проклятье лета

Прошла неделя после их ссоры — неделя, которая казалась растянутой, как тонкая, дрожащая нить, готовая в любой момент оборваться. Для Майка она прошла будто в тумане. Он просыпался утром и долго смотрел в потолок, не в силах даже толком вспомнить, как выглядит его собственный голос, когда он говорит спокойно. Он думал о том дне  снова и снова, перебирал каждое слово, каждый интонационный излом, каждое движение, которое сделал или не сделал. Но больше всего его мучило одно: он понял, что любит Уилла. Не просто дружески, не просто привязанностью детства — любит так, что мысль о том, что Уилл не поймет его, заслоняла собой всё. Однако страх оказался сильнее желания. Он боялся подойти, боялся сказать лишнее, боялся снова ошибиться. В итоге он просто ушёл в тишину — в ту абсолютную, беспросветную тишину, в которой было невозможно дышать. А для Уилла эта неделя стала настоящей пыткой.Он жил в доме, который вдруг стал слишком большим, слишком пустым, слишком неподвижным. Его рация лежала у изголовья кровати, словно маленькая, неприметная коробочка, но внутри неё было столько воспоминаний, что он не мог просто спрятать её в ящик. Каждую ночь он включал её, слушая помехи. Иногда ловил едва слышные перебои — не сообщения, а просто фоновые шумы. И каждый раз сердце болезненно подскакивало, будто он надеялся услышать знакомый голос. Но голос не появлялся.Молчание Майка становилось тягучим, как смола, и Уилл всё глубже погружался в свои мысли. Он пытался понять, где он ошибся. Почему так близко подпустил Майка к себе. И чем больше он думал, тем сильнее внутри него росла тревога — беспощадная, изматывающая. Он перестал спать нормально, стал засиживаться до ночи в своей комнате,настраивая чистоту на рации, сжимать руками подушку и ждать хоть какого-то знака. И именно в один из таких дней, когда он спустился на кухню просто налить себе воды — не потому что хотел пить, а потому что не мог больше лежать в четырёх стенах, — в доме раздался звук открывающейся двери. Громкий, резкий, словно кто-то ворвался внутрь, не собираясь ни предупреждать, ни ждать реакции. Уилл застыл на месте.А потом услышал знакомый, тёплый, родной голос: — Уилл?Я дома! Джойс.Она приехала без звонка, без предупреждения. Вбежала в дом с таким видом, будто боялась, что опоздала на что-то очень важное. Когда она увидела сына, её лицо смягчилось — но сразу же нахмурилось. Она подбежала к нему и заключила в объятия, крепко, тепло, до боли знакомо. А Уилл… он чувствовал, как внутри что-то хрупкое дрогнуло. Он будто наконец нашёл точку опоры, но не смог полностью расслабиться. Он улыбнулся — слабой, натянутой улыбкой, которую Джойс сразу расшифровала как тревогу, спрятанную под маской. Она ничего не стала спрашивать. Только взъерошила его волосы, поцеловала в висок, поставила на плиту чайник, начала ходить по кухне, будто пыталась создать вокруг сына немного привычной домашней теплоты. Но Уилл замыкался в себе. Он сидел за столом, крутил в руках ложку, смотрел куда-то в сторону и отвечал на её вопросы односложно. И чем больше Джойс наблюдала за ним, тем сильнее понимала: случилось что-то серьёзное. Прошло три дня.Она Наблюдала. Видела, как он подолгу сидит у окна. Как в тишине щёлкает рацию, словно проверяет, работает ли она. Как не может найти себе места. И однажды вечером она вошла в его комнату, тихо, почти неслышно постучав. — Солнышко, можно? — спросила она мягко. Уилл поднял голову. Лицо у него было уставшее, будто он не спал несколько ночей подряд. Он сидел на кровати, обхватив руками колени, словно так пытался удержать внутри эмоции, которые рвались наружу. Джойс подошла ближе, села рядом. Несколько секунд она просто молчала, давала ему пространство. А потом сказала: — Я вижу, что тебе больно.Со мной можно разговаривать. Уилл сжал губы. Его руки дрожали, он смотрел в пол, будто боялся встретиться с её глазами. — Мам… — голос дрогнул, сорвался на шёпот. — Я… я правда… должен кое-что тебе сказать. Она придвинулась ближе и положила руку ему на плечо, нежно, будто ему было холодно и она пыталась согреть. — Я рядом. Говори,маленький. Уилл глубоко вдохнул. Настолько глубоко, что плечи у него задрожали. Он открыл рот — и слова не вышли. Он закрыл глаза, сжал пальцы, и вдруг всё внутри него прорвалось. — Я… — он сделал паузу, губы дрогнули. — Я влюблён. Как только он произнёс это, будто последняя ниточка удержания лопнула. Его глаза наполнились слезами так быстро, что он даже не успел понять, откуда они берутся. Он выдохнул, попытался улыбнуться, но улыбка тут же согнулась, распалась — и слёзы хлынули. Он закрывал лицо руками, пытаясь спрятаться, но не мог остановиться. Джойс не сказала ни слова. Она просто улыбнулась — мягко, очень тепло, так, как улыбаются, когда наконец понимают, что человек доверился. И она сразу обняла его, осторожно, но крепко, заключив в свои руки весь его дрожащий, сжавшийся от переживаний мир. — Всё хорошо, малыш, — прошептала она ему в волосы. — Всё хорошо. Я здесь. Она гладила его по спине, по плечам, по голове, пока Уилл уткнулся в её грудь и дрожал, пытаясь выговориться хоть слезами. Он цеплялся за неё руками так, будто она была единственным, что удерживало его от падения. И когда он чуть успокоился, она отстранилась ровно настолько, чтобы увидеть его глаза. — В кого ты влюблён, Уилл? — спросила она мягко.  Он сглотнул.Сделал ещё один глубокий вдох.И почти неслышно, хриплым, сорвавшимся голосом прошептал: — …в Майка. Слёзы снова блеснули в его глазах, и Джойс сразу прижала его к себе, не давая ему стыдиться ни одного своего чувства. — Ничего страшного, — сказала она, гладя его по волосам. — Это самое естественное чувство на свете.Я всегда рядом. Ты слышишь меня? Всегда. Уилл тихо всхлипнул, но кивнул, уткнувшись ей в плечо. Ему понадобилась неделя, чтобы понять свои чувства.И один вечер, чтобы наконец произнести их вслух. А где-то в другом конце города Майк в этот момент сидел на полу своей комнаты, держа рацию в руках, и думал лишь об одном:как сказать Уиллу, что он тоже любит его — и что последний слова,который он выпалил друзьям было самой большой ошибкой в его жизни.