Слом паттернов

Вступление.

      Это один из тех текстов, которые не спрашивают разрешения, чтобы появиться.       Они появляются сами.       И если вы здесь, это значит, что история уже началась и для вас.       Даже не верится, что это мой одиннадцатый по счёту макси по «Шестёрке Воронов». Задуманный ещё в летний зной 2025-го года, ему позволили быть увиденным лишь сейчас. Я, если так можно сказать, пишу почти так же, как и дышу. Фикрайтинг не подчиняется графику, фанфики не поддаются планировкам. Они просто есть в моей голове и выливаются в текстовый редактор.       Здесь вы не найдёте политических интриг и неожиданных поворотов событий, какими кишел мой «Der Himmel fällt». Здесь нет бандитских разборок и борьбы за власть, которые я показала в «Королях и бродягах». Здесь нет раскрытия семейных таинств, которыми я исписала сто семьдесят страниц, названных по сей день «Тайнами Саутерфлита». Здесь даже нет тех приключений, в которые я погрузила читателей в «Потерянных хрониках» и написанной к ним «Темпоральной конвергенции».       Здесь есть попытки двух искалеченных душ быть вместе вопреки травмам прошлого. Здесь сказ о несправедливости мира и о последствиях этой несправедливости. Здесь страхи, которые всплывают даже тогда, когда опасность почти что миновала. Страхи, которые напоминают о себе, хотя их давно уже сдёрнули с кожи. В этих страницах — надеюсь — говорится о человеческой психологии, триггерах, напоминающих о событиях минувших лет, и о том, как с ними бороться. В них очередное продолжение дилогии, вписанное в рамки нашей реалии, и, быть может, в этой истории вы найдёте какое-то очарование.       В строках этой работы не всплывёт ни одно упоминание о Кеттердаме, Керчии, Равке или Фьерде. Вы увидите Лондон, вы услышите о Непале, Норвегии и Польше. Вы увидите мир, к которому привыкли, но всаженный в 2030-е годы. Вы не найдёте ничего о канонной чуме, вместо которой речь зайдёт о вспышке COVID-19. Вы узнаете, что кусок Лондона — это гиблая территория под названием Бочка, где и живут «канальные крысы» вроде бандитов, хозяев игорных домов, борделей и прочих мест. Вы прочитаете, что работорговля имеет место быть едва ли не в каждом государстве, пускай и нелегально. Вам будет открыто, что зачастую отлавливаются и привозятся в качестве будущих слуг и куртизанок люди из Индии, Непала, Лаоса, некоторых африканских стран и племён.       Если вы пришли сюда ради лёгкости, то возможно, её здесь будет мало.       Если вы пришли ради людей, которые пытаются выжить внутри самих себя и друг в друге — тогда, быть может, мы с вами смотрим в одну сторону.       Я не обещаю вам правильных решений и не обещаю, что вы всегда будете соглашаться с героями. Я даже не обещаю, что вы всегда будете соглашаться со мной и, по правде говоря, отчасти я даже надеюсь на это: я буду рада вступить в небольшие психологические дебаты с читателем, пускай я вовсе не психолог и ориентируюсь лишь на пресловутое «а что бы я чувствовала в этой ситуации?» (и иногда, вспоминая, что не обо мне речь: «что бы почувствовал в этой ситуации герой, о котором я читала книгу?»). Иногда персонажи будут делать вещи, которые покажутся вам непонятными. Иногда — вещи, которые кажутся непростительными и глупыми.       Но я уверяю вас: всё, что здесь происходит, рождается из желания построить что-то новое, вставить последний пазл в треснутую картину героев и показать вам картину такой, какой вижу её я.       И если хотя бы один персонаж останется с вами после последней страницы чуть дольше, чем вы могли бы предположить — значит, эта история была не зря написана.       Почти все персонажи, кроме некоторых авторских, принадлежат величайшей и гениальнейшей Ли Бардуго, которая три года назад дала мне прекрасный повод покрутить шестерёнками в голове, создав этот прекрасный мир с прекрасными героями.

Инеж

      Какой-то частью сознания она всё же догадывалась, что когда-нибудь пожалеет, ввязавшись в войну с работорговлей. В то время «когда-нибудь» звучало отдалённо, практически эфемерно, совсем как мелкая рана, появившаяся на теле: вспыхнула и отцвела. Забылась.       В двадцать три осознание не просто пришло, а прилетело в неё парой мощных кулаков. Из-за череды глупых осечек — в основном её — окраина Тилбери неожиданно превратилась в настоящую мясорубку.       Последние четыре года они искали Пирса Гинсберга, одного из самых разыскиваемых торговцев людьми, но удавалось только беспомощно мыкаться из одной части света в другую. Пару дней назад её хакеры смогли установить местонахождение его укрытия, скрытого на западе портового города, и уже скоро «Призрак» сменил курс с Гуанчжоу на юго-восток Англии.       План по поимке рабовладельческой своры был до смешного прост, но в какой-то момент потерпел резкое изменение: Инеж оказалось достаточно увидеть издалека, как двое из них, смеясь и щерясь на манер стервятников, подталкивали вперёд шагающую как наугад девушку.       Слишком потрёпанную, чтобы быть с ними заодно. Слишком юную, чтобы переживать такое.       — Сегодня никаких больше рабынь. Хочу порезвиться с этой сукой и продрыхнуть до следующего утра. Эй, как тебя там? — один из работорговцев крайне небрежно потрусил юницу за глянцево блестевшее коричневое плечо и одарил скабрезной ухмылкой, когда та возвысила на него безразличный взор. — Порадуешь меня этой ночью, киса?       После увиденного Инеж внесла корректировки в план, обязав команду первым делом позаботиться о вызволении рабыни.       Может, они не успели, может, пока они ждали подходящий момент, её уже давно жестоко растерзали в постели, трясясь от вожделения в длинной очереди — это вскоре стало так неважно. Важным было лишь то, что после происшествия в Тилбери Инеж крупно поплатилась за свой альтруизм.       Парадокс и погрешность в привычности. Обычно пленницы, видя, что к ним прибыло спасение, плакали от счастья или трепетали от страха, что их могли застать и наказать за попытку побега. Эта, увидев перед собой взобравшуюся в её закуток Инеж, вцепившись в неё оторопевшим затравленным взглядом, принялась кричать. Она звала работорговцев, терзала тишь их именами и едва не захлебнулась в криках, когда Инеж попыталась закрыть ей рот рукой.       Смысла, правда, уже не было: на блеяние пленницы прибежала троица крепких работорговцев Гинсберга, и некогда глухая комната враз обратилась в поле побоища.       В одиночку против троих рослых мужчин она оказалась бессильна. Ей удалось отрезать одному из них пару пальцев и выбить второму несколько зубов, но после этого стегали и лупили только её, пока сил на борьбу больше не осталось.       Как стих бой, её понесли на первый этаж и швырнули — даже не положили, швырнули — к ногам Пирса Гинсберга, пока его ненаглядные шакалы слишком радостно щерились от увиденного.       И смех их в затуманенном рассудке рябил, как будто вокруг неё собралась, толкаясь по пути к заветной падали, свора хохочущих гиен.       — Так это и есть Призрак? — визгливо заголосил один из них, прижимая к полу побитую девушку из её экипажа.       Побитую так же, как и остальные, кого поймали, кого засекли. Из-за неё.       И поплатятся они точно так же: из-за неё.       — Притащите ту соплячку, которая её выдала. Сегодня будем развлекаться с каждой по очереди до рассвета!       — Я хочу первым взять Призрака! — едва не рыкнул бородатый работорговец, и на уродливой роже забрезжил дикий оскал.       — Встань в очередь, Берт! — разъярённо рявкнул на него Гинсберг, толкнув наглеца со своего пути. — Я первый! Я подробно объясню каждой ворвавшейся сюда мрази, чтобы не совались в мои дела…       Глаза предводителя пали на неё.       И уголки рта затрепыхались в злорадствующей, практически исступлённой ухмылке.       — …но начну я с этой.       В то мгновение всё смешалось: глумливое улюлюканье, сардонический хохот, скулёж и рыдания её команды.       Тень Гинсберга накрыла её, сковала в столь знакомую ловушку, такую, от которой не до конца зашитая рана вскрывалась, кровоточила с новой силой и с непростительно-яростной чёткостью напоминала.       Возвращала в круговерть похожие друг на друга дни боли и унижения.       «Нет…», — в немоту спутанных мыслей.       Совсем как тогда, в «Зверинце», когда она была мала и слаба, когда она не могла защититься от клиентов.       Вот только теперь это её ошибка, за которую поплатится не только она, а ещё и часть других девушек из «Призрака». Это её ошибка, что она снова станет рысью, её ошибка, что это случится на глазах команды, её ошибка, что они не переживут эту миссию: работорговцы, скорее всего, добьют их, когда они им наскучат.       Как капитану Инеж полагалось разделить боль экипажа и быть с ними до самого конца.       Но всё же неведомая часть её эгоистично возрадовалась, что сознание, не выдержав удара по голове, отправилось в небытие и залило поле зрения чернотой.       Последнее, что Инеж запомнила в беспокойно извивающейся мгле — алчное лицо шедшего к ней Гинсберга.

* * *

      Инеж часто думала о том, больно ли умирать.       В тот день, когда она стояла на борту корабля, который много лет назад привёз её в Лондон, и смотрела на чернеющее течение Темзы. Тогда она думала: а не прыгнуть ли? На мёрзлом дне судьба была бы лучше, чем та, которая ждала её с Хелен, но Инеж трусливо попятилась назад, принимая ипостась живого товара.       В ту ночь, самую первую ночь, когда она лишилась девственности. Тогда она смотрела на нож, который ей принесли вместе со скудным ужином, и думала: «какой острый! И горло можно перерезать!», но Инеж снова не отважилась и не использовала лезвие ни для чего больше, кроме нарезки сыра.       Получалось, что умирать не больно. Страшно, но не больно.       Ад это или Рай, но по ощущениям дрейфовала она до Мира Смертных вечность.       Ей снились сны, — или что видели павшие без сознания и почти-покойники? — в которых «Призрака» забирал сильный шторм, в которых она никогда не возвращалась к родителям, в которых тело, обращаясь в перо, вальяжно падало по освещенной одиноким столпом света мгле.       В четвёртом сне из окна машины на Инеж безмолвно глядела плеяда звёзд. Луна стремилась за ней по пятам, словно желала спасти, словно не могла бросить в неведомой беде, но так и оставалась отстранённой и холодной вопреки тому желанию. Было тепло, хоть в теле и суетились боль, усталость и непонимание, и в этом обманчиво-невозмутимом мире, в ветхой тишине, сопровождающей её, Инеж хотелось смириться с происходящим и расслабить душу.       Вот, получается, как это выглядело: измучившись среди живых, навидавшись кошмаров по пути к мёртвым, ей наконец-то даровали покой.       — Инеж, — как шелест тихого ветра, несущего ломкие сучья по осеннему Лондону.       Она подняла бесцветный взор, насилу узнавая голос.       В тотчас в ней, теснясь, засуетились как тепло, зной непальского лета, так и холод британской зимы.       — Каз… — шепнула обессиленно, не сразу распознав, как её бережно держали, как билось чьё-то сердце под щекой. Неужели и это сон, который вот-вот оборвётся, как и все предыдущие? Неужели ей не нашлось места ни среди благочестивых, ни среди грешников, и она обречена до конца существования всего света блуждать по кошмарам?       Инеж прижалась к нему, желая задержаться в этом сне.       Там, в укрытии шайки Гинсберга, умирая на холодном полу, она думала о многом. Одно из них — что ей не удалось напоследок увидеться с родителями. Она не видела их почти полгода, заигравшись в бесконечные бои и войны, но Каза она не видела ещё дольше.       Инеж была так рада увидеть его в последний раз, запечатлеть в памяти его лицо, его глаза, и забрать с собой туда, куда он ещё долго не сможет последовать за ней. Как скоро он прознает, что над ней жестоко надругалась и убила свора работорговцев (да и узнает ли вообще)? Что с ним случится от этой вести? Знал ли он, что был важной частью её мира все эти годы, или она уйдёт, так и не сказав ему самого важного?       На ощупь Каз слишком настоящий для того, чтобы быть призраком её сна. Слишком осязаемый. Слишком…       Инеж взглянула на него сквозь прищур, стараясь не впасть в очередное топкое забытье.       — Я… жива? — на грани неверия.       Он омрачился, но вместе с тем черты его лица так несвойственно Грязным Рукам стали мягче, человечнее. Инеж почувствовала, как осторожно руки Каза обвили её побитое тело. Последовавшая реакция стала лучше любого ответа: вряд ли мёртвые так живо ощущали боль в районе рёбер.       — Жива, — тихо проговорил Каз ей в волосы, прижавшись к ним лицом, не оставляя между собой и ней никакого свободного пространства. — Жива…       Жива.       Простое слово, одно единственное. Мучительно-короткое, неброское.       Омерзительное.       Умирать не хотелось, но и жизнь отныне — тугая петля на шее, громоздкий якорь, с которым её связали и бросили его в саму бездну моря.       — К-каз…       Каз коварен и ловок, но Инеж сомневалась, что он сумел прийти на помощь до того, как её, провалившуюся в забвение, пустили по кругу.       Сколько работорговцев успело изнасиловать её, пока она ничего не ведала? Как сильно они изощрялись уже не просто в попытках умерить похоть, ради чего мужчины и являлись в бордели, а из тривиальной жажды отомстить? В каком виде застал её Каз?       Инеж впилась пальцами в его предплечья. Не будь она в таком жалком состоянии, наверняка бы оставила на нём синяки.       — Каз… — сорвалось на хрипе. — Они… они…       «Они снова превратили меня в рысь».       «Они превратили меня в ту девочку, которой безжалостно воспользовалась половина Лондона».       — Не говори, — прошмыгнул в некогда смягчённом голосе командирский холод, совсем как тот, которым он говорил с ней в её первые месяцы среди Отбросов. — Не трать силы на разговоры.       Но Инеж уловила в этом абстрактном ощущении мира, чувствовавшемся так, как будто она попала в горевший астрал: Каза колотил мелкий тремор.       Некогда невозмутимое сердце беспокойно заметалось, ударившись о грудную клетку.       И потому, гоняя все чувства, кроме лихого наваждения, она выдавила из себя лишь одно:       — Добей меня.       Округа, сотканная из черноты движущихся за окном полей и холодом звёзд, погрузилась во что-то сродни инерции. Будто исчезли все цвета, оставив только чёрный, исчезли все звуки, оставив только шум шин по дороге. Собственное дыхание — и то почудилось чем-то несущественным в этой отстранённости от реалии.       Почему Каз так замер? Разве ему не привычно убивать? Он ведь делал так не раз и не два, Инеж сама видела! Видела, как он сносил врагам черепа своей тростью, как сбрасывал людей с высоты, как одним тупым ножом кромсал их тела до мерзкой кровавой слякоти. Так почему же такая простая просьба ввела его в ступор? Почему впервые, как этим грехом он мог оказать помощь, предстать благодетелем, Каз вёл себя так, точно лишать кого-то жизни ему чуждо?       — У тебя шок, Инеж, — наконец отстранённо выдал он, тяжело выдохнув ей в растрепавшиеся волосы. — Ты не понимаешь, что говоришь.       — Я п-понимаю…       — Прекрати, — вдруг озлобился Каз. — Я сказал тебе не тратить силы.       Короткая тишина повисла между ними клинком, который чья-то эфемерная ручища не решалась опустить. Прервалась она тогда, когда с неё сорвался на волю смятый рваный выдох.       Будто предвестие плача.       — Я провалилась как капитан. Я обрекла свою команду на страшную судьбу и сама поплатилась за это. Из меня вычеркнули всё, Каз. Всё, — пролепетала Инеж, дрожа в его руках. — Я не хочу эту жизнь. Я не вижу в ней больше никакого смысла.       Короткий лязг над ними оборвал её стенания.       Что ж. В своём незавидном состоянии Инеж не сразу обратила внимание на то, что Каз сидел не за рулём.       Да и машина, в которой они ехали, тоже никоим образом не его Porcshe 911.       — Она очнулась?! — радостно провозгласил голос, обладатель которого смотрел на них с переднего сиденья через засов в перегородке.       — Джеспер, твою мать, следи за дорогой! — взъярился на бывшего стрелка Каз, бесцеремонно закрыв перед ним засов. Если судить по звуку, короткому, но громкому «ай!», то он нещадно зажал пару ресниц Джеспера.       Грохот металла послужил коротким отрезвляющим фактором. Коротким.       Ей становилось хуже. На этот раз физическая боль откликнулась с новым размахом, норовя обогнать затесавшийся внутри неё переполох. Так, думалось, даже лучше: к ломоте в костях Инеж успела привыкнуть и научилась в таких ситуациях не надеяться на смерть. К тому, что с ней совершили в грязных апартаментах в Тилбери — нет.       Каз прижал её к себе судорожно, с каким-то отчаянием, которое никогда ещё не ощущалось в его прикосновениях настолько живо и отчётливо. Инеж сцепила зубы, сдерживая ответное шипение и раздумывая над тем, стоит ли напомнить ему, что она всё ещё ранена и с ней требовалось обращаться хоть немного осторожнее. Тут же и отмахнулась от идеи. Всё равно сил на замечание никаких не оставалось: они истратились на её жалкое блеяние и просьбы сделать то, что не успели сделать с ней работорговцы.       — Тогда живи ради меня, — послышался в рёве двигателя шёпот Каза, коснувшийся её кожи огнём. — Сделай меня своим новым смыслом.       Ей хотелось ответить. Что — и сама не знала. Может, согласиться. Может, отвергнуть его.       В любом случае, Инеж ничего не сказала, снова провалившись во мрак.

* * *

      Раньше возвращение в реалию походило на столкновение с землёй. Иногда ещё и на рывок из потёмок в саму сердцевину сияния, на слой ткани, резво сдёрнутый с изводившейся янтарём лампы.       Теперь это — вальяжный ход по незримой тропке, что вела из темени на дальний свет. И свет этот, поначалу колеблющийся вдали карликовым бесцветным шаром, в какое-то мгновение вспыхнул и зловредно царапнул по слезившимся глазным яблокам. Тогда-то разлитые чернила, беспомощно трепыхаясь в неравной схватке с неведомой силой, безмолвно померкли и остались где-то далеко-далеко.       Тело отреагировало весьма предсказуемо, откликнувшись на пробуждение вспышкой боли.       Пахло химией. Чуть слабее — кровью.       Слух уловил множащийся стрекот обуви, мешанину женских и мужских говоров и шелест бумаг.       — Мисс Гафа, — позвали её рядом негромко, но достаточно, чтобы она могла уловить.       Инеж сфокусировала зрение на стоявшей у её кровати фигуре. Несомненно, врача: белый халат и коротко-лаконичное «Dr. Sienna Thornecroft» тому лучшее подтверждение.       Доктор Торнкрофт, тем временем, оценивающе оглядывала её и кивнула, явственно уже вешая на пациентку ярлык «она в порядке».       Но вопреки спутанности разума Инеж понимала: она не в порядке. Не в порядке настолько, что врачи становились до убогого бессильны в своих попытках помочь.       — Вы помните, как вас зовут? — степенно спросила она.       Инеж кивнула. Горло пересохло, язык превратился в абразив, поэтому на примитивное «да» сил не было. По крайней мере, не сейчас.       — Вы помните, что с вами случилось?       Кивок последовал и здесь, и Инеж жертвенно проглотила сбивчивое «лучше бы не помнила».       Лучше бы не помнила. Лучше бы не знала. Лучше бы провела месяцы в больнице и доктора единодушно хватались за головы, не зная, как вернуть ей воспоминания.       Но она помнила. Она обречена помнить.       Точка сингулярности, образовавшаяся в Тилбери, отныне и навеки чёрная клякса на репутации Призрака, её жизни и судьбе девушек, которых она клялась оберегать.       Доктор Торнкрофт выпятила пару пальцев.       — Сколько видите? — пульсировал в голове её голос сосудом, который вот-вот лопнет и зальёт.       — Три, — хрипло отозвалась Инеж, щурясь от света, очертившего пальцы врача.       — Хорошо, — констатировала она на манер робота, оставляя новую запись в протоколе. — Вам провели операцию, мисс Гафа. У вас сломано четыре ребра, два пальца левой руки и три правой. Сейчас главное дышать глубоко, даже если почувствуете боль. Это поможет избежать воспаления лёгких. Была замечена субдуральная гематома, лёгкая, динамика спокойная. Хирургии не потребовалось.       Инеж понятия не имела, что означало «субдуральная», но сейчас это казалось ей самым неважным.       Её перекатили по коридору до палаты.       Лица — больные и здоровые, в масках и без — менялись один за другим, превращались в блеклое хроматическое марево, выделяемое светом. Пульс бился по стенкам висков ровным барабанным гулом, смешиваясь со сбитым ритмом дыхания. Ощущение, что она растворялась между зыбкой гранью тела и сознания, в промежутке между прошлым и ещё не наступившим завтра.       Хотелось, чтобы завтра никогда не наступило, но в тумане мыслей трезвоном билась мольба Каза: «Живи ради меня. Сделай меня своим новым смыслом».       В каком же отчаянии он был, что пал до таких сантиментов?       И всё же отчасти Инеж, которую перенесли в одиночную палату, злилась на него. Он мог прижать к её лицу кусок ткани — всё равно сломанные рёбра мешали ей дышать в полную силу — и покончить с этим мытарством. Он мог сомкнуть руки на её шее и перекрыть путь к кислороду, и тогда она бы не просыпалась, отягощенная случившимся. Он мог сделать что угодно, покопаться в воображаемом саквояже изощрённых кровавых вендетт, но вместо этого Каз предпочёл поступить с ней самым жестоким образом: он позволил ей жить.       Всё какое-то чужое, нереальное. Не сон ли? Но нет, боль чересчур реалистичная, резво возвращающая в явь.       Инеж прикрыла глаза, встречая ставшую такой привычной, практически сроднившуюся за часы безвременья тьму. Полминуты спустя отворила снова.       Будды отчего-то хотели, чтобы она жила. Возможно, они уготовили ей новый удел, новые испытания, новое предназначение, — Инеж всеми способами отметала мысль, что они, ещё не насмеявшись вдоволь с её доли в «Зверинце», решили поглумиться над ней во второй раз. Ей вновь придётся собраться из осколков в мозаику, на сей раз ещё более уродливую, и принять их решение с достоинством. Пока не сдастся, пока её не сломают окончательно.       Воспоминания с Тилбери воскресали вспышкой, более не отдельными фрагментами.       Собственная кожа отныне болотная тина — её испачкали блудливые пальцы работорговцев, и сколько ни оттирай, хоть до крови и ссадин, а их прикосновения навсегда отпечатаны на ней.       Наверное, они все, толкаясь и крича по пути к ней, успели взять её на том полу, а кто-то даже устроил второй заход, прежде чем Каз прибыл и вытащил её из этого ада. Как долго это длилось? Сколько часов — или и вовсе дней — она валялась так, снова став тем безвольным товаром, который не мог сделать ничего, кроме как принять происходящее и мечтать уже не о вызволении вовсе, а о смерти?       Но раньше Инеж была хрупкой девчонкой, слабой, покорной, которой невмоготу дать отпор ни клиентам, истязающим её в ненавистной огромной постели, ни Танте Хелен, поднимавшей на неё и руку, и кнут, и трость за множество промашек. Бывалая слабость служила единственным оправданием, почему она позволяла так с собой обходиться, почему не задушила покрывалом ни одного мужчину, что осмелился коснуться её, почему не сломала пальцы Хелен, когда та била её в приступе злости. Теперь Инеж легенда — и с недавних пор ещё и позор — моря, надежда порабощённых детей и женщин, и потому оправданий тому, что она дала кучке работорговцев изнасиловать её, нет.       Дверь открылась, не издав ни звука. Инеж сощурилась, обессиленно приподнявшись, чтобы сесть, и через секунду увидела высунувшегося в палату Каза.       — Ты очнулась, — на шумном выдохе прозвучало констатацией обыденного факта, которая заметно проигрывала распиравшему его облегчению. Парой коротких неровных шагов Каз подошёл к стулу, приставленному рядом с её кроватью, и сел. — Как ты?       Инеж стиснула губы до боли, осознавая, что если не совладает с собой, то в следующий же миг разрыдается перед ним.       Её избили. Над ней несколько раз надругались. Она подставила свою команду. Провалила миссию.       Каз правда полагал, что с таким-то списком пережитков она скажет «хорошо»? Или его так тянуло в ярких красках услышать её самоуничижение?       Будто предугадав её реакцию, он невесомо уложил лишенную перчатки ладонь на её здоровые пальцы в знак немой поддержки.       — Инеж, тебя осмотрели с ног до головы, — прозвучал в глуши палаты его скрежетавший голос, и отчего-то ей послышался в нём проблеск фантомной надежды. — Между тем, как тебя поймали работорговцы и как ты попала в больницу, прошло почти три часа. Доктора не нашли никаких следов изнасилований.       Она дёрнула не повреждённым мизинцем в такт встрепенувшемуся сердцу, больно отозвавшемуся на его слова. Точно тянулось к ним, впитывало их, холило и лелеяло, держась, как если бы иначе неведомая высшая сила исказила всё и правда предстала бы иной.       Никаких следов изнасилований.       Не в меру прекрасно, не в меру неправдоподобно.       — Ты… лжёшь, — сорвалось с Инеж едва ли не угрожающим шипением и мольбой не врать одновременно. Что мешало Казу солгать, чтобы больше не слышать от неё просьб добить, не знать, не видеть её такой?       — Не лгу, — невозмутимо заверил Каз, погладив большим пальцем тыльную сторону её ладони. Удивительно: в другой раз прикасающийся к ней мужчина после всего случившегося стал бы сплошным рэд флагом, а сейчас у Инеж создавалось диаметрально противоположение ощущение, будто это касание удерживало её на крохотном островке безопасности. — Все твои травмы выписаны в протоколе. Я не мог заставить медперсонал поменять его, как и не смогу объяснить, почему работорговцы не тронули тебя. Может, они ждали, когда ты очнёшься.       Это имело смысл. Какой прок насиловать ненавистную девушку, когда та не станет ни отбиваться, ни кричать, ни просить невесть кого о помощи, пока в неё долбилось несколько мужчин за раз?       И всё равно ей не по себе. И всё равно грифели скрученных когтей, именуемые сомнением, касались беззащитно обнажившегося естества, не готового познать во второй раз ту боль, которая постигла эту бренную плоть девять лет назад. С другой стороны, в случае, окажись слова Каза враньём, чувство неоднократного грубого вторжения должно было преследовать её отголоском тесноты и заполненности между ног. Совсем как в борделе, когда Инеж часами лежала на боку, не в силах согнать ощущение пульсации там, в её сокровенной, не единожды опороченной глубине.       Она прикрыла глаза. Тут же и открыла, вяло взмахнув ресницами.       — Работорговцы… — вымолвила она вяло, тяжело шевеля залитыми сталью губами. — Они… где? Где девочки? Как ты… нас…       Инеж прервалась на полуслове, ощутив, как обессиленно влачился по рту язык.       — Тш-ш-ш, — мягче предполагаемого слетело с Каза, всё ещё мягко державшего её за руку, словно стараясь удержать в этом мире. — Та девушка, которую ты тренировала, чтобы она в будущем заняла твоё место. Сонам, кажется. Она смогла выбраться из штаба незамеченной, когда на вас напали, и связалась со мной из Тилбери. Я сразу же прибыл с Джеспером, Ротти, Пимом и Аникой. Все работорговцы из команды Гинсберга мертвы, — заверил он её, и взор Каза в тотчас смягчился, — и мучительнее всех сдох их предводитель.       — А ос… таль… ные? Моя команд-да? — голос Инеж дрогнул.        Она потеряла сознание, получив сильный удар по голове, результатом чего стало кровоизлияние в мозг, но что с теми, кому не посчастливилось так, как ей?       Каз помрачнел. Помрачнел так, что ей тут же стало не по себе.       Игнорируя боль в сломанных пальцах, она стиснула его руку настолько сильно, насколько представлялось возможным в её состоянии.       — Мне жаль, Инеж. Им не повезло.       И без того ветхое, её самообладание треснуло.       Рука Инеж, та, которую Каз бережно держал, дёрганно и неспешно вырвалась из его хватки и стиснула простынь оставшимися в целостности пальцами.       Не повезло. Её команде не повезло. Вот так просто.       Это она виновата во всём произошедшем, это по её вине все эти часы до прихода Каза их насиловали, из-за её слабости и решения поменять план в последнюю минуту, и при этом она сама, если не считать сломанных рёбер, пальцев и сотрясения, не пострадала. Весь удар, которым она подвергла себя и остальных, принял на себя только её экипаж.       — Они… они… моя команда… — сипло выдавила Инеж, слепо бегая глазами по палате.       Сердце громыхало так отчаянно, что она нисколько не удивится, если вдруг оно разломает прутья разломленных рёбер.       Какой она тогда капитан после этого, раз не смогла защитить тех, кто все эти годы находился под её протекцией? Как она посмотрит им в глаза после этого? Как ей носить титул главаря после такого грандиозного, вопиющего промаха, и в результате обрекла почти весь свой отряд на мучения и насмешку, которые их капитан даже не разделил с ними? На палачей, которым Инеж сама открыла двери. На кару за её слабость, кару, которой никто из них не заслуживал.       Её боевая Нафиса. Улыбчивая и вечно смеющаяся Ида. Угрюмая, но волевая Дхарма. Раджима, поддерживающая её в минуты, когда Инеж сомневалась в себе. Бхавани, с огнём в глазах смотревшая на неё.       Инеж предала их всех.       Всё смешалось в хаос из звуков и ощущений: учащённое сердцебиение со сбитым дыханием, боль в рёбрах с ломотой в пальцах, шум в ушах с голосом. Сначала тихим, зовущим почти буднично, — но опять-таки: почти — а после срывающимся на беспокойство.       Она поздно поняла, что этот голос звал её.       — Инеж! — всколыхнул он звуковую кутерьму её рассудка.       Это Каз. Его скрежет. Его рука, смахивающая павшие ей на лоб волосы. Его ладонь, судорожно ищущая кнопку для вызова медперсонала.       Его голос, извергающий ругательства.       — Чёрт возьми… — глухо прошипел Каз, остервенело тыча по кнопке. — Мне не стоило тебе этого говорить.       — Каз… — как в бреду позвала его Инеж.       — Дыши спокойно, — перебил он её, резко обернувшись к ней и впившись тем взглядом, которым Каз смотрел на роптавших Отбросов. Только теперь в этих глазах невооруженным взором виднелась оторопь. — Дыши, Инеж! Сейчас придут врачи. Они что-то придумают. Просто не паникуй!       — Каз, — вновь вырвалось из неё, и, не ведая, что творила, что за напасть следовала за ней, она схватила его за запястье.       Он не отдёрнулся. Если и попытался, если и отодвинулся от неё хоть на миллиметр, то вовсе не от омерзения. Каз ведь такой молодец, давно поборол свой страх, сбросил броню и смог зажить, больше не чувствуя отторжения от чего-то настолько прозаического. В отличие от неё.       Инеж задышала загнанно, глядя на него в упор, удерживая его дрожащими от паники руками.       Её трясло. Если она не успокоится, не перестанет думать о своей команде, которую почти три часа безостановочно насиловала свита Гинсберга, то явственно причинит себе ещё больше вреда, но это последнее, о чём ей удавалось сейчас думать.       — Я б-больше не хочу ловить работорговцев, — произнесла Инеж бессвязно, будто разумом будучи не здесь, не в больнице. Не с Казом, оцепеневшим и смотревшим на неё обескураженно. — Я больше не хочу быть капитаном. Не хочу садиться за штурвал. Отдай мой корабль, Каз. Отдай его Сонам, верни обратно Уайлену, сдай на древесину — сделай всё, что хочешь, что придумаешь, просто сотри «Призрака» из истории.       — Что тут произошло? Что с ней? — зазвенел женский фальцет на фоне, когда пространство окатило грохотом открывшихся дверей.       За спиной Каза замаячили белыми пятнами доктора. Обступив его со всех сторон, они ринулись к ней, что-то тараторили, оценивали её состояние, но во взявшей над ней верх агонии Инеж не могла разобрать ни слова.       Не замечая крутившуюся вокруг неё вакханалию из медперсонала, она смотрела на него. Даже когда Каз отвёл от неё не мигающий взор, чтобы ответить на расспросы врача, — кажется, это была доктор Торнкрофт — Инеж продолжала неотрывно и потерянно на него смотреть. Просить. О чём — сама не поймёт, но когда его принялись настойчиво выволакивать из палаты, она жаждала, сорвав голосовые связки, кричать и просить только об одном: «верните его! Не оставляй меня, Каз!».       Она не переживёт эту ночь, если он оставит её. Не сможет собрать из осколков себя нечто цельное, если очнётся из-за того, что во сне её и девушек «Призрака» жестоко драли люди Гинсберга. Не сможет, если после этого не найдёт руку Каза в этом кромешном мраке.       В саму бездну её разума ворвался клинком возглас:       — У неё паническая атака! Вколите ей мидазолам!       Это, пожалуй, одно из немногих, что Инеж удалось разобрать из их горластых реплик.       Возможности возразить ей не предоставилось: запястье насилу ощутимо кольнуло тонкой иглой, вгонявшей в вену седативный препарат, и через пару секунд веки замкнула предсказуемая дрёма. Поле зрения рассеялось, и белила врачебных халатов и света исподволь принялись меркнуть в знакомой черноте.       Кажется, прошли секунды, прежде чем разум отправился лавировать в безымянное никуда, а её накрыло ворохом чувств.       Тоска по Казу.       Вина к экипажу.       Ненависть к шайке Гинсберга.       И необъятные презрение и отвращение к самой себе.