Глава 2. «Старые-новые встречи».
10 мая 2026 г., 12:16
Конечно, Каз нашёл способ обойти персонал и заночевать в её палате.
Не будь она так потрясена и убита вестью о судьбе экипажа, Инеж бы ни на миг не усомнилась в этом. Что ещё, впрочем, ожидать от бандита, которому сойдёт с рук и вызволение преступника из опаснейшей тюрьмы Лондона, и врыв в самую охраняемую крепость в Осло?
Отходя от седации и слабо удерживая руку Каза, заснувшего в сидячем положении, в своей, она неотрывно смотрела на потолок. Наверное, её слова об отставке он воспринял как брошенное в шоковом состоянии необдуманное решение, но нет, Каз глубоко заблуждался. Сейчас, всё ещё безмятежно лёжа на больничной койке, связывающая воедино разъехавшиеся ткани рассудка, Инеж знала: с этой минуты если она и посмеет зваться Призраком, то только тем, который когда-то собирал Казу Бреккеру информацию. Тот, что был капитаном и охотником на работорговцев, утерял своё право на существование, пойдя на поводу жалости и заплатив за это даже не собой, а своей командой.
Инеж исторгла глухой выдох. Ладонь Каза тёплая, настоящая, удерживающая её в сознании. Не дрожащая, больше нет. Ему неведом тот страх, он больше не позволял ему руководить его жизнью.
Каз вырос из того мальчика, вырос в мужчину из юноши, которого когда-то давно бросало в пот и дрожь от одного чужого прикосновения.
Инеж так и осталась семнадцатилетней девушкой, которая беспрестанно шла, как по иглам, — и обманчиво представляла вместо них лепестки герани — на поводу прошлого и страхов, которые это прошлое ей оставило.
* * *
Клаксоны машин поприветствовали её вместе с лондонской суетой спустя неполный год отсутствия. Перемещавшаяся с крыши на крышу Инеж и забыла, каково это, когда всё вокруг такое карликовое и нелепое, будто нажми пальцем по воздуху — и можно будет разбросать по сторонам и размазать всех и вся как назойливых букашек. Она прервала свой ход на зубчатой кровле, чтобы сделать первый свободный вдох и ощутить сполна, каково быть здесь не рабыней и не бандиткой по контракту, а вольным идти по своему пути человеком. Ветер, дунув издали, взметнул её косу, трепетно поиграл с волосинками на чёрном кончике, словно и он своими прикосновением и свистом величал её возвращение. Отчасти удивительно. Эмоции от прихода в Лондон должны быть другими. Как остаточное воздействие на сознание, как сплошное напоминание о незримом сокрушительном ударе, сотрясшем кости. Это ведь всё равно, что вернуться в клетку, из которой так отчаянно пыталась вырваться. Ожидание Инеж не сходилось с реалией её подлинных мыслей. Она повернула голову и окинула взглядом дальний бугристый кластер территории, именуемой Бочкой. «Интересно, он всё ещё ждёт меня?» — на неровном тихом выдохе спросила сама себя Инеж, омрачившись осознанием, что ответ на этот вопрос мог прийти только если она рискнёт и сунется в Клёпку, чтобы проверить. И потому, слившись со штрихами теней, теряясь в утопленных мраком углах крыш, она двинулась дальше, разрывая осевшее между ними расстояние. Каз просил её возвращаться. Взамен на то, что он купил ей корабль, чтобы она могла охотиться на работорговцев. Взамен на то, что он помог ей отыскать родителей и вернуться домой. Взамен на то, что он вырвал с неё кандалы, клеймившие рабыней даже после того, как она выбралась из «Зверинца». Даже смешно, — не ей — что опаснейший корыстолюбивый бандит Лондона после всего этого просил её только о возвращении. Минуя отделявший Бочку от остальной части города мост, Инеж чувствовала вину за то, что обещание она начала выполнять лишь спустя семь месяцев. И горечь от не высказанных сожалений жгла язык невидимой кислотой, когда она приземлилась на подоконник до боли знакомого чердака. — Каз, — только и сорвалось с неё через пару секунд. Перед тем, как она успела бы отдёрнуть себя и подумать, стоило ли. Хотя и смысла не было: он бы всё равно смог распознать, что она где-то там, за ним. И потому Инеж затаила дыхание, не в мочь ничего больше произнести. За мгновение до того, как она окликнула его, произнесла имя хозяина комнаты, в чахлом золотом свете мелко вздрогнула поджарая угловатая фигура. Он догадался о её присутствии, уловил его ещё до того, как она сама дала о себе знать, и ей бы в пору снова удивиться, как Каз ловил её беззвучные движения что в глуши, что в шуме. Но Инеж не стала. Она слишком привыкла к чуткости Каза, чтобы удивляться. Он повернулся, чтобы поприветствовать её взглядом. Сначала слегка удивлённым, будто он перестал надеяться на её возвращение, — или вообще не верил, что она вернётся — а после попытался снова придать себе прежнее, невозмутимое выражение лица. Вышло то не так успешно, как обычно: что-то в Казе выдавало, насколько происходящее неожиданно для него самого. — Инеж, — наконец произнёс он её имя, оглядывая сквозь прищур не то из-за игры света, не то из-за неверия, что она правда в Лондоне. — Что ж, здравствуй. И… на этом всё. Первая минута — уже почти фиаско и повод сожалеть, что она не написала небольшую шпаргалку для ведения диалога с Казом. Сейчас самый подходящий момент вытянуть руку и со словами «стой, это не по сценарию!» посмотреть в листок, бережно сложенный в кармане. Инеж соскользнула с подоконника. Медленно, будто с опаской. Опаска и была, но её куда больше влекло назвать робостью. От первой до последней встречи Каз был её боссом. Всё равно, что в банке и контракте её имя вписали с именем Хаскеля — боссом Инеж считала именно Каза, и потому их разговоры крайне редко могли зайти за грань привычного делового содержания. Теперь же она свободна, он дал ей крылья, чтобы она могла улететь и ощутить себя вольной, и потому Инеж не знала, как вести с ним диалог. — Как… ты? — поинтересовалась она, неловко шагнув к нему. Что ж, небольшая светская беседа могла вывести их из тупика. Каз остановился в паре шагов от неё и сложил руки на навершии трости. Инеж только сейчас заметила, что всё это время он был без перчаток. — Вполне неплохо, — решился он на ответ, недолго подумав перед этим. — Что у тебя? — Тоже всё хорошо, — ответила Инеж, попытавшись чуть улыбнуться. И снова патовая ситуация. Может, спросить, как поживала его нога? Как обстояли дела в игорных домах? Не напоминал ли о себе Роллинс, пока её не было в Британии? Но, как ни странно, молчание решил нарушить Каз: — Как прошло возвращение в Непал? Вопрос прозвучал так буднично, что Инеж неожиданно растерялась. «Как прошло возвращение в Непал?» С такой простотой Каз когда-то спрашивал, как прошло задание, а потом требовал от неё подробностей. Даже не верилось, что он мог проявить любопытство в чём-то настолько… примитивном. — Д-да… почти ничего не поменялось, но ощущения всё равно другие. Я рада вернуться домой, — как можно искреннее проронила Инеж, и ведь не соврала: она правда счастлива снова оказаться среди родных лиц. — Мама с папой просили передать тебе привет от них. Каз вдумчиво кивнул, как если бы хватался за каждое её слово. — Передай тогда и им от меня, — попросил он. Ей было нечего сказать, и в то же время хотелось сказать так много. Рассказать, как благодарны ему её родители. Рассказать, как она готовилась к этой встрече месяцами, всё думая, что скажет, что будет с ними дальше. Признаться, что какой-то частью себя она всё-таки скучала по нему. Семь месяцев назад они простились весьма сухо, как если бы не прозвучало от него ни просьбы остаться с ним, ни сокрушительно-тихой мольбы возвращаться. Инеж смогла обнять напоследок Джеспера и Уайлена, но с Казом они обменялись лишь парой обнадёживающих реплик. Она знала: виной тому вовсе не его тактильный недуг, — или же только отчасти — но ей всё равно до одури хотелось проститься с ним многообещающим «до скорого». Инеж посчитала эти слова слишком опасными. Может, потому и не осмелилась произнести их вслух. — Так ты работал? — снова спросила Инеж, посмотрев ему за спину и приметив вкладку Excel на экране ноутбука. Глупо конечно уточнять, когда ответ и сам маячил перед глазами. — В основном, — подтвердил Каз. — И как Бочка без меня? Не развалилась? — Нет, к моему сожалению. Всё было однообразно и уныло, — фыркнул он, и уголок его губ насилу заметно дёрнулся. Это почти можно принять за улыбку, которая автоматически именовалась в одну из мелких побед в их установлении контакта. Она в самом деле скучала. Даже по его деланно бесстрастной, саркастичной манере общения, которой когда-то давно Каз умело изводил её. Странное чувство, ластившееся и находившее себе лежбище за её рёбрами крайне редко, когда Инеж приходилось быть рядом с ним. Некое необъяснимое тепло, — и в тот же час, парадокс, такое понятное — внезапно мягкое и практически болезненное. Что-то, что хотело шепнуть в её голову её же голосом, её же разумом: «ты дома», но она старательно прерывала этот миловидный шелест. Не то время. Не тот этап. Может, когда-нибудь Инеж скажет ему это вслух, больше не попытается утаить, позволит узнать, что он взрастил в ней за те годы, что они бились бок о бок. Пока что, пока между ними ощутимо высилась стена, ей приходилось молчать. Каз вздохнул, так и не подойдя к ней ближе. — Семь месяцев… — проговорил он, точно черкал этим фактом по воздуху. — Я знаю, — чуть виновато произнесла Инеж, осознавая, что могло таиться за его скрежетом. Все семь месяцев от него не было вестей, и переписка, закончившаяся обсуждением одного из множества заданий, так и оборвалась на 2026-м году. Каз не писал ей, но и она отчего не предприняла попыток связаться с ним. — Извини. — Я не об этом, — возразил Каз, качнув головой. — Просто хотел сказать, что прошло много времени. Я не думал, что ты всё-таки вернёшься. Отчего-то услышанное подействовало хлыстом. — Я обещала, — попыталась напомнить Инеж, звучавшая на самой грани шатко вздымающейся уверенности, как вдруг осеклась. Разве она обещала? Разве говорила, что вернётся? Каз попросил её возвращаться в Лондон. Всего один раз, когда над лондонским эллингом возвысилось солнце, окрасив мир в рассветный янтарь. В благоговении от вида корабля, купленного им, чтобы исполнить её практически новорожденную, совсем юную мечту, Инеж тогда не смогла ничего ответить, не смогла пообещать (и, вероятно, оно и к лучше, что у неё настолько отняло дар речи). И пускай после губы обессиленно дёрнулись, чтобы что-то извлечь из себя, она и тогда оказалась не в силах произнести что-либо: Каз дотронулся до её ладони костяшками пальцев, пока не обхватил всю руку, не стиснул, хотя его и колотила дрожь. Инеж изучающе оглянула его, хватаясь за любые изменения, любую оставшуюся нетронутой деталь. Каз, думалось, не изменился: плечи извечно напряжённо распрямлены, в центре внимательных глаз располагались ободья цвета крепкого чёрного чая, и фигура оставалась всё такой же угловатой, будто его рисовали в пространстве нервными, резкими штрихами. Но было что-то, что изменилось между ними. И это побудило Инеж улыбнуться. — Каз, — позвала она его с интригующим душевным подъёмом, отчего Каз вопрошающе изогнул бровь. — Подойди ближе, — и сама шагнула ему навстречу, ожидая от него того же. — Если ты так хочешь, — согласился он, подойдя так, что между ними теперь пролегало всего несколько сантиметров. — Обычно люди просят меня держаться подальше, но… Каз замолк. Резко, будто и сам осознал, что изменилось. Инеж же эта заминка доказала, что ей ничего не привиделось. — Ты что, — добродушно, но не без доли победоносности усмехнулась она, чуть приподняв голову, чтобы встретиться с ним взглядом, — уменьшился? Поначалу он смотрел с удивлением, но тогда же, смирившись с увиденным, шикнул. — Скорее, ты увеличилась. Хорошо хоть не в ширину, — ловко поддел её Каз. — Я стала выше, — завороженно проговорила Инеж. — Мхм, радость размером полтора сантиметра, — обронил он флегматично. — А вдруг там не полтора? Вдруг два? — с хитринкой предположила она, не заметив, как легко нашлась тема для будничного разговора. — Вдруг… когда-нибудь я буду тебе по плечи? Каз вознёс глаза до потолка. Сколько Инеж помнила, ростом он всегда был… стандартным. Для её метр пятьдесят с лишним Каз Бреккер, конечно, казался едва ли не великаном, но сравнительно с другими юношами — в особенности с Джеспером и Матиасом — высоким назвать его становилось задачей непростой. Другое дело то, что его хладнокровная натура и завидный ум компенсировали этот крохотный дефект, но именно сейчас куда больше Инеж интересовал именно его рост. — А вдруг я буду выше тебя? — с энтузиазмом продолжила она. — Я порадуюсь, что ты вовремя погасила долг и что я смог найти другого паука. — Я буду вы-ы-ы-ыше, — с детским ликованием беззлобно поддразнила его Инеж, тихо засмеявшись и вытянув руку к голове Каза. — Вот досюда дотяну. Вот прям… Каз поднял руку и неожиданно, но мягко стиснул её запястье. Лепет Инеж резко прервался, и она сразу вздрогнула. Сначала оттого, насколько спонтанно и быстро всё произошло, как дали о себе знать внутренние сигналы тревоги, а после — от вереницы выжигающих всю логичность происходящего напоминаний. «Погодите». «Погодите». Инеж вырвала свою руку из его хватки. Вырвавшись, дёрганно отступила на шаг, и разум принялся по крупицам хвататься за череду подмеченных нюансов. Каз содрогнулся, обвив её запястье. Лицо его исказилось секундным, но заметным отвращением, — и где-то на краю её сознания чеканило «с ужасом» — будто всё его существо возносило праведный глас, а тело старательно отторгало это прикосновение. Но всё произошло мимолётно: точно совладав с собой, со своими потаёнными чертями и кошмарами, он уже невозмутимо удерживал её руку, соприкасаясь кожей к коже. Голой к точно такой же — абсолютно не скрытой тканью. Тот самый Каз, который до обморочного состояния не перенёс тесноту тюремного фургона во время их вылазки в Осло. Тот самый Каз, который месяц спустя обвил её ладонь невыносимо дрожащими пальцами. И отныне он касался её так, будто в его жизни не существовало ничего более обыденного. — Ты… — смогла произнести Инеж перед тем, как тут же запнуться о не прозвучавшие слова и утерять всякую связь с речью, превратившейся в полное безмолвие. Если так подумать, то точно ли перед ней Каз? Не самозванец ли это, вздумавший потягаться с Грязными Руками, но не знавший, что тот не переносил тактильный контакт? Но Каз — или человек с лицом Каза? — вдруг с украдкой улыбнулся. В яшмовых глазах исполняли варварский пляс черти. Инеж видела: он потешался её замешательством. — Пока тебя не было, я обратился к специалисту. Недавно праздновал шестой месяц курса лечения. Такой себе, конечно, праздник, — хмыкнул Каз, точно настоящий Каз, повернувшись и ненадолго задержав взор на валявшихся на столе кожаных перчатках. После — снова повернулся к ней, чтобы продолжить: — Как видишь, результат есть. — То есть ты… — Инеж выдержала паузу, не в силах поверить в явь, — исцелился? — Не совсем, — безмятежно опроверг Каз её предположение. — Первые секунды я всё ещё чувствую, как мне хочется прекратить контакт. Потом становится легче. В основном это заслуга бета-блокаторов и антидепрессантов. Они лежат вон там, — он ткнул пальцем в сторону выдвижного ящика. — Ждут свой звёздный час. Инеж проследила за тем, куда он показывал, и сердце сжималось от осознания, насколько ощущение это было необычным. Каз никогда напрямую не говорил, что у его тела имелась проблема, встречающаяся в социуме один на миллион. Даже намёком, вскользь, не применяя к этому абсолютно никакую телесную близость — ни разу, и потому сейчас происходящее казалось чем-то невероятным: то, что он настолько по-житейски и деловито рассказывал о лечении болезни, которую так старательно скрывал за толщей перчаток. Шесть месяцев лечения у специалиста. Шесть месяцев Казу приходилось смотреть в глаза лидеру своих страхов. — Не могу поверить… — отстранённо выдавила из себя Инеж. — Ты… правда пошёл на это. — Ты же сама говорила, — чуть удивлённо напомнил Каз, не до конца поняв её реакцию. — «Либо без брони, либо никак». Ну, — для полной демонстрации он пару раз потряс абсолютно голой белой ладонью, — вот. Осознание того, что он затеял это всё из-за её слов, брошенных в прострации на «Феролинде», оказалось сродни удару молота по затылку. Снеся шмат головы вместе с черепом, он отравлял кровеносные сосуды и пускал по ним новую, неминуемую явь, в которой Грязные Руки шаг за шагом — кирпичик по кирпичику — освобождался от перчаток. Ради неё. Из-за неё: из-за условия, которое Инеж по неосторожности выдвинула в ту ночь, когда корабль чахло покачивался на карликах-волнах Северного моря. Просто потому, что уже тогда она осмелилась на что-то надеяться, и оттого хотела, — так хотела! — чтобы вопреки всему Каз знал: у него был шанс быть с ней. И он учёл это, и потому только что бесстрашно держал её ломкое запястье лишённой перчаточной кожи рукой. Инеж вяло качнула головой, отгоняя наваждение. Разве она не должна радоваться? Не за себя, не за них вовсе. За него, который наконец-то мог ощутить этот мир так же, как и бесчисленное количество людей вокруг него. Но отчего тогда в ней теснилась тревога, так строптиво изъедающая сердце? Отчего всё тело напряглось, будто ноги вот-вот унесут её далеко от Клёпки, от Лондона и от всей Британии целиком? Это не то, что она должна чувствовать, и не то, чего заслуживал получить в ответ на такую новость Каз. «Мы… мы должны были… вдвоём…» — сбивчиво вспыхивали и исчезали в небытие обрывчатые фразы. У Инеж тоже был страх. Один особенный, до оцепенения и страшных снов, являвшихся по ночам в облике теней и блудливо тянувшихся к ней рук. Это эгоистично по отношению к Казу, но помимо кинжалов и всеобщего страха от собственного имени он подарил ей ощущение безопасности. Его кожа скована в хворь, отторгающая любое касание с человеческой плотью, и потому Инеж могла быть уверена: он не прикоснётся к ней, не сделает этого, не сможет. Она не вернётся с ним в те месяцы, когда её поочерёдно изводили мужчины из «Зверинца». Она могла избавиться от своих страхов, помогая Казу избавиться от его, и в этой взаимопомощи между ними — и в них самих — зародилось бы нечто новое. Но Каз пошёл по этому пути один, а она осталась мелькать неприметной бессмысленной точкой где-то позади. — Инеж? И теперь фантомная безопасность чувствовалась не более, чем пепел меж зубов. Всё равно, что спустить с цепи дикого зверя и встать прямо перед ним, безмолвно повторяя: «вот, ты же голоден, а я как раз стою перед тобой!» — Прости, — поспешно выдохнула Инеж, поняв, что она молчала до неприличия долго. — Просто неожиданно. Я привыкла, что если ты и прикасаешься ко мне, то только в перчатках. Каз издал долгое, тихое «м-м-м». Что-то подсказывало ей, что он не верил её убеждениям. — Для меня это тоже необычно, — признался он, нарочито кашлянув, когда скрежет стал невыносимее, чем обычно. — Я уже отвык от ощущения человеческой кожи. Думал, что никогда больше не почувствую её. — И каково это… снова жить, как раньше? — спросила Инеж больше для того, чтобы не тяготить себя дурными мыслями. — Как будто тебе отрезали ногу, а через много лет пришили обратно, и ты снова можешь ходить, как всегда. — О, — лишь смогла описать услышанное Инеж, не в силах и самой вообразить, насколько одновременно другим и знакомым всё становилось для Каза. В самом деле. О. Впрочем, почему она удивлялась? Разве не Каз Бреккер — из всего её окружения — являл собой, пожалуй, самый яркий пример человеческой несгибаемости, когда дело доходило до упёртого «я хочу»? Ей стоило с самого начала понять и принять, что если он поставил перед собой цель, то в скором времени Каз её достигнет с бандитской сноровкой. Просто Инеж не думала, что это «в скором времени» будет в настолько скором времени. Она смотрела на него безмолвно, боясь выдохнуть, и те ничтожные полтора сантиметра — или сколько там? — показались совсем неощутимыми. Казалось, она, напротив, стала в разы меньше, свернувшись до размеров горошины. До такой степени, что Казу не составило бы труда раздавить её. «Опасная зона, Инеж». «Ты сорвала с него цепь». «Ты сама не поняла, как навлекла на себя опасность». Инеж пыталась не думать, убедить себя в том, что все опасения беспочвенны. Хотелось надеяться, что Каз не поступит с ней так, что он не станет умышленно напоминать ей тех мужчин, от которых она сбежала в бандитскую группировку ещё подростком. С другой стороны, какие у неё причины возлагать такие надежды на человечность Каза, когда он сам старательно возводил над столицей образ беспощадного убийцы и воришки? Можно, конечно, вспомнить то, как он привёл в Лондон её родителей и реализовал весомую часть мечты ловить работорговцев, но если раньше этого казалось чересчур много, то на деле — критически мало. Слишком мало, если вспомнить все слухи, которые крутились вокруг его личности. — Как там Отбросы? — поняв, что молчание снова подозрительно затянулось, как можно более повседневно обратилась к нему Инеж. Каз пожал плечами, и в этом жесте она легко прочитала «а как ещё могут быть эти бестолочи?». — Пьют, едят, спят, — принялся перечислять он. — Аника стала лейтенантом. — Я рада за неё, — добродушно ответила Инеж. — А вот я за себя как-то не очень, — сухо пожаловался Каз, на что она издала злорадствующий смешок. Инеж знала, что Аника не равнодушна к боссу, и подъём по карьерной лестнице наверняка стал причиной видеться с ним чаще, чем когда главарём Отбросов был Хаскель. — По-моему, это твоё привычное состояние, — подстегнула она его, прежде чем обратить взгляд к выдвижному ящику. — Каз. — Да? — отозвался он. Инеж помешкала немного, сгоняя все непрошеные мысли. Не думая, выстраивая стену, чтобы та стала ей новым пристанищем. Каз проделал в ней пробоину, — и всё равно, что сделал он то, о чём она его просила — и сейчас она рыскала по пространству в поисках чего-то, что отдалённо защитит её от событий дней минувших. И строить убежище Инеж начала с обыкновенного разговора: — Покажи мне свои препараты, — попросила она, мельком посмотрев на Каза. — Зачем? — непонимающе уточнил он. Примитивный вопрос. Самый простой из всех, что он мог задать. И всё же что-то в ней не то дрожало, не то замирало. — Хочу быть в курсе того, как проходит твоё лечение, — честно ответила Инеж, снова посмотрев на него. Редкий для окрестностей Лондона, солнечный свет забился в мансарду, очертив янтарным штрихом угловатый профиль Каза, и в этот момент он, лишённый перчаток, виделся ей до редкостного настоящим. — Хочу знать… всё. Всё, что ты можешь рассказать. Она в самом деле хотела. Как бы ни угнетал её поток навязчивых раздумий, она хотела. За месяцы, проведённые в Непале после погашения долга, Инеж часто обращалась к интернету, чтобы он дал ей больше информации о болезни Каза. Гаптофобия — так, кажется, гугл окрестил происходящее с ним. Патологический, иррациональный страх прикосновений окружающих людей, сопровождающийся паникой, физическим отвращением, дрожью, нехваткой воздуха или обмороками при касании. В ряде возможных причин её возникновения чёрным по белому от психологической травмы до перенесённого в детстве насилия, и ей оставалось догадываться, какая же напасть приключилась именно с Казом. Минуту он о чём-то раздумывал, как если бы не до конца был уверен, что её стоило посвящать в такое. Отмахнувшись от этой неуверенности, Каз проковылял к ящику. — Если тебе так интересно, — безразлично проскрежетал он, будто недоумевая, как человека в принципе могло интересовать что-то такое. — Вот, — начал Каз, взяв и подняв на свет первую упаковку. — Это анксиолитик. Недавно перестал его употреблять, но держу на всякий случай. Он нужен во время панической атаки или сильной тревоги. А это… Инеж слушала его с той же внимательностью, с какой внимала деталям планов, о которых Каз удосуживался бы ей рассказать. Юноша рядом ей практически незнаком. Он говорил с ней не о тех вещах, которые Инеж привыкла слышать от него, и витраж его характеристики, разбившись, осыпался к её ногам осколками. В каждом — тот же Каз, но другой. Насилу знакомый, недоученный, не похожий на себя. Даривший чарующее впечатление безопасности и в то же время парадоксально рушил его, грозясь стать чем-то новым, заново возродившимся из её страхов. Инеж слушала его, не зная, как говорить с Казом теперь, когда их больше не связывал контракт. Но она научится. Она обязательно научится. И когда-нибудь, чтобы не остаться в долгу, который уже не погасить деньгами, она посмотрит своим кошмарам в глаза с той же непоколебимостью, с какой Каз сделал ради неё.* * *
Инеж: мне надо начинать собирать и обучать команду. Инеж: я думаю, меня не будет в Лондоне ещё дольше. Сначала она думала дописать к этому короткое «прости». Напечатав — замерла, обдумала и отчего-то стёрла, оставив строку набора сообщений пустовать. Хотелось верить, что всё из-за мелькающего в поле зрения «Каз печатает…». Каз: я буду ждать тебя.* * *
В Лондон Инеж прибыла намного позже, как и гласило её сообщение. К тому моменту ему успело исполниться восемнадцать, а британское солнце превратило оставшийся от зимы снежный пух в чавкающую слякоть. Хотя в тот день, когда она снова прибыла в столицу, небо так привычно избороздило унылой белизной на рубеже серости. Ветер проникал под ткань одежды, нахально моросил кожу, и Инеж искренне пожалела, что не оделась хоть немного теплее. На полпути к месту назначения она осела на одной из крыш, поёжилась. Дунула на озябшие ладони, пытаясь согнать часть поселившегося в теле холода. Без толку — английская стужа одна из тех коварных соперниц, против которых Инеж почти бессильна. «Ничего, — сглотнув, подумала она, с вызовом посмотрев на застывший над макушкой пасмурный перламутр. — В Клёпке должно быть теплее». Мысль о Клёпке сразу заставила подумать и о Казе. О том, как она давно его не видела. О том, как ей заговорить с ним, выходя за выставленные им — и им же чуть приподнятые — рамки профессионализма. О том, как он, наверное, продвинулся в своём лечении. Злопамятная ночь в «Гельдреннере» вспыхнула в черепной коробке, ворвалась так разнузданно, будто ей именно там и место. Отчасти странно: казалось, что дыхание Каза снова коснулось её шеи, совсем как под той луной. Что он снова прижмётся губами к тому участку, где в отчаянии бился её пульс. Так странно: он ведь далеко от неё, в паре долгих километров, а Инеж ощущала всё настолько живо и отчётливо, как если бы он снова стоял впритык к ней. Он мог захотеть повторить всё, проверить границы своей терпимости. Взять то, что тогда ему не позволила получить болезнь. Может, Каз даже зайдёт чуть — чуть, не более — дальше, и Инеж сделает всё, чтобы он не заметил, как она исчезнет сознанием в кипенно-белое небытие. Как уйдёт в бесцветную пустоту, в которой привыкла прятаться ещё в борделе, и рывком вернётся тогда, когда между ними вновь появится безопасное расстояние. Глупо: такой простой жест, бережный и любовный, а он совращал и изводил ей рассудок сильнее всаженного в бок ножа. Глупо и то, что преградой в их сумбурном подобии отношении становилась вовсе не его фобия, а её собственное прошлое. Инеж сомневалась, что ей хватило духу избавиться от наваждения так же, как это сделал Каз. Впрочем, когда до подоконника Клёпки оставалось всего несколько шагов, она отметила, что и не знала, откуда у него эта боязнь прикосновений. — К… — и тут же резко прервалась, заметив, что Каз развалился на диване. Скукожившись, — и, благо, додумавшись укрыться одеялом — он безмятежно спал, в то время как его трость покоилась рядом. Совсем как верный и преданный страж, охранявший мансарду, пока хозяин следовал по миру грёз, и разглядывая округу высеченными из свинца глазами. Инеж оставалось догадываться, насколько потом недовольна будет его нога: диван такой маленький, что Казу пришлось сжаться на ней зародышем. Бесшумно соскользнув на пол, Инеж подошла ближе. Присмотрелась: под глазами пролегало потемневшее серебро, а щёки будто сильнее исхудали за тот год, что она отсутствовала в Лондоне. Инеж подумала, что лучше ей осторожно уйти и не тревожить его сон, дать Казу выспаться, а самой пойти на поиски чего-то питательного для него, чтобы он набрался сил. Вот только сквозь путы дрёмы Каз сам уловил, что на чердаке он не один. — М… Инеж? — не размыкая век спросил он, хотя наверняка уже и сам знал ответ. — Да, — отозвалась Инеж, неожиданно почувствовав себя пауком, пришедшим получать новые распоряжения. — Тебе лучше отдохнуть. Я могу зайти позже. — Всё хорошо. Просто погода вогнала в сон, — ровным тоном отсёк Каз. Инеж не верила, что во всём вина погоды. Инеж не стала спорить. Она поспешила сменить тему, следя за тем, как он потирал пальцами заспанные глаза. — Как тебе диван? — едва ли не дружелюбно поинтересовалась Инеж. — Прекрасно, — пробормотал Каз, приподнявшись, чтобы опереться на локоть и посмотреть на неё сквозь осоловелый, серебристо-коричневый сюр. Она кивнула, попытавшись перевести всё в шутливый тон и произнеся тихое «ну да, с твоим-то ростом…». Нет, Инеж никогда не забудет то внутреннее ликование, зародившееся в ней, когда она заметила, что стала на пару сантиметров выше. Пусть выше Каза она не стала и не станет никогда, но разве этого не достаточно, чтобы без издёвки пошутить над ним? Каз откинул одеяло, и отныне оно смято валялось у его ног. Всего несколько секунд, и он уже поднялся с дивана, возвысился над ней. Инеж чуть было не подавилась воздухом и подняла голову так, что шея немилосердно заныла. «Что-о-о-о-о-о-о?!» Взгляд Каза резко прояснился, когда он посмотрел на неё и понял, что что-то в самом деле не так. Поняв, что именно, он нахмурил брови. — Ты… уменьшилась? — слетело с него то ли с непониманием, то ли с насмешкой. Так бывало. Инеж знала, что так бывало. У её кузена Ханзи было что-то похожее, если верить заверениям Аши. Ближе к семнадцати он всё ещё был ниже сестёр и оттого вечно дулся, когда его принимались дразнить, а к девятнадцати годам с гордостью перерос и их, и своего отца. Тётя ещё говорила о позднем переходе к финальной фазе полового созревания у мальчишек: неприметный рост в подростковые годы, когда уже и голос сломался, и лицо испещрила жёсткая щетина, а потом — неожиданно — резвый скачок после семнадцати. Инеж не ожидала, что то же самое коснётся и Каза. Но явь налицо: он заметно набрал в росте с их последней встречи, плечи его стали шире, и лицо уже выдавало возраст не только по-старчески изнурённому взгляду, а ещё и по возмужавшим очертаниям. — Хм-м-м, — протянул он, почесав щеку и не прекращая осматривать её с высоты своего нового роста. — Это мне на тебя теперь через увеличительное стекло смотреть? — с наигранным ворчанием спросил Каз, для полной демонстрации прищурившись так, что он не то что её — он вообще ничего видеть не мог. Вставший поперёк горла ком не позволил ей ответить сразу. Инеж проглотила его с трудом — как рыбью кость, вцепившуюся в гортань. — О Боже… — всё, что смогла она сказать. — Я польщён: так ты меня ещё не называла. — Каз, — с оттенком скептицизма осадила его Инеж, сделав торопливый круг вокруг Каза, чтобы осмотреть его со всех сторон и убедиться, что это не обман зрения. — Ты ещё год назад… я ведь… я была тебе почти по плечи! — Да, а сейчас даже на роль подлокотника не годишься. Моя дорогая Инеж, сокровище моего сердца, — принялся Каз паясничать и вытянул свободную от трости руку, — будь добра, передай мне лупу. Она лежит на моём рабочем столе, во втором ящике. Боюсь, у меня лицо сморщится слишком рано, если я буду постоянно смотреть на тебя сквозь прищур. — Вот пусть и морщится, — пробубнила Инеж, не сумев проигнорировать колкость о своём росте. — Надо же. Не думал, что ты можешь быть так зла ко мне. А ведь мы год не виделись, — с театральной обидой поделился Каз своими наблюдениями. Год. Да, год. Инеж была настолько потрясена тем, как поменялось его тело за последние двенадцать месяцев, что напрочь забыла об этой детали. И всё же да. И всё же год. Нарочно или нет, но в прошлый раз они всё ещё сохраняли дистанцию. Большую часть времени Инеж провела с Джеспером и Уайленом, и лишь иногда ей удавалось побыть наедине с Казом, обменяться с ним парой фраз и безмолвно проследить за тем, как перемигивалась звёздная плеяда над засыпающим Лондоном. В одну ночь, когда Инеж слишком долго рассматривала чернеющие небеса, он молчаливо заправил выбившуюся прядь волос ей за ухо. Такое примитивное прикосновение, а что-то в ней шелохнулось и застыло. Каз вздрогнул в первую секунду, как с непривычки, но намеренно не сразу отвёл ладонь. Напротив, провёл пальцем по её уху, обводя контур ушной раковины, и только потом прервал это умиротворение. После Инеж долго ещё чувствовала раскалённый жар там, где мягко прошелестели пальцы Каза. Теперь они снова встретились, снова остались наедине, и снова не знали, как действовать, что говорить. Ей и сказать нечего: оторопь, явившись не вовремя, совсем не к месту, сковала её, влилась ей под шкуру вместо крови и изъедала кости. Прежде, будучи бандиткой, Инеж так отчаянно хотела отрицать это, но сейчас, как ни пытайся, не сможет: Каз был неотъемлемой частью мира, который она строила на оставленных рабством обломках былого. Неотъемлемой частью её самой, всего того, что она хранила в себе, чем хотела взрастить в естестве что-то, что будет лучше её-старой. Он сделал её сильной и опасной, но с тем же мастерством Каз мог заставить её вновь стать той девочкой, которая боялась возвысившейся над ней тени. Инеж протянула руку. Медленно, будто в последний момент могла передумать. — Можно дотронуться до тебя? — несмело попросилась она. Учитывая то, как Каз касался её после семи месяцев лечебной терапии, за следующий год её отсутствия он вполне мог излечиться полностью. Возможно, её вопрос что-то сродни пиетету его личным границам: что-то подсказывало Инеж, что как бы он ни преуспел в лечении, прикосновений без спроса Каз всё равно не любил. Он кивнул, протянув ей руку. Инеж мягко подхватила её, ожидая, что его тут же передёрнет, что на лице ненадолго промелькнёт намёк на отвращение, но ничего из надуманного ею так и не произошло. Ладонь, которую она держала, была спокойной, тёплой и мягкой, хотя раньше ей всегда казалось, что руки Каза на ощупь как нетронутые солнечным жаром ледники. Тронь его — и неотвратимо обожжёшься холодом, который враз проникнет и внутрь, коснётся самого людского существа. Она глядела на его руку безмолвно, завороженно. Вздохнув, Инеж бережно погладила тыл его ладони большим пальцем. Она счастлива за Каза. Она счастлива так, что за рёбрами сводило от счастья. «Я так горжусь тобой», — теплилось в ней, в мыслях, которые Инеж отчего-то не могла озвучить вслух. Она гордилась им, его успехами. Гордилась так, как если бы они принадлежали и ей. — У тебя красивые руки, — полушёпотом призналась Инеж с детской зачарованностью, поглаживая бледную, изрешеченную сетью бирюзовых вен кожу. Каз усмехнулся. Впервые не злорадно, не чванливо, не с долей мальчишеского нахальства. — И ты мне только сейчас решила в этом признаться, — шутливо пожурил он её. — Раньше ты их вечно прятал за перчатками. Я редко видела их… такими, — улыбчиво объяснила Инеж, обхватывая его пальцы, щупая, изучая. — Такими? — невозмутимо уточнил Каз. — Человеческими. Обнажёнными. Уязвимыми, — перечислила она, самой не зная, какое слово будет самым подходящим в этом бесконечном списке эпитетов. Каз хмыкнул, но недовольства не выразил. — Лучше бы остановилась на «красивые», — пробубнил он, и Инеж тихо прыснула со смеху. Такой Каз ей нравился: открытый, простой, похожий на кого-то, кем он, по всей видимости, был задолго до того, как Бочка поглотила его. Такой, каким он позволял себе быть рядом с ней. Инеж на миг накрыло смутой, что он не мог быть таким и в другое время, будучи не с ней, но в тотчас отдёрнула себя. Этот мир не заслуживал Каза таким. Он заслуживал монстра, которым Грязные Руки пытался предстать перед всеми. Он заслуживал зверя, который поставит всех на колени. Зверя, чьё имя пугливым шёпотом заскрипит на зубах других бандитов и вырвется со смрадом ужаса, что моментально укутает собой всю Бочку. И её. Она ведь тоже имела страхи, за которые Каз мог ухватиться. И он делал это, самому того не понимая. Делал это, просто стоя рядом с ней, желая коснуться, желая её рядом с собой, желая — в конце концов — её. Инеж видела по его взгляду: он всё ещё хотел её. Хотел иначе, больше не уподобляясь тому капризному мальчике, который просил её остаться ещё когда они уплывали из Норвегии на «Феролинде». Хотел по-другому, осознанно, как взрослый и осознающий свои желания мужчина. — Ты такой молодец, Каз. «Беги». — Ты столько всего преодолел, столько пережил. «Беги, Инеж». — Ты самый смелый человек из всех, кого я знаю. «Ты пробудила монстра, которого усыплял страх». «Ты сняла с него цепь». «Теперь беги, пока он тебя не растерзал». Инеж пыталась не думать. Отключить мозг. Стать чем-то, лишённым способности мыслить. Ладонь Каза неспешно переметнулась, и не успела она моргнуть, как он стиснул её руку в своей. Взялся за неё с деликатностью, которой от него нельзя было ожидать, и смотрел на их сцепленные пальцы так, будто ждал этого моментами столетиями. Каз свободен от страхов. Свободен от правил, которые надиктовал ему изведённый разум. Инеж одета в свои кошмары как в шелка, которыми её одевала Хелен. — Ну, — ворвался голос Каза в её раздумья. — Что будем делать? Инеж слегка сжала его руку. «Что будем делать, мой любимый рысёнок?» — сразу всплыл извечный вопрос одного немолодого клиента, который часто наведывался к ней. Её внутренние голоса вторили: «беги». Отпустившая его ладонь Инеж вняла им, разве что преподносила это так, чтобы Каз никогда и ни о чём не догадался. — Я хочу пройтись по крышам и увидеть Лондон. Меня давно здесь не было, — задорно воскликнула она, и прежде, чем Каз успел бы что-то сказать, прытко двинулась к окну. — Я бы не совето… Остаток фразы утонул в свисте ветра, когда Инеж выбралась наружу и очутилась на прочной крыше Клёпки. Она понеслась, минуя знакомые места, те, которые ей приходилось исследовать не раз и не два, выходя в город по поручениям Грязных Рук. Понеслась, услышав, как за ней громыхнуло что-то, и быстро догадалась: это Каз открыл люк, ведущий из чердака на крышу, и пустился за ней. Инеж прошла по бетонному парапету, обойдя ещё одну кровлю. Это ощущалось как преследование. Сознание пыталось убедить её, что так оно и было. Инеж старалась не прислушиваться к нему. Даже когда Каз что-то кричал ей в спину, что-то говорил, а она не слышала, не вслушивалась. Почему — и сама не понимала, но неведомые и неправильные инстинкты велели ей ускориться, скрыться в густых молочно-белых туманах и осесть там хоть ненадолго. Переждать, пытаться держать дистанцию от Каза и внутренне выть волком от тоски, потому что вопреки всем надуманным тревогам Инеж всё равно тянуло к этому невежде. Он что-то сказал, но она не услышала. Ещё один парапет. Ещё одна крыша. Ещё… — О-о-о-ой! — потрясённо крикнула Инеж, задохнувшись воздухом, когда её нога пробила материал кровли и утонула в образовавшейся дыре. Края оцарапали кожу, и, отойдя от ошеломления, она болезненно зашипела. Опираясь на бугристую поверхность руками, она вытащила ногу и поморщилась, увидев, как штаны местами продырявились и обнажали вид на алеющие царапины. За ней послышались шаги и деланно осуждающее цоканье Каза: — А я тебя предупреждал. Тут у многих крыши начали подгнивать из-за повышенной влажности, — оповестил он назидательным тоном, как взрослый, пытающийся хоть что-то вбить в голову непослушному ребёнку. Инеж не спешила отреагировать на его своевременное предупреждение. Она подползла ближе к проделанной дыре и посмотрела в неё, тут же увидев и хозяина дома. — Извините! — смято обратилась она к сидевшему на кресле мужчине. Тот так и не ответил, продолжая смотреть на неё каменным лицом. Инеж понимала его, поставив себя на место бедолаги: сидишь себе, никого не трогаешь, пьёшь чай в спокойствии, и вдруг прямо над тобой из крыши высовывается чья-то истошно дёргающаяся нога. Инеж надеялась, что за годы в Бочке хозяин дома насмотрелся достаточно, чтобы посчитать этот случай за что-то, вписывающееся в разряд «повседневности». Подойдя, Каз опёрся руками на парапет и покачал головой. Недолго подумав, он протянул ей ладонь. — Иди сюда, пока ты кого-то без крыши над головой не оставила, Призрак, — намеренно устало ёрничал Каз, обхватив её маленькую ручонку своей. — Я должна заплатить за ущерб, — заключила Инеж. — Оставь, — отмахнулся он, когда они стояли друг напротив друга. — Я должна, — настояла она на своём, и следом пробежала взглядом по длинной полосе дороги, по которой сновали жители Бочки. — Придётся ходить по земле, как все обычные люди, раз тут такая проблема. На всю Бочку мне денег не хватит. — По земле? Как простофиля? — Ты назвал себя простофилей? — попыталась ответить Инеж на его манер. — Нет, но я и так всегда ходил как все нормальные люди, по обычной земной поверхности. В твоём случае это как всегда быть орлом и резко стать ящерицей, — всё не унимался Каз. Она чуть не дёрнулась и не посмотрела на него широко выпученными глазами, когда он уложил тяжёлую ладонь ей на плечо. Не сжал, пускай мог, пускай это от него и ожидалось. Инеж подняла взор, пусть с их разницей в росте это давалось уже не так легко, когда приходилось стоять так близко друг к другу. Лицо Каза оставалось спокойным, но не безразличным, как-то бывало с ним обычно, а другим: умиротворённым, безмятежным. Серые лучи пали на вечно зачесанные назад волосы, играя в прядях, путаясь в чернилах, оседая на кончиках тонким штрихом природного серебра. Впечатление необычное, что возвышающаяся над ней фигура олицетворяла собой всю лондонскую стылую непогоду. Каз вздохнул, всё ещё удерживая её за плечо. — Больше не убегай, — наставил он её. Почти просьба, а ведь Каз привык требовать. Ей хотелось сказать, что не убежит. Ещё пару минут назад ей хотелось бежать. Теперь ей хотелось спросить себя, когда эти парадоксальные эмоции и желания перестанут так тяготить ей жизнь. Когда она сможет жить — жить как простой человек, а не узник своего прошлого. — Хорошо, — погодя немного пообещала Инеж. Каз кивнул, довольный её согласием. — Как тебе Лондон, который ты так хотела увидеть снова? — намеренно серьёзно полюбопытствовал он. — Прекрасен, — буркнула Инеж, и рана на ноге тут же начала саднить снова, напоминая о себе и о том, что иногда всё же лучше прислушаться к тому, что пытался донести ей Каз. — А выглядишь так, будто тебя пыталась сожрать крыша. — Это не далеко от правды… — смято пролепетала Инеж. На миг между ними снова повисла тишина. Не неловкая, а, скорее, осторожная, точно дикий зверь, который ещё не решил, можно ли ему приблизиться. Под их ногами шумел Лондон, шумела самая отвратительная её часть, которая являлась для Инеж вторым домом. Где-то ругались хозяева казино, ревели моторы проезжающих мимо машин, из распахнутого окна соседнего дома доносился чей-то пьяный смех. Это мироздание продолжало жить, не замечая, что над ним стояло двое, пытавшихся понять, как им существовать друг с другом. Каз убрал руку с её плеча, и Инеж сразу почувствовала пустоту на том месте, где лежала его ладонь. Это было тревожно. Возможно, потому, что ещё недавно её бы успокоило обратное. — Тебе нужно обработать ногу, — заметил Каз, опустив изучающий взгляд к порванной ткани её штанов. — Всего лишь царапина, — отмахнулась Инеж. — Царапина имеет свойство превращаться в заражение, если ты продолжаешь бегать по грязным крышам, — разумно заключил он. — Какой ужас! — в липовом неверии произнесла Инеж. — И это говорит мне человек, который в шестнадцать лет вернулся в Клёпку с ножом под ребром, зато с чьей-то ногой в своих руках? — Мне было пятнадцать, — чеканя поправил Каз. — Ох, простите мне эту неточность, мистер. — Прощаю, только чтобы больше такого не повторялось. — Ты невозможен. В глазах Каза мелькнуло одобрение. Он соглашался с этим утверждением. Скорее всего, он бы оскорбился, услышав противоположное. — Пойдём в Клёпку, — немного поразмыслив о своём, вскоре на вздохе озвучил Каз мысль. — Посмотрим, что там с твоей «просто царапиной». — А дальше? — несмело осведомилась Инеж. А дальше в его голосе послышался тот свойственный ему воровской азарт: — Предлагаю устроить великий грабёж в Букингемском дворце. Я уже прошерстил интернет в поисках того, что можно оттуда украсть и продать. Моё внимание привлекло бриллиантовое колье Елизаветы II. Только представь, сколько фунтов стерлингов можно за него получить. Инеж возвысила глаза до седых небес. «Боги, он невозможен», — взмолилась она, слегка хромая следуя за Казом. Но по пути до заветной крыши Инеж думала о том, как не хотела бы, чтобы эта невозможность покинула Каза. Таким она его знала, таким она его помнила, таким она его полюбила. Инеж прервала ход, чтобы повернуться и вновь посмотреть со своей высоты на бандитскую часть Лондона, обхватить каждый угол, каждого прошедшего мимо человека. Этот город она тоже любила именно таким. Старинным и современным одновременно. Полным парадоксов, полным противоречий. Таким, который сделал её опасной. Таким, который взрастил в ней страхи. Страхи, которые смотрели на неё глазами всякого, кто неосознанно вторгался в её личное пространство. Теперь же, загоняя в новую ловушку — глазами Каза.
