Гроза и штиль

Вернувшись на свежий воздух, провожу ладонями по лицу. Пальцы пахнут табаком, химией, кровью раненого бойца, резиной от рукояти дрели и едва не замученным лазутчиком. Ну и день... К насилию я привыкший – помимо заказов, в бандах частенько могли выбивать дурь из конкурентов и провинившихся братков. Каждый гуль знает что такое боль. Мы обручаемся с ней в момент прорезания кагуне и ждём её жестоких ласк в бою с собратьями. Боль научила меня быть сильнее, умнее, осторожнее. Но ко встрече с ней в "Кокурии" я оказался не готов... Её было слишком много. А если бы не выдержал? Сломался, как другие узники?.. Что-то изменилось после флешбэка, я чувствую. До тошноты противно было находиться рядом с тем стулом. И ощущать себя как Токаге... Гули не убивали его родных. Он не мечтал отомстить мне. Просто кайфовал от криков, слёз и выражения лица. Какой смысл в этой боли, что сводит с ума и ничему не учит? И чему меня должно научить её эхо?.. 419 - Я прошу прощения за свою импульсивность, босс, - прерывает Шосей мои напряжённые мысли, подойдя ближе. – Такого больше не повторится. Хочется сказать: "Уж постарайся." Но на волю просится знакомый интерес: - Ты, значит, потерял невесту? Он молча кивает, сам потерявшись вечно хмурым взглядом в незаживающей ране. - Знаешь что они сказали о ней, брат Джейсон? – затем мрачно делится он. - "Двух шавок одним выстрелом." Но это было до того, как я вырвал им языки, освежевал и пригвоздил к логотипу "CCG" у входа в филиал. Я ведь люблю дальний бой... Так вот почему "голубки" так зашевелились на районе? Пиздатый стиль у мужика, должен признать. Хотя и не похоже, что ему от этого полегчало. Как, впрочем, не легчает никому из нас. Пока что. Я наконец могу пойти вымыться и сменить грязный костюм. После, как бы ни хотелось избегать Махоми, придётся пообщаться по делу. Выглянув в окно своей комнаты, вижу их с Исой во внешнем дворе. Учёная поправляет подопечной бантик на волосах. Спустившись, также вижу спины Уканы и Наки за окном первого этажа – сидят на веранде. Довольно близко, касаясь плечами. - Это были всего лишь глюки, искорка, - утешает контрабандистка. - Больше не расстроят. Кстати, меня как-то друзья-гули накурили – так трипануло, что с тех пор в сторону шмали не смотрю. Да и любой наркоты. - ...Ты дружила с гулями? - Ага. По Америке колесили как хиппи. Потом по Китаю и Австралии. Всегда прикрывали друг друга, как маленькая банда. Ты не смотри что я человек – с вашим братом общаюсь и веду дела очень давно. А с друзьями до сих пор встречаемся раз в год – осели все в Австралии, семьями обросли. Говорят, гулю там безопасней, чем здесь. Это удивляет и Наки, и меня – случайного слушателя. Я не встречал "стай", которым человек был бы другом. Максимум – партнёром по темкам. 412 И столь же необычно смотреть на Ису и Махоми. Я иду к ним по тропинке мимо старых, шелестящих листвой деревьев и обе кажутся абсолютно умиротворёнными, улыбки – солнечными. На секунду даже вспоминаю себя с матерью... Как такое может быть между гулем и человеком? - А я научилась шить! – гордо щебечет дитё. – Ориэ показала. - Ты у меня такая талантливая, - улыбка Махоми не тает, светит и в мою сторону, когда приближаюсь. – Кажется, скоро ещё будешь уметь драться. - Не хочу делать другим бо-бо, - упирается та, обнимая плюшевую игрушку. Она вся – игривость, невинность, доброта. Черты человечьих детей. Но Иса – гуль в их испорченном мире. И часть "Белых Костюмов". - Зато потом тебе никто не сделает, - не поддаюсь я на капризы. – Бандитка ты теперь. - Я певица! Замечаю пацанов, мастерящих что-то на дереве. Что-то из деревяшки и остатков железной цепи. Они подзывают к себе дитё. Мы, мол, тебе качель сделали, только Наки не показывай! Ох, детский сад. - Ей не хватало гульей "стаи", - говорит мне учёная, провожая взглядом побежавшую к качели мелюзгу. – Я бы не смогла учить её защищать себя... Окружающие нас звуки будто затихают, оставляя для меня лишь её голос. Маяк, прорезавший кошмары прошлого. Не могу долго находиться с ней наедине. Опасно. Ослабляет меня... Я вечно хожу по кругу, Махоми. Теперь и к тебе возвращаюсь. 405 - У тебя есть всё что нужно? – перехожу я к делу. - В лаборатории. - Даже более того, - мягко отвечает она. – Со всей аппаратурой и помощниками из "Рэн-Госэй" разработки пойдут быстрее. Я киваю. Хорошо. Не смотреть на неё. Не думать о тех снах. Свалить как можно быстрей... - Ямори, постой, - задерживает она меня. Небо заглядывает в глаза. – Мне показалось, я чем-то обидела тебя недавно. Поговори со мной... Внутри – противоречивый чёрно-белый хаос. Быть рядом с ней – томление, притяжение, в то же время, невыносимая мука. Но вида не подаю. Даже сам толком не смог бы сказать что меня задело. Не трогай других мужчин. Прикоснись ко мне... - Тебе показалось, - бурчу я. Она вглядывается в моё лицо, выводя формулы лжи. Распутывая шифры моих мятежных чувств. А затем делает шаг навстречу. Нежно льнёт вплотную, обвивая тонкими руками спину. Движения – мягкие, плавные, волнующие. Стирающие накопившееся напряжение оторопью. Электризованными зарядами мурашек. Хоть она уже прижималась ко мне в подвале, объятие неожиданно. Первая мысль – ляпнуть гадость, сделать что-то привычное. Дикий зверь дерётся, защищается, рвёт чужую плоть когтями и зубами. Не тает податливо от женского тепла. Не знает руки, что хотела бы погладить. Язычка, что хотел бы зализать раны. "Одного гуля пришил, второго чуть не запытал – заслужил обнимашки!" "Это такое "спасибо" за химикаты?" "Ты тоже дрочишь на меня?" 398 Но слова застревают в горле вместе с дыханием. Кровь приливает ко щекам и ушам. Девушка отстраняется, не дав мне опомниться. Тёплая нежная ладонь следом обнимает мою ладонь. - Исследуем какухо убитого каннибала? – предлагает она. Словно говорит: "Я знаю твою ложь." "Я вижу твою боль." "Тебе не нужно защищаться от меня." Я аккуратно сжимаю её руку, задержав взгляд на столь же тёплых оконцах неба. Отойдя от замешательства и ощутив немое удовлетворение. Умеешь успокаивать "бешеных псов", да, волонтёрша? - Такие хобби я люблю, - изгибаю я губы в ухмылке. Никак не комментирую её жест, эту ошеломляюще-странную человечью нежность. Враньё или грубость не приходят на ум... Продолжай... Мы забираем из холодильника контейнер с одним из уцелевших какухо и направляемся в подвал, не разрывая сплетения рук. Я хочу, чтобы все нас такими видели. И не смели трогать её! Моё покровительство, моя... собственность. И до сих пор злит, что кто-то имел наглость покусать её, пометить шрамом. Так нечего и другим на неё рты разевать! - Пока вы готовились к миссии, я осмотрела какухо каннибала с усыпляющим ядом, - приподнимаются уголки её губ. Мягкость ладони слегка отвлекает от темы разговора. – Думаю, я смогу сделать вытяжку из RC-клеток. Чтобы ей можно было обрабатывать пули и куинке. - Молодец, - одобряю я. Не сидела сложа руки, хоть лаба не была полностью готова. Мне нравится как она называет наши бандитские дела. "Миссии". Как у крестоносцев, идущих во священные походы. Выжигаем ересь CCG. Обносим склады и творим резню во благо расы гулей. - Ты и сам, молодец, Ямори. Спас бедолаг-химиков, прямо как нас. 391 В крови курсирует эйфория, комфорт, будто её голос – ноты мелодии, а на ладони – наркотик. Будто я на неё ничуть не злился. Скучал. На мгновение зажмуриваюсь, отбиваясь мечом логики от стаи противоречий. Мы друг другом просто пользуемся. Ей нужно, чтоб я поубивал её врагов, а мне – чтоб она применяла свои знания в лабе. Потому мы немного флиртуем. Подмазываемся. Ну подумаешь, порукоблудствовал разок – сны-то горячие. В реальности - лишь игра. Всё... просто? - Я же говорил, - хмыкаю я, легкомысленно отвернувшись и приподнимая подбородок. – Я выбираю то, что выгодно. Махоми долго глядит на меня с улыбкой, будто знает больше. Оставь свои фантазии, детка. Убить я любого всегда успею, тебя в том числе. Она спускается по ступеням в подвал и шагает мимо раскрытой живой двери, не разжимая ладони. Ведя, приглашая в своё маленькое логово. И, лишь оказавшись в комнатке перед лабой, отпускает. Здесь всё прибрали со дня флешбэка, добавили шкафчики для вещей. Махоми надевает перчатки и белый лабораторный халат. Я отмечаю знакомую ритуальную выверенность в движениях. Было ли ей некомфортно без него, как мне – без костюма? Взгляд следит за стройным изгибом спины, спускаясь ниже. Ей идёт... Лаборатория тоже изменилась с того дня – блестит новой аппаратурой, прозрачными полками, стеклянной посудой для химикатов и биоматериалов. Взяв контейнер с каннибальим органом, учёная становится у стола напротив меня. Жидкости в колбах, бутылочках и ампулах бросают на нас оттенки красного, зелёного, синего, пропуская через себя холодно-белый свет ламп. Будто мы стоим в клубе. И вокруг – никого. Махоми находит мои глаза через хрупкое стекло, будто мы – по разные стороны витража. Этих плавных линий, для которых наши – слишком прямые, угловатые, строгие. Яркие... Будто видим лишь друг друга. Здесь её мир – сложный, ласково-ядовитый. Мой – полон боли, смерти и дыма сигар. 384 Мы – словно два химиката, вступившие в реакцию. Можно ли разорвать этот круг?.. Конечно, это же... я. Могу сказать чтобы держалась от меня подальше и не мешала. Припугнуть не выйдет, но можно как-нибудь подгадить, чтобы оттолкнуть навсегда. Я стал управлять бандой, мочил каннибалов и пережил пытки... Уж с какими-то чувствами смогу разобраться? В стороне поблёскивают мелкие прозрачно-белёсые кристаллики мета, рассыпанные по поддонам и пакетам. Чья-то сладко-токсичная нирвана. На складе уже сгрудилась парочка готовых партий. Хоогуро сказал, что в этой лабе состав удаётся делать максимально чистым. Будет неплохая конкуренция токийским барыгам. Какухо в контейнере похоже на сердце пришельца – округлое, кроваво-чёрное, с торчащими со всех сторон отростками каналов. Махоми срезает скальпелем крошечный живой образец. Кладёт тонким пинцетом на прямоугольничек стекла для микроскопа. - Дверь на тебя не кинулась в прошлый раз? – взяв в руки прозрачную пузатую колбу, я разглядываю чёрный осадок в тёмно-красной жидкости. Похоже на колючие снежинки. - Нет. И ключ не понадобился - я просто прошла вслед за тобой, - учёная прижимает крошку-образец вторым стеклом, так что он становится пятном фиолетово-чёрного. Настойчиво, но нежно. - Никогда не встречала такой технологии. Как... биомеханика? - Похоже на RC-стену. Их много в двадцать четвёртом, но эта – какой-то мутант. - Ты был в подземельях под Токио? – голубое небо смотрит на меня, оторвавшись от созерцания образца в микроскопе. – А есть ли там ещё подобные изобретения? Я усмехаюсь последнему слову. - Подземные бомжары – не учёные, - я ставлю колбу обратно на полку. – Просто у нас разные способности. Не удивлюсь если RC-стены выращивают методом тыка – из чьих-нибудь кагуне. 377 - Они так сложны и удивительны, - серьёзно отмечает Махоми. – Мы бы столько нового смогли узнать... если бы CCG не скрывало информацию об этом. Интересно, зачем? Чтобы люди не начали думать, что от гулей есть польза? - Я слышал, в двадцать четвёртом они ходили с огнемётами. Выжигали всё к ебеням. Махоми хмурится, кривясь, осуждающе качая головой. - Как это глупо... Они всегда замечают лишь посредственность, - она отворачивается, неосознанно сжав кулак. - По-настоящему ценные вещи остаются в тени, брошенными и забытыми. В её голосе – море невысказанного, у этой девушки с тысячей масок. В глазах – всё те же обида и презрение. Будто выжженные на плоти чёрные буквы: "Я осталась в тени." "Не замечали меня." "Не ценили меня." Связано ли это с "голубями"? Или с самой её жизнью? Хочу знать о тебе всё. Она возвращается к тестам, поправив прядь волос. Берёт ещё образцы. Смешивает с какими-то химикатами. Осторожно помещает само какухо в аппарат, похожий на мини-МРТ. - Скажи, каков для гуля запах грейпфрута? – отвлечённо спрашивает Махоми, надеясь скрыть просочившиеся эмоции. - То есть... на что он похож? - Вопрос с подвохом или ради науки? – принимаю я эту игру. Могу себе позволить. В последний раз... Если ты используешь меня... почему за меня боишься? - У тебя приятные духи... - смутившись, объясняет она. Приятные и для человека, значит? 370 - Он... горьковатый, - пытаюсь я не выдать ответных нот смущения. Хороший ход, отрава-апокалипсис. – Не съедобный, как для вас, скорее просто... стильный. Похоже на специю для тех, кто умеет сочетать экзотику. Вы, люди, ведь любите специи? При этом, не стали бы горстями есть шафран или гвоздику. - Современные человечьи специи – сплошь синтетика и усилители вкуса, - блещет она чёрной иронией. – Обратная сторона науки – изобретать заменители, трансжиры и консерванты, чтобы травить друг друга и получать с этого кучу денег... – она затихает, вновь прячется, не желая высказывать рвущиеся мысли. Весьма любопытные для меня. – Я хотела сказать, что ты такой... настоящий. Никакой синтетики, никакой посредственности. Выбираешь то, что подходит именно тебе. Не следуешь, а ведёшь. Не думал, что буду тронут обычным разговором о парфюме. Нашим никотиновым разговором. Нашей шахматной партией. Нравятся ли ей просто "плохие парни" – преступники, "бешеные псы"? Или нравлюсь конкретно я? Почему она хотела скинуть "тарелку"?.. - Расскажи немного о себе, Махоми... - прошу я, слегка выбитый из колеи. Хочется тоже услышать что-то настоящее. - У тебя, наверное, много друзей среди учёных? – интересны мне её связи с "Кокурией". - Ну... у меня никогда особо не было друзей, - честно отзывается она. - В любой компании я чувствовала себя чужой. И меня саму многие считали странной. Я уж не стану говорить, что все учёные - с ебанцой. Как изобрести новое, если нет ебанцы? Если используешь... почему утешаешь? - Даже в школе? - Там со мной иногда пытались дружить ради помощи с домашними заданиями. Я ведь была отличницей. Но эти "друзья" быстро про меня забыли по окончанию школы. Наверное, оно и хорошо – чуть позже я узнала, что они травили скромного мальчика из параллельного класса. Избили его. 363 Я смотрю на человечью шею сбоку. Тонкую, словно стебелёк ландыша. На светлую ароматную кожу. Мои зубы впивались в такую же много раз, тянули, рвали, откусывали. Каково это – просто коснуться её губами?.. - Вряд ли мы бы с тобой дружили, - звучит моя усмешка. – Я был чуть ли не главным задирой. "Хулиганьё", как говорили училки. - Правда? – улыбается она. - В травлях не участвовал, но вечно искал тех, кто мог косо поглядеть или съязвить за спиной. Чаще всего они были гулями – мы ж сильнее людей, любим подраться. И знаешь, в какой-то момент даже стало скучно. Когда понял, что мне никто больше не решится перейти дорогу. Для двенадцатилетнего пацана я был пиздецки рослым и крепким. Многие училки отмечали, что природа подарила мне хороший ум, но скверный характер. "У тебя мог бы быть высший балл по всем предметам, Якумо. А ты дерёшься, прогуливаешь и водишься с сомнительными друзьями. Так и в тюрьму угодить недолго!" Накаркали, вороны старые. - Тебя, наверное, принимали за взрослого, - слышу я в голосе умиление. - Нередко, - киваю я. Пусть на меня ворчали, ругались, отчитывали, этот разговор вызывает чувства ностальгии по детству. По годам, когда всё ещё не было настолько сложным и кровавым. Если бы не CCG, оно бы таким и не стало. Меня отчислили не из-за гонора. Когда прибился к банде, на школу не оставалось времени. 356 Я ещё никому этого не рассказывал. Что-то в её словах потянуло провести по галерее воспоминаний. Или же... Мне самому захотелось открыться? Правду из этой девушки обычно клещами не вытянешь. Оставляет недосказанность, скрывает, лжёт. Однако, я вижу блики внутренних колебаний – будто она тоже хотела бы быть открытой в ответ, распутать передо мной клубок своих тайн. Но... Боится осуждения? Я спрашиваю почему она чувствовала себя чужой в компаниях собратьев. Махоми, замявшись, пожимает плечами. - Мне всегда было интересно как устроен мир. Даже самые неприятные, тёмные его стороны. У других людей не было моих интересов. Они считали, что я слишком зациклена на темах экологии, гулей, истории, смерти... - Смерти? – цепляюсь я за приметную деталь. Её лицо вновь рдеет смущением. Тонкие руки снимают перчатки, поцарапанные дрогнувшим скальпелем. - Та передача о Чернобыле впечатлила меня, ведь там пострадало много людей. Я долгие годы изучала случаи массовых смертей в истории, войн в том числе. Искала ответ... на вопрос: "Почему?" Она качает головой. Понимаю этот жест. "Не могу сказать больше." Не волнуйся. Я терпелив. Не спугну твой подарок – живые красные ручейки правды. Осознаю, что за разговором успел позабыть о "дознании" на мансарде. И, кажется, даже забыл зачем мы вообще сюда пришли. Вместо какухо исследуем друг друга. Если используешь... Почему наша игра заходит так далеко?.. 349 - Со временем я... приспособилась, - возвращается она к моему вопросу. - Научилась скрывать то, что окружающие считали странным и неприятным. Им, особенно мужчинам, нравилось моё лицо, - она говорит пренебрежительно. С тусклым разочарованием. – Никогда – то, что за ним. На её внешность трудно не клюнуть. Даже я, привыкший видеть в наружном лишь маску, теперь не могу не скользить взглядом по этим чётким, архитектурным линиям и углам, этой кропотливой работе скульптора-природы. Если подумать, круги громоздких очков немного подходят. Оттеняют красоту. Делают не такой... броской? ...Я любуюсь ей? - Я раньше думал, что учёных не волнуют сердечные дела, - признаюсь я, отвлекая себя белизной стен. - У нас далеко не всегда нет свободного времени и отношений, - улыбается мирное небо Конца Света, реагент-отрава, милосердная пуля. – Хоть мы и способны надолго забыться в интересном исследовании, не все из нас оторванные от социума отшельники. - "Социума"? – переспрашиваю я, почувствовав себя Наки. – От слова "социальный"? - Да, - спокойно и без унизительных подколов кивает она. – Значит "общества". К примеру, ты знал, что у Стивена Хокинга были жёны и любовницы? Я начинаю смеяться. - У косого сморчка, пускавшего слюни? - Представь себе, - кивает она, также усмехаясь. – Кто-то ласкал его кожу, осыпал поцелуями, дарил наслаждение... Не глядя на телесное. 342 Я представляю как провожу тыльной стороной ладони по её щеке. Также нежно, как она гладила меня. Вспоминаю прильнувшее ко мне утончённо-хрупкое тело. - Не будь у слюнтяя денег и славы, на него не взглянула бы и распоследняя спидозная блядь, - замечаю я, пытаясь не думать, что скучаю по её касаниям. Чем чаще их получаю, тем острей чувство, что мне их мало... Считаю ли я недостатком твою расу? Она кивает, помрачнев, отведя взгляд. Молчит какое-то время. - Ты прав. Общество – потребитель, - кривятся угловатые губы. – Ему всегда плевать на живые личности. Голос по-змеиному шелестит, вползает в уши горьким ядом. Или... вином? Я слежу за ней внимательно, пристально. За этим неприкрытым, искренним, чистым отвращением. Слизываю каждую крошку взгляда. Каждого прищура. Она быстро остывает, спохватившись. Будто не ожидала такой потери самоконтроля. Нет, малышка. Тебе уже не скрыть это от меня. От неё вкусно пахнет, но я не хочу есть. Не хочу прогонять. Не хочу уходить. Объят наркотиком её присутствия. Наслаждаюсь нашей игрой. Калейдоскоп новых чувств заставляет впитывать, жаждать большего. Для меня это так опасно... И мне так этого не хватает... 335 - Человечьему обществу, Махоми? – обращён к ней тихий, проницательный ход. Нас разделяют три шага. Я сокращаю их до двух, опираясь ладонью о стол, видя её перед собой – высокую, хрупкую. Беззащитную. Этот её рост... Те, кто за ней увивались, наверняка были коротышками. Отвешивали сальные ухмылки и дерзали трогать. Когда задумываюсь об этом, хочется вызнать у неё имена. И медленно сдирать мясо с их костей. - Ямори... спасибо, что вернул мне возможность работать в лаборатории. Я скучала по ней, - Махоми переходит на горький, дрожащий шёпот. В глазах неба – боль, боль, агония. Я попал прямо в цель. - Не по людям... Моё имя звучит красиво из твоих уст. Приглушённым рычанием. Каплями яда на языке. Ласковым убийством. Один шаг принадлежит ей. Осознанный или нет - я не знаю. Тонкая ладонь также скользит по краю стола. Шагни кто-то из нас вперёд – пальцы соприкоснутся. Но она не решается смотреть прямо. Отворачивается, кладя на стол вторую ладонь. Стыдится своих слов, считая чем-то абсурдным, недопустимым для её расы. Я слышал о таком от её собратьев. О мизантропии. Думает, я стану укорять? Презирать? Да у меня внутри всё Горит... Оживает... Оживает... Оживает... Кровоточит, щекочет, ползёт по хребту липкими пальчиками геккона... Она скрывала настоящее сокровище. Без синтетики. Без посредственности. Отвратительное и чёрное - для сородичей. Бесценное – для меня. 328 - Ты даже не представляешь, насколько они бывают гнусными и... переменчивыми, - дрожит она от омерзения. - Сначала они говорят: "Я люблю тебя." А затем забываются в постели с другой. Сначала говорят: "Ты для нас важна." А затем предают так, что это ранит на всю жизнь... Мне ли не знать какими вы, люди, бываете? - Похоже, тебя часто предавали, Махоми, - делаю я вывод. Твоё имя – формула несчастий. Пушинки ядерного пепла. Взмахи крыл стервятника. Протяжный стон боли. Она выбирает тишину. И, когда я уже не надеюсь на ответ, чуть слышно подтверждает, поникнув головой, как надломленная ветвь: - Часто... - Знаешь, что гули делают с предателями? Убивают. Она вновь выбирает паузу. И это молчание – тяжёлое, печальное, серьёзное. Думал, усмехнётся. - Тогда мне жаль что я не гуль. Мой ход - последний шаг, чтобы оказаться ближе. - Ну-ка иди сюда. Звучит как наезд, но я просто кладу руку ей на спину. Обхватываю за плечи и сгребаю к себе, без всякой похабщины. Столкнувшись со мной, она льнёт к груди, как тогда. Как в ночь грозы. Как она меня обнимала, также и я могу – прижать, закрыть её слабость. Быть может, грубовато. Не так мягко и нежно. Привык разрушать, как рушили меня. Слишком ново, слишком странно... Но я отвечу тем же. 321 Ощущается дурманяще-приятным, неуловимо схожим, дышащим в унисон созданием. Изящно-ядовитая ненависть. Гноящаяся рана, ищущая лекарства. Понимаю, что не смог бы намеренно напакостить ей. Не смог бы прогнать или убить. Прижимаю как нечто своё. Гули держатся за своё... Мне нравится то, что за красивой маской. - Врагов ещё можно пытать, - выдыхаю я в русые волосы. Дышу её запахом. – Хочешь научу? Она начинает хихикать, мелкой дрожью по рёбрам. Обнимает меня покрепче, зарывшись лицом во ткань пиджака, вдыхая запах с нотой грейпфрута. Человек Махоми. Не-гуль Махоми. Слушает стук моего сердца, с моим подбородком на своей макушке, руками – на своей спине и талии. Не зная, что я больше не могу обманывать себя. Мы стоим так какое-то время. Привыкая к ощущению нашего тепла, дыхания, единения непокорных натур. Словно мы теперь – против целого мира, поломанные и проклятые. Но не одни. Больше не одни. Чёрная фигура, ядовитый зверёк чуть отстраняется. Касается броши на лацкане. Улыбается, узнав тот самый брелок. И вдруг вздрагивает. - Ой. Я такая неуклюжая. Улыбка окрашивается каплей лукавства. Её указательный палец – алой каплей крови. Дразнит меня. - Паршивка ты, - шепчу я. Прислоняю её палец к своим губам. Слизываю кровь, проведя языком вдоль, от основания до подушечки. Этот древесный привкус есть даже в ней – нота в изысканном букете вина. И он... Восхитителен. Я аккуратно снимаю с неё очки и кладу ей в нагрудный карман. Махоми недопустимо, пронзительно красива. Таким не верит сизый, удушливый дым этого мира. Таких используют. В таких ищут изъяны. 314 Голубое небо ласкает мой взгляд, когда ладонь оглаживает её шею, скользит большим пальцем по щеке и линии челюсти. Останавливается на затылке, чтобы притянуть ближе к моему лицу. - У нас снова ничья... - выдыхает шёпот в миллиметре от её губ. Прикосновение к моим губам – мягкое, почти изучающее. Я не знаю учёных витиеватых словечек. Она – не говорит на блатном. Я не могу насладиться человечьей едой. Махоми – не различает гульих запахов. Но мы – исследователи, открывшие нечто новое. Она – новое для меня. А я – для неё. Движения, поначалу нежные, ненавязчивые, будто просящие разрешения, становятся всё настойчивей. Всё смелей и глубже. Чувствую её руки на своей шее, прямо как во сне. Вплотную прильнувшее ко мне тело, грудью, животом, бёдрами. И столь же бесстыже нырнувший ко мне в рот женский язык. Я обхватываю её спину, рисую цепкие мазки ладонями. Прижимаю к себе теснее, позабыв про всё на свете. Реальность - гораздо приятней сна... Моя поясница задевает колбы на столе, и те, упав, бьются вдребезги. Её дыхание жжёт как лихорадка. Просачивается под кожу, на истерзанные болью раны. Мы опаляем друг друга как раскалённые гильзы. Как вспыхнувшие опасные реактивы. Я не знаю почему наши пути пересеклись. Не знаю что меня ждёт дальше. Но понимаю, что больше не в силах ни избежать, ни побороть своих чувств. Это всё – моё, сплелось нитями, смешалось кровью, проливным дождём. Рубиновыми каплями: "Спасибо..." "Ты заставляешь меня жить." "Ты – молния, что разбудила спящее сердце." Спустя столько одиноких, мёртвых лет Джейсон наконец... Оживлён грозой. 307 Мы осторожно, постепенно отстраняемся, пытаясь угомонить шумные горячие выдохи и мчащийся пульс. Боясь наброситься друг на друга прямо здесь, среди колб, склянок и пакетиков с метом. Я не хотел бы испивать всё и сразу. Такое вино предстоит распробовать. У неё ещё есть для меня секреты. Губы прощаются мягкими, невесомыми печатями поцелуев, один раз, второй, третий. Словно напоследок – не расстаёмся, рядом, ещё чуть-чуть. Мне это было незнакомо. Гульи поцелуи – жадные, пылкие, иногда кусающие. Её – как погружение в воду. Охватывает с каждым шагом. А выходишь – тебя провожают волны. - Если ты умрёшь, у меня совсем поедет крыша, - обжигает её ухо мой шёпот и тяжёлый вздох. Хрупкая, нежная, так легко ранить... И в силах разбить меня на мелкие осколки. Мальчик Джейсон не умеет плавать, Махоми. Не отпускай его ладонь. - Постарайся сам не умереть. Или я превращу этот мерзкий мир в Чернобыль, - шепчет моя молния, моя гроза, прислоняясь щекой ко щеке. Со мной она может не прятаться. С ней я могу не защищаться. Осталось уничтожить всё, что угрожает нам.