимару проводит чудовищные эксперименты над детьми. Он ищет бессмертие в их крови. В крови клана Учиха. Вот голос одной из жертв — Рин Учиха. Она быстро вставила пленку в старый проектор, подключенный к передатчику. И в эфир, словно лезвие ножа, ворвался тихий, но четкий голос Рина. — День сорок седьмой… Орочимару ввёл сыворотку номер девять… Двое умерли ночью… Это путь в ад… Наруто, словно завороженный, смотрел на индикаторы. Стрелки приборов зашкаливали, словно стремясь вырваться за пределы возможного. — Весь город слышит, — прошептал он, словно находясь в трансе. — Даже американцы на базе. Даже Данзо в своём кабинете. Саске, словно не слушая его, кивнул в подтверждение. — Теперь они не смогут это замять. Даже если мы взорвём лабораторию. Наруто машинально выключил сигарету о подошву ботинка. — Ты правда собрался взрывать? — Да. — Один? — Мы. Наруто обреченно посмотрел на Сакуру, на детей. — Тогда я с вами. Сакура, не раздумывая ни секунды, покачала головой. — Нет. Ты останешься здесь. И будешь крутить эту запись снова и снова. Пока не приедут. Пока весь город не узнает правду. Наруто слабо улыбнулся — криво, устало. — Ты всегда была умнее нас обоих, Сакура-чан. Саске молча взял рюкзак, наполнив тишину зловещим клацаньем динамитных шашек. — Время. Они вышли в ночь, словно тени. Наруто, словно прикованный, остался у микрофона. — Удачи, ублюдки, — пробормотал он в закрытую дверь, словно заклинание. — И передайте Орочимару, что я ненавижу его с самого детства. С того дня, когда он забрал мою сестру. Они исчезли в густом, зловещем тумане. Четверо. С динамитом в руках. С правдой, которая уже гремела в эфире по всей Конохе, словно набат. И с городом, который только что проснулся от их голосов — и теперь уже никогда не заснет прежним сном. Лаборатория ждала, словно хищник, затаившийся в засаде. Как и смерть. Как и неминуемый конец.