Ты и есть ответ

Она пошевелилась. Сначала едва заметно – дрогнуло плечо, потом нога. Дыхание стало частым, сбивчивым. Лоб сморщился, ладонь прижалась к животу. Выдох вышел коротким, сдавленным, почти стоном. — Элли? Она качнула головой, застыла. Глаза распахнулись – в них скользнул испуг, мутный, быстрый, и её сразу повело вперёд. Перехватил за плечи, развернул в сторону земли. Её вырвало. Машинально отвёл от лица волосы, ладонь положил на спину. — Сейчас станет легче. Она откашлялась, наклонилась ниже и обмякла, будто из-под ног вышибли землю. Подхватил под локоть, удержал. Трясло её сильно, как при лихорадке. Джоэл выждал пару секунд, убедился, что новый приступ не накатит, и медленно развернул к себе, чтобы она могла упереться в него. Достал из рюкзака флягу, отвернул крышку и протянул Элли. — Пей маленькими глотками. Она припала к горлышку так жадно, что пришлось накрыть её пальцы ладонью, замедлить. Сделав ещё глоток, выдохнула. Лоб в мелких каплях пота, волосы прилипли к бледной щеке, на которой чётче, чем обычно, проступили пятнышки веснушек. — Блядь… Прикрыла глаза, откинулась назад, на его плечо. Стёр влажную прядь с её лица. Взгляд задержался на сухих губах. — Как сейчас? — Как будто лонгхорн боднул. Коротко усмехнулся. Когда-то сам сказал эту старую техасскую фразу после трёпки в Питтсбурге, и ей понравилось, подхватила. Тогда пришлось объяснять, что значит поговорка, а вот сейчас она, кажется, по-настоящему её поняла. Вдохнула глубоко, ровно, потёрла пальцами виски, открыла глаза и огляделась. — Где мы? — В лесу. — Это я поняла, Джоэл. Какого чёрта мы не в общине? Элли отодвинулась, смотрела снизу, из-под опущенных бровей. — Что ты помнишь? Она, сбиваясь, рассказала о площади, отваре, о том, как всё начало плыть. Потом замолчала, глаза стали круглыми, взгляд ушёл в одну точку. Взял её ладонь, погладил пальцы. Ждал, когда продолжит. — Там был кто-то… что-то. А потом все эти голоса… — Такое бывает, ты была под дрянью. Слушай. Этот Тано – какой-то там хренов учёный, я был в его лаборатории, видел записи, журналы. Пришёл на площадь вовремя. Он опоил тебя и собирался… Элли резко вскочила. Обхватила предплечье рукой, вторая сжалась в кулак. Его личное минное поле. И он в самом центре. — И ты что, просто забрал меня? А они просто так отпустили?! Неужели ты… Она прижала тыльную сторону ладони ко рту, не желая говорить вслух то, что думала. Только бы не подорваться. Медленно поднялся. Начал было рассказывать, но Элли не слушала. Прошла из стороны в сторону, затем резко остановилась и закусила ноготь. — Скажи правду. Он замолчал на полуслове. — Деревня… люди… ты хоть кого-то оставил в живых?! — Да, чёрт их раздери, живы они! Живы. Облегчённо выдохнула. Подняла на него глаза, в уголках блеснули слёзы. Шагнул вперёд, зная, что не надо, но всё равно сделал это. Она покачала головой. — Не стоило тебе вмешиваться. Челюсть свело. Он почти подошёл вплотную. Почти обнял. Сдержался. — Детка. Тано собирался тебя убить. — Я знаю, Джоэл. Знаю! Замер тут же. Осознание ударило острым булыжником по голове. Звуков не осталось, только гул, как после взрыва. Взгляд скользил по лицу Элли, искал признаки лжи. Их не было, она и правда знала. Сознательно пошла. Готовилась. Хотела? Его качнуло. Упёрся ладонью в дерево, пальцы сжались так, что побелела кожа под ногтями. — Почему? — А как думаешь? Ты украл для меня эти годы, и ты это знаешь… Беззвучно втянул носом воздух, нахмурил брови. Губы сошлись в узкую линию. Не хотел слышать продолжение. — …Знаешь, что я должна была умереть ещё тогда. — Нет. — Да! Тано… он был со мной честен. И я была готова. Наверное. Не знаю, собиралась решить после этой инициации. А ты опять… — Так уж честен? Уверена? Полез в рюкзак, достал дневник и вложил ей в руки. — Читай. Она опустилась на сырой от росы пень, положила блокнот на колени. Не открыла сразу, рассеянно смотрела на обложку. Почувствовал, как дёрнулось сердце, но сказал себе: «Дай ей место. Потом». Отошёл на пригорок, сел, скрестив ноги, отвернулся в другую сторону. Там небольшое болото – застывшая мутная гладь в зарослях пустырника. Возле берега сорока рылась в вязкой грязи, вытаскивая клювом мокрую листву. Вода встряхнулась, когда на камень выпрыгнула мелкая лягушка. И сорока схватила её почти в тот же миг, быстрым движением, хлопнула клювом дважды, будто только этого и ждала. Вода вновь стала гладкой. Выдохнул сквозь зубы, разворачиваясь к Элли. Читает. Глаза на мокром месте, но слёз нет. Пальцы сжались в кулак – сухожилие, когда-то перебитое в драке, болезненно натянулось. Старик, чьи шрамы ноют на погоду. Истукан без чувств, который и двух слов связать не может, когда нужно. И вечно ранит, когда пытается защитить. Таким она его и видит, таким он и был. Вчера Элли спросила, что он может ей дать. Правды он тогда ей не сказал. Но сам знал ответ с того момента, как взял лошадь Томми, а Элли, ещё чуть сердитая, но довольная, села позади, и они отправились в Колорадо. Многое изменилось с тех пор и в ней, и в нём. И между ними. Но этот ответ остался прежним. «Всё, что тебе нужно. Всё, что у меня есть». Когда вернулся, Элли всё ещё сидела на том же пне, в той же позе, с тем же взглядом, устремлённым в землю, будто пыталась разглядеть ответ, которого не было. Сел напротив, но не коснулся – не позволил себе. Любое движение могло стать последним, и он слишком хорошо это понимал. Хотелось просто поднять её на руки и унести. Куда угодно. Домой, на старый диван, укрыть пледом, напоить мятным чаем, который так любит. Но теперь он не мог. Не после того, что увидел, не после той цены, которую она была готова заплатить за смысл, отобранный им. Он, точно крот слепой, думал, что за год ей полегчало. А она всё это время медленно шла ко дну, и корень этой боли был он. Элли заговорила тихо, почти безжизненно: — Я думала, что хотя бы Тано говорил мне правду. Поверила, что получила шанс что-то изменить. Стать жертвой, избранной – неважно. Пусть просто надеждой для горстки людей. А теперь… снова не знаю, что делать. — Мы шли в госпиталь. — Да, но… Там, скорее всего, ничего нет. Она медленно подняла глаза. — Может… Мне стоит просто вернуться в общину. И будь что будет. Он застыл. Пальцы врезались в колено, дыхание сорвалось – почти удар под дых. Отвернулся, чтобы Элли не увидела страх. Тот самый, старый, въевшийся в подкорку. Сделал вдох, второй, третий. И только после этого смог говорить: — Хочешь, пойдём в больницу. Найдём всё, что сможем. Про твою маму, про тебя. Хочешь в Джексон – сразу пойдём туда. Продолжим жить, как раньше. А если решишь остаться… вернёмся в общину. Вместе. Только знай: я тебя и пальцем тронуть не позволю. Им сначала придётся меня убить. Но куда бы ты ни пошла, я буду рядом. До последнего вздоха. Вот что я могу тебе дать. Услышал свой голос со стороны – хриплый, надорванный, и стал ждать. Сердце билось в горле, и каждая секунда была как трещина во льду: шаг, и можно провалиться. Элли встала. Он тоже. Медленно шагнула вперёд и опустила лоб ему на грудь. От неожиданности резко выдохнул. Несмело положил ладонь ей на поясницу, притянул ближе, их тела соприкоснулись. Она обвила его руками, вцепилась в рубашку. Повернула голову и прижалась щекой туда, где отчаянно билось сердце. Обнял её крепче. Всё ещё боялся выпустить. Потерять. — Мы идём в госпиталь. Вместе. Сказала просто, но он почувствовал, как с плеч свалился камень. Положил ладонь ей на голову, тихо провёл по затылку. Уткнулся носом в волосы, что всё ещё пахли дымом, ветром. Ею. Грудь сжало странное, тяжёлое чувство. Он с трудом сглотнул. Это не было ни тем, что знал раньше, ни тем, что умел. Не влюблённость. Не страсть. Не та любовь, что была к Саре или Томми. К Элли он чувствовал что-то другое: Будто давняя, мёртвая пустота под рёбрами наконец заполнилась. Не чем-то взятым взаймы. Не заглушающим старую боль. А точным, нужным, естественным. Той частью, которую даже не знал, что потерял.

***

Она сидела, зажав в пальцах небольшой пожелтевший от времени конверт. Ветер трепал бумагу, пробирался под ворот футболки. Нервно затрясла ногой и сама её же остановила, положив на колено ладонь. Всё гипнотизировала взглядом выцветшие чернила – всего два слова, но самые важные на свете: «для Элли». Вот она. Точка, к которой шла весь год. Та самая, от которой едва не отказалась. Место, где её прошлое и будущее наконец встречались лоб в лоб, не зная, кто кому уступит дорогу. К госпиталю они шли без малого неделю. Держались подальше от больших дорог, шли напрямик, по узким лесным тропам, продирались через заросли папоротника, ножами прорезая себе путь. Шли мимо бесконечных сосен и высоких тополей, а когда видели шелковицу, сплошь усеянную гроздьями белых ягод, набирали их в подол футболки, как в чашку, сколько могли. Маленькое облегчение среди утомительных переходов. Просыпались с рассветом и останавливались затемно, когда икры уже гудели, точно набитые щебнем. Всё это время мысли упорно возвращались к общине. К площади. К Тано. К его дневнику. И вроде всё там было понятно. Чёрным по белому. Но всё равно казалось – что-то ускользает. Что-то спрятанное между строк. Потому каждое слово прочла столько раз, чтобы выжечь на сетчатке буквы, запомнить их навсегда. Потом возвращаться к ним мысленно. Может быть, однажды понять. Могла бы забрать с собой, но оставила блокнот на том же пне, где и читала. Не потому, что хотела избавиться, нет. Просто потому, что чужая жизнь должна вернуться к своему владельцу. Пыталась злиться – поводов хватало. Например, за подстроенный ритуал со Сталкером. За то, что из-за Тано валялась в отключке дважды. За то, что заставил поверить в собственную значимость… и в собственную смерть. Каждый раз от этих воспоминаний к горлу подступал такой тошнотворный ком, что хотелось вернуться и врезать этому лицемеру, и себе заодно, за доверчивость. Вот только всякий раз вспоминались его глаза. Спокойные, внимательные, очень живые. То, как он смотрел на неё и что она чувствовала рядом с ним. То, как он говорил об отце, о своей вине… От этого злость ломалась, расползалась трещинами, превращалась в какую-то мутную усталость. Очень сложно ненавидеть того, чья боль тебе слишком хорошо знакома. Многое не давало покоя – хижина Селин, запахи, полумрак; неподвижный Сталкер, этот слишком осмысленный взгляд. Всё слипалось, наслаивалось, не желая складываться в одно целое. Но главное – если всё было подстроено, почему Тано отпустил их? Ведь сам писал: «Я не отступлю». Но именно так и сделал. Он не стал вмешиваться, не захотел... не мог? Решилась однажды обсудить это с Джоэлом, но тот, конечно, лишь отмахнулся, сказал, что всё это религиозные бредни и не о чем тут думать. Он всегда делил мир на плохих и хороших. Никаких полутонов. Коснулась уголка конверта, приподняла – и тут же закрыла обратно. От волнения свело живот, и во рту появился мерзкий привкус желчи. — Чёрт… Украдкой подняла глаза. Джоэл… С тех пор, как очнулась у него на руках, что-то в нём неуловимо изменилось. Во взгляде, в голосе… в прикосновениях. На третий день пути они свернули не туда и вышли к болоту. Предложила идти напрямик. Так было опаснее, зато быстрее. Джоэл задумался ненадолго, и она уже приготовилась спорить, как он – подумать только! – ответил: «Как скажешь». Без раздражения или привычной вины во взгляде. В тот момент впервые ощутила себя равной. Той, кто может идти с ним рядом, а не позади. И это оказалось непривычно, но пугающе правильно. А потом пришла ночь, когда ей приснился первый кошмар. Образов в нём не было – лишь тьма и звуки. Уже знакомые голоса, шепчущие, скребущие изнутри её собственный череп. Очнулась резко, вся в холодном поту, как после снов, в которых всё понимаешь, но не можешь пошевелиться. Джоэл не задавал вопросов. Просто прижал её к себе. На другой стоянке сама легла к нему ближе, спиной к груди. Страшно было, что отстранится. Но он обнял, зарылся носом в волосы над ухом – и она уснула. Так было и следующей ночью. И после. Ни о видении на площади, ни о кошмаре Джоэлу не рассказала. Дважды начинала, но замолкала тут же. Он потащил бы к врачу, а у неё не было ни слов, ни объяснений. Вытерла о джинсы вспотевшую ладонь и снова приподняла уголок конверта, провела пальцем по шероховатой бумаге. Тёплой, плотной. Как в её альбоме для рисования. Они перерыли почти весь госпиталь. Каждый угол, каждый шкаф, каждый пыльный ящик. Два дня искали. И когда уже подумала, что ничего не выйдет, всё-таки нашли. В жилом блоке, под кроватью. В сумке Марлин. И среди вещей был этот конверт, спрятанный в обложке для паспорта. Тёплый ветер подхватил волосы, коснулся щёк. Элли прикрыла глаза. Подумать только. Год назад сидела на этом же месте, с диктофоном, не зная, как жить дальше. Здесь всё началось. Здесь должно закончиться. Обязано. Ведь боль не может длиться вечно? Пальцы, непослушные, дрожащие, вытащили лист. Он был сложен пополам, но там, с изнанки, уже виднелись очертания букв. Подняла глаза на Джоэла. Кивнул едва заметно, губы дрогнули в улыбке. Выдохнула и развернула.

«Моя малышка Элли,

Я попросила Марлин передать тебе это письмо, и если ты его читаешь, значит… значит жизнь оказалась ко мне добрее, чем я думала.

Пишу, а руки дрожат. Держу тебя, такую маленькую, тёплую, живую. Глажу мягкие, рыжие волосы, такие же, как мои, и думаю, что в мире нет ничего прекраснее твоего личика.

Всегда казалось, что страшно умирать. Но намного страшнее, оказалось, оставлять тебя одну.

Мне так хочется быть рядом, когда ты впервые улыбнёшься. Когда сделаешь первые шаги. Когда влюбишься так сильно, что сама испугаешься этого чувства.

Но времени у меня мало, Элли. Очень мало.

Запомни главное. Ты не ошибка, не бремя и не долг. Твоё имя значит «свет», и я дала его тебе не случайно. Ты стала моим светом, моим смыслом, моей радостью.

Жизнь будет тяжёлой, и я бы всё отдала, чтобы разделить с тобой трудности… Но я не могу.

Поэтому будь сильной, моя девочка. Иди вперёд. Даже если больно. Даже если страшно. Даже если кажется, что сил совсем нет.

Держись за тех, кто дорог. Но если рядом никого не будет – держись за себя. Ты крепче, чем кажешься.

Вот даже сейчас. Так вцепилась в мой палец, что я сразу поняла – ты выстоишь. Тебя не сломить.

И ещё…

Я люблю тебя. Люблю так, как думала, любить невозможно. Каждой клеточкой, всей душой.

Хочу, чтобы эти слова остались с тобой, пусть даже поблёкшими чернилами на бумаге.

Ошибайся, учись, люби – это и значит жить.

А пока ты жива – ещё ничего не кончено.»

С любовью,

Мама.

Элли дочитала до последней строки и ещё долго сидела неподвижно, не в силах даже моргнуть. Телом она была здесь, а сознание осталось там, в первом моменте жизни, на руках у рыжеволосой женщины, в её тепле. Порыв ветра тронул край листа, она автоматически поймала бумагу пальцами, крепче, чем хотела. Хрустнул тонкий сгиб, тут же разгладила его, аккуратно сложила и спрятала в свой блокнот, подальше от ветра. Луч уходящего солнца, зацепившись за верхушки тонких осин, ударил в тёмные больничные окна, окрашивая золотом всё вокруг. И в этой ослепительной светлости особенно громко звучали слова. «Пока ты жива – ничего не кончено». С души будто пласт льда сошёл, и стылая, скованная им ранее вода, вновь понеслась по венам кровью, смывая боль, одиночество и вину. Элли закрыла глаза. Попыталась вдохнуть, но воздух стал вдруг гуще сиропа, и она лишь всхлипнула, коротко и рвано. Слеза скатилась из-под плотно сомкнутых век. В этом письме, в словах мамы, её мамы, было столько нежности, так много любви… безусловной и невыносимо настоящей. Плечи налились свинцом и опустились под собственным весом. А затем слёзы, что сидели внутри неё так долго, хлынули по щекам горячим градом, грудь сдавило железными тисками, и она прижала к ней ладонь, стараясь унять дрожь. Джоэл опустился перед ней на колени, молча, как всегда. Но этого оказалось достаточно. Тотчас бросилась в его объятия, и они сидели на траве, пока она рыдала, уткнувшись в его плечо, заливая слезами рубашку, комкая ткань, и он лишь прижимал её к себе, гладил по голове, и сердце его билось неровно и гулко – ему было больно не меньше, чем ей. Не знала, сколько времени прошло, прежде чем выплакала всё до капли, но, когда подняла лицо, солнце уже зашло за горизонт, оставив мир в прозрачной, почти невесомой желтизне. Наконец, найдя в себе силы, проговорила срывающимся, хриплым шёпотом то, что теперь плотно сидело в голове. — Моя жизнь не была ошибкой... Меня любили, Джоэл. Потому что я – это я. Он чуть отстранился, взял её лицо ладонями, посмотрел прямо и сказал безоговорочно твёрдо: — Конечно, солнышко. Тебя любили. И тебя любят. Простые слова, звучавшие как факт. Но смысл, словно пелену в её сознании прорезал. Брови удивлённо приподнялись от неожиданной догадки: неужели он имел в виду?.. В его глазах, иззелена-карих, усталых и внимательных, лишённых и тени сомнения, она нашла ответ. Подняла руку, коснулась его подбородка, и Джоэл едва заметно вздрогнул. Пальцы поднялись выше, очертили линию скулы, задержались на морщинке у глаза. Тогда, в Бостоне, впервые увидев Джоэла, она тут же окрестила его «хмурая каменная глыба». Вот только он оказался не просто глыбой – а её стеной. От самой себя, от того дерьма, в которое она регулярно попадала. Тихим, незыблемым защитником, с которым у неё оказались на двоих одни и те же шрамы. Одинаковая боль в душе. Тем, с кем даже слов не надо, чтобы друг друга понимать. Тем, кому не нужно объяснений. Он стал тем, кто не ушёл. Кто остаётся. Кто обещает быть до последнего вздоха. Как могла не замечать этого раньше? Ему было достаточно, что она просто есть. И ей теперь было этого достаточно тоже. Подняла вторую руку, провела по виску, по волосам. Джоэл прикрыл глаза и тяжело выдохнул. — Боже, Элли… Я правда стараюсь, но когда ты так… У неё сердце удар пропустило от этих слов. Хотелось сказать, насколько он для неё важен. Как устала ждать и что, чёрт возьми, ей надоело бояться. Что просто НЕ МОЖЕТ больше не целовать, не прикасаться к коже, не ощущать колкость бороды на своей щеке. Но слова застряли. Осталась только нежность: огромная, бездонная. Она почти тонула в ней, ещё секунда – уйдёт в этот омут с головой. И ей до безумия этого хотелось. Элли наклонилась и легко, почти невесомо, коснулась его губ своими. Едва ощутив вкус, тут же отпрянула, распахнула глаза. Джоэл сидел неподвижно, скользил взглядом по лицу, словно ища там… Сожаление? Неприязнь? Спросил её ровно через девять ударов сердца: — Ты правда этого хочешь? Поняла сразу: имеет в виду себя. Всего себя. Такого раненого, взрослого, скупого. — Да. — сказала, едва не задохнувшись этим словом, и повторила, тихо, быстро, почти дрожа, — Да, да... И поцеловала его небритую щёку, затем другую, укусила за подбородок, и он наконец улыбнулся в ответ, так искренне и открыто, что стал сразу лет на десять моложе. А потом она прильнула к его губам снова – пробуя, исследуя, наслаждаясь, стараясь запомнить, впитать в себя этот момент. И Джоэл ответил ей. Мягким касанием языка, горячим дыханием на коже, руками, сомкнувшимися на талии. Неуверенно, словно он всё ещё не до конца верил, что имеет право. Они не торопились. Просто позволили времени остановиться, и поцелуй их, медленный и глубокий, дарил надежду, исцелял. Когда отстранились, какое-то время просто смотрели друг на друга. Недоверчиво. Счастливо. Рассмеялась нервно, прикоснулась к губам, чувствуя их покалывание, и, кажется, покраснела до самых кончиков волос. Джоэл усмехнулся тоже, смущённо потирая лоб, но в его глазах не осталось ни напряжения, ни сомнений – только принятие, тепло и новая, тихая уверенность. — Теперь всё будет иначе, да? — знала и так, но хотела услышать. — Уже иначе. — ответил Джоэл, прислоняясь лбом к её виску, оставляя мимолётный поцелуй на скуле.

***

В Джексон отправились на рассвете. Элли закинула рюкзак на плечо и оглянулась на госпиталь. Он возвышался над деревьями слепой громадой: облупившаяся белая плитка, растрескавшийся бетон, глухие прямоугольники окон, которые блестели только там, где остались стёкла. Место, где она потеряла причину жить. И место, где впервые поняла: причина должна быть её собственной. Когда вышли на тропу, подняла капюшон – утро выдалось прохладным. Вдруг поймала себя на мысли, что дышится ей наконец-то легче. И хоть она не знала, куда, в конце концов, приведёт её дорога, впервые за долгое время она хотела по ней идти. В голове вспыхивали тихие, робкие желания. Дорисовать ту самую картину, что стоит на мольберте уже год. Наконец выучить до конца мелодию, которую Джоэл впервые сыграл для неё на гитаре. Пробовать новое. Ошибаться. Учиться. И любить – так, как только может. Это и было обещание. Себе и женщине, которая подарила ей жизнь. И чёрт возьми… она действительно собиралась его сдержать. Ветер смахнул с дороги стайку листьев и пуще прежнего погнал по небу пухлые, белые облака. Элли вздрогнула, растёрла плечи руками и улыбнулась. Холод, что был снаружи, совсем её не волновал. Даже не задумавшись, взяла за руку Джоэла, пальцы переплелись. — Я такая голодная. А ты? — Есть немного, — усмехнулся он. — Я вот подумала... Может, шарлотку приготовить, как вернёмся? Не против? Джоэл посмотрел на неё быстро и, крепче сжав ладонь, ответил: — Нет, малышка. Я только за.