Тени в Конохе

Город не спал — он бился в конвульсиях, словно зверь, истекающий кровью из смертельной раны. Голос Рин из радиоэфира Наруто, словно зловещий приговор, эхом отдавался в воздухе, гвоздями вбиваясь в память, требуя возмездия. По израненным улицам метались патрули. Американские джипы, утробно рыча моторами, извергали клубы дыма в густой туман. Полицейские «форды» визжали тормозами, ввинчиваясь в повороты. Сирены, воя на разные голоса, сплетались в оглушительную какофонию, от которой закладывало уши и сжималось сердце. Люди, словно тени, выглядывали из окон, перешептывались в темных подъездах. Некоторые, обуянные яростью и страхом, с оружием в руках и отчаянным криком на устах, уже бежали в центр. Туман, словно саван, медленно рассеивался, обнажая серое, угрюмое небо. Под ним Коноха выглядела особенно жалко: промокшая, испачканная грязью, готовая разлететься на куски от искры правды, от одного выстрела, от одного громкого слова. Саске, Сакура и двое мальчиков крадучись покинули подвал радиостанции через черный ход, оказавшись в зловонном переулке, пропитанном запахом мочи, тлеющего мусора и всепоглощающего страха. Наруто остался у микрофона, его последний отчаянный призыв, словно эхо битвы, всё ещё звенел в ушах: «Это правда, Коноха! Не верьте им! Слушайте до конца!» Он поклялся транслировать запись до последнего патрона, до последнего вздоха. И Саске знал: Наруто сдержит свое слово, даже если за ним придут с оружием наперевес. Теперь они бежали к реке. К госпиталю «Цунадэ». Динамит в рюкзаке Саске, словно второе, обреченное сердце, отсчитывал последние мгновения. Каждый удар отдавался в спине тихим, но неумолимым напоминанием: время уходит, секунды тают, как снег под дождем. Сакура несла старшего мальчика. Ребенок мирно спал, уткнувшись лицом в ее шею, его дыхание было единственным оазисом покоя в этом аду. Второй мальчик, цепляясь за край ее плаща, бежал рядом. В его огромных глазах отражался ужас, которого не должен видеть трехлетний ребенок: кровь, смерть, страх, живущий в глазах взрослых. Они избегали людных улиц, ныряя в темные переулки, перелезая через покосившиеся заборы, растворяясь в тенях. Однажды патруль прошел всего в десяти метрах от них. Солдаты, ощетинившиеся оружием, выкрикивали нервные фразы на английском и японском, сливавшиеся в угрожающее рычание: «Check that alley! They’re somewhere here!» Саске прижал Сакуру к холодной стене заброшенного склада, его горячее, сбившееся дыхание касалось ее волос. Они замерли в ожидании. Сердца стучали в унисон, оглушительно громко, казалось, патруль услышит. Мальчики замерли, словно маленькие каменные изваяния. Прошли. В другой раз им пришлось залечь в грязную канаву, когда над головой пронесся слепящий луч прожектора с проезжающего мимо джипа. Грязь, холодная вода, запах гнили. Сакура прижала детей к себе, Саске навис над ними, словно живой щит. Луч прожектора скользнул мимо. К госпиталю подобрались с тыла, через заброшенный вишневый сад, когда-то бывший гордостью района, местом свиданий и шумных фестивалей. Теперь изуродованные деревья стояли голые, их черные ветви напоминали обугленные кости, а корни выпирали из земли, словно скрюченные пальцы утопленников, отчаянно цеплявшихся за жизнь. На земле валялись старые, слипшиеся от влаги лепестки, цветом напоминающие запекшуюся кровь. В воздухе витал тошнотворный запах гнили, карболки и пороха, доносившийся из центра охваченного пламенем города. Люк в прачечной был распахнут настежь. Кто-то уже побывал здесь. Крышка валялась в стороне, ржавчина осыпалась на землю. Саске спустился первым, револьвер в руке, ствол направлен вверх, палец на спуске, готовый среагировать на любой шорох. Сакура с детьми последовала за ним, ее дыхание было прерывистым, глаза напряженно ощупывали темноту. Коридор подвала встретил их могильным холодом и всеобщим хаосом. Мигающие лампочки едва освещали пространство, словно электричество, обессиленное сыростью и, возможно, пулями, попавшими в провода, было на последнем издыхании. На стенах виднелись свежие следы крови, размазанные руками, отпечатки грязных ботинок, свидетельства ожесточенной борьбы: перевернутые каталки, разбитые шприцы, пустые ампулы из-под морфия, валявшиеся в мутных лужах. Тела охранников — трое прямо в коридоре. Горло перерезано, или пуля в лоб. Их остекленевшие глаза, казалось, все еще смотрели на своих убийц, требуя отмщения. — Они знают, — прошептал Саске, его голос охрип от бега и ярости. — Наруто сделал свое дело. — Город в панике. — Орочимару в ярости. — Он уже здесь. Сакура кивнула, ее глаза в полумраке горели, как угли. — Тогда нужно спешить, пока он не успел эвакуировать сыворотку или уничтожить доказательства. Они подошли к железной двери лаборатории. Замок был грубо взломан, виднелись следы лома, металл покорежен. Дверь была приоткрыта, из щели тянуло холодом, запахом формалина и чем-то металлическим, напоминающим запах крови. Саске толкнул дверь ногой, медленно, готовый к выстрелу, к крику, ко всему. За дверью разверзся ад, который они сами создали и который теперь пожирал все вокруг. Столы были перевернуты, приборы разбиты, осколки стекла хрустели под ногами, словно сломанные кости. Лампы, свисающие с потолка на проводах, безумно раскачивались, отбрасывая на стены причудливые тени, превращающиеся в змей или руки мертвецов. На полу, в лужах крови, смешанной с формалином, лежали тела еще пятерых охранников. Удушливый, сладко-ядовитый запах резал горло и вызывал головокружение. В центре зала стояли стеклянные колбы. Десять штук. Высокие, словно надгробья. Внутри — мутная зеленоватая жидкость, наполненная пузырьками, подсвеченная снизу тусклым светом. И дети. В каждой колбе — ребенок. От пяти до десяти лет. Подвешенные на трубках, словно марионетки без ниток. Глаза закрыты. Тела бледные, почти прозрачные, вены синие, как реки на географической карте. Толстые, прозрачные трубки входили в их вены, горло, живот. По ним медленно пульсировала жидкость, поддерживая жизнь на едва заметном уровне. Сакура застыла на пороге. Ребенок, которого она держала на руках, тихо заплакал, чувствуя исходящий от матери ужас. — Господи боже мой… — прошептала она, ее голос дрожал и сломался. — Они… они живы? Скажи, что живы… Саске подошел к ближайшей колбе. Стекло было холодным, запотевшим от его дыхания. Внутри находилась девочка, лет семи. Ее черные волосы обрамляли спокойное лицо, напоминающее лицо спящей куклы. Но ее губы были синими. Вены на руках отчетливо проступали под кожей. На груди виднелась свежая, кровоточащая татуировка — герб Учиха, веер. — Живы, — глухо произнес он, его голос звучал как из могилы, наполненный ненавистью и болью. — Пока. Он держит их в стазисе. Как батарейки. Он окинул взглядом зал. В углу находился пульт управления. Экраны разбиты, но один еще работал, мигая красным светом: «Сыворотка готова. 87% совместимость. Эвакуация рекомендована немедленно». Сакура опустила детей на пол, подальше от луж крови и формалина. — Закладывай заряд, — приказала она, ее голос был твердым, но руки, вытиравшие слезы, дрожали. — Я вытащу их. Всех. — Нет времени, — отрезал он, открывая рюкзак. — Десять минут — и все кончится. Взрывом. — Время есть! — закричала она, ее глаза вспыхнули яростью и отчаянием. — Двадцать минут — это целая вечность! Я не оставлю их здесь гореть заживо! Не как Рин! Не как всех нас! Саске начал быстро закладывать шашки динамита, одну за другой, под столы, под колбы, под пульт. Его пальцы не дрожали, но внутри все кипело от ярости. Каждая шашка — словно приговор, вынесенный Орочимару. Месть за Итачи. За Рин. За детей, которых он никогда не знал. Сакура открыла первую колбу. Клапан зашипел, словно змея. Жидкость хлынула на пол, густая, вонючая, пузырящаяся, обрызгала ее ботинки. Девочка безвольно упала, словно тряпичная кукла. Сакура подхватила ее, завернула в свой плащ, прижала к груди и прошептала: — Дыши, малышка… дыши… пожалуйста… не умирай… не сейчас… Девочка кашлянула, слабо, но кашлянула. Открыла глаза — черные, огромные, полные ужаса. Они вытаскивали детей одного за другим. Десять колб. Десять детей. Все живы. Едва, но живы. И на груди каждого — свежая, кровоточащая метка Учиха, словно клеймо. Саске заложил последнюю шашку. Установил таймер. Красные цифры загорелись: 20:00. — Осталось пятнадцать, — сообщил он ровным голосом, хотя внутри него всё кричало. — Берём, кого сможем. Сакура взглянула на двенадцать детей, слабых, бледных, едва стоявших на ногах, кашляющих от формалина. — Мы не унесем всех, — прошептала она, слезы текли по щекам, смешиваясь с грязью. — Они не выдержат побега. — Унесем шестерых, — ответил он. — Остальных — оставим с открытыми колбами. У них будет шанс выжить после взрыва. Они взяли самых слабых, шестерых. Остальные остались сидеть на полу, прижавшись друг к другу, глядя на них огромными, полными ужаса глазами. Выход. Коридор. И тут — голос. Холодный. Мягкий. Как лезвие по шёлку. — Уходите? Так рано, мои дорогие? Орочимару. Стоял в дверях. Чёрный костюм в крови, своей и чужой. Белая рубашка разорвана на груди. Улыбка, словно жуткий разрез от уха до уха. Жёлтые глаза в полумраке казались змеиными, готовыми к броску. — Вы разрушили мою работу, — проговорил он ласково, но его голос резал, как скальпель по живому. — Но сыворотка готова. Я успею уйти. Я всегда успеваю. А вы… вы останетесь здесь. Навсегда. В огне. Как и положено предателям. Саске поднял револьвер. — Нет. Выстрел. Пуля в грудь, прямо в сердце. Орочимару даже не дрогнул. Лишь шире растянул улыбку. Шагнул вперёд. Кровь заливала его рубашку. — Бронежилет, Саске-кун. Ты забыл? Я готовился к тебе. Я знал, что ты придёшь. Он бросился вперёд. Быстро. Неестественно. Саске выстрелил снова, в голову. Орочимару увернулся. Голова дёрнулась в сторону, пуля прошла мимо, врезалась в стену. Сакура крикнула детям: — В угол! Прячьтесь за столами! Не высовывайтесь! Она схватила скальпель с ближайшего стола, длинный, хирургический, блестящий. Бросилась на Орочимару сзади. Полоснула его по шее, глубоко, до кости. Чёрная, густая, словно машинное масло кровь хлынула наружу. Он развернулся молниеносно. Схватил её за горло одной рукой. Поднял над полом. Ноги Сакуры беспомощно болтались в воздухе. — Ты предала меня в последний раз, моя дорогая, — прошипел он, его глаза горели. — Я дал тебе всё. А ты выбрала его. Сакура задыхалась, лицо её приобрело мертвенный оттенок, а ногти скребли по его руке, ища спасения. Саске рванулся вперёд. Выстрел врезался в руку Орочимару, кость отвратительно хрустнула. Орочимару отпустил её, и Сакура рухнула на пол, захлёбываясь воздухом, словно рыба, выброшенная на берег. Саске прыгнул, словно хищник. Взмах катаны, выхваченной из-под плаща, — смертоносный росчерк по руке. Лезвие пронзило плоть с влажным хрустом. Рука отлетела в сторону, и фонтан крови хлынул из обрубка. Орочимару взревел — не столько от боли, сколько от ярости, его голос раскатился по залу зловещим эхом, словно крик демона из преисподней. — Ты не понимаешь! — Я подарю миру вечность! — Я дарую бессмертие! — А ты… ты разрушаешь всё! Он бросился в атаку снова, уже одной рукой, словно зверь, загнанный в угол, в последней отчаянной попытке. Саске увернулся едва успев. Удар ногой в грудь — и Орочимару отлетел к колбе с мутной жидкостью. Стекло покрылось сетью трещин, содержимое начало вытекать на пол. Сакура, шатаясь, поднялась, в её руке блеснул скальпель — новый, взятый с ближайшего стола. И она снова кинулась вперёд. В горло. Орочимару перехватил лезвие рукой, алая кровь заструилась по его пальцам. Вырвал скальпель. И обрушил рукоять на лицо Сакуры — с силой, в висок. Сакура отлетела, ударилась о край стола, её голова бессильно мотнулась. Саске выстрелил — в колено. Попал точно — кость превратилась в крошево. Орочимару упал на одно колено, но продолжал ползти вперёд, его глаза горели безумным огнём. — Вы… не уйдёте… Движением, отработанным до автоматизма, он нажал кнопку на поясе — тщательно замаскированную. Двери с грохотом захлопнулись, отрезая путь к спасению — тяжёлые плиты стали. Замки с лязгом защёлкнулись. Из вентиляционных отверстий повалил газ — белый, с приторно-сладким запахом, удушающий. — Сон… — прошипел Орочимару, злобная улыбка исказила его лицо. — Вы уснёте… — И проснётесь… в колбах. — Навсегда… Таймер отсчитывал секунды в голове Саске: десять мучительных минут. Газ с каждой секундой становился всё плотнее — резал глаза, вызывал головокружение. Сакура, закашливаясь, из последних сил ползла к нему. Саске выстрелил в пульт управления дверьми — сноп искр, короткое замыкание. Замки дрогнули и с лязгом открылись. Газ окутывал всё плотнее, но дверь поддалась. — Бежим! — прохрипел он. Они подхватили детей — шестерых измученных пленников. И побежали по коридору, прочь от неминуемой гибели. Газ наступал на пятки — белый, словно сама смерть. Таймер продолжал безжалостно отсчитывать: семь минут. Шесть. Пять. Кашель разрывал лёгкие. Головокружение с каждой секундой усиливалось. Наконец, они вырвались на улицу — глоток свежего воздуха ударил в лицо, как пощёчина, возвращая к жизни. Бежали к реке, не оглядываясь. Дети плакали и кашляли, пытаясь отдышаться. Взрыв. Оглушительный грохот — подобный раскатам небесного грома. Земля содрогнулась под ногами. Госпиталь рухнул внутрь себя, словно провалился в бездну — медленно, с чудовищным рёвом, вздымая в небо клубы пыли и огня. Столб пламени взметнулся ввысь — оранжевый, ненасытный, пожирающий всё на своём пути. Дым, чёрный и густой, поднялся к самому небу, словно скорбный саван. Крик — один, затяжной, полный отчаяния, донёсся из подвала — от тех, кто не смог спастись. Они не остановились. Бежали дальше, не замедляя шага. К пирсу, где их ждал корабль. К утру, которое несло надежду на спасение. К жизни, которую они вырвали зубами у смерти. Кровь на вишнёвых лепестках осталась позади — в пепле и пламени, в руинах некогда величественного здания. Впереди — лишь бескрайнее море. И будущее, которое они заслужили, заплатив за него кровью и правдой.