Глава 14. «Свет, оставшийся позади».
15 июля 2026 г., 20:02
Впору было считать, что, покинув «Зверинец» и спрятавшись в ветхих стенах Клёпки, она загнала себя в рабство другого формата, но Инеж так не считала. С подписанием нового контракта, по крайней мере, Каз гарантировал, что никто не осмелится затолкать её в постель (но если развеять тщедушный отголосок её трепета, то вспоминалось, что он сказал это иначе: «не выдерут, если не позволишь», и Инеж, ни разу не бравшая нож не для готовки вовсе, догадывалась, что он имел в виду под этим «не позволишь»).
Тогда она считала, что Каз соткан изо льда и камня. Он мало чем напоминал человека и больше походил на страшных тварей, которыми пугали непослушных детей перед сном.
Сколько в непальских повестях демонов, о которых она в детстве слушала, разинув рот: Ракшасы, меняющие облик людоеды, Бхутай, дух умершего, который не нашёл покоя, Прета, некий «голодный дух», мучающийся вечными голодом и жаждой, а за ними и Мара, Джангали, Даккини и Кхандро. Вдруг перед ней один из них, посланный в наказание за ещё не свершенные грехи, за искушение, которому она поддалась?
Каз был как не из мира сего: слишком тусклый даже в бледных цветах Лондона, апатичный до нестерпимого и носящий перчатки, вокруг которых ветвилось столько невероятных легенд.
Порой Инеж всерьёз думала, что он не человек.
Даже после «Зверинца», где ей явили всю жестокость человеческой природы. Казалось, люди не могли быть настолько далеки от всего житейского.
Но однажды что-то изменилось, и все установленные ею догмы треснули по швам.
Инеж не помнила, какая это была по счёту миссия, но они потерпели тогда удар от Обломщиков. Более того, она уклонилась от задания и вместо того, чтобы искать укрытие или напасть на противника исподтишка, влезла в совсем другую дилемму: прогнала мужчину, приставшего к испуганно жавшейся в проулке девушку. Для чего он приставал к ней раздумывать Инеж не приходилось, но она быстро пресекла его попытку, вмешавшись в это непотребство.
Героизм её вознаградился лишь слезливой благодарностью от спасённой в первые полминуты, а в следующие — ножом в бедро и самыми отборными ругательствами.
Инеж запомнила, как распласталась в луже своей крови, как нависшая над бандитка из Обломщиков заносила нож для решающего удара, как якобы желавший овладеть её мужчина настигал её сзади. Запомнила, как всё перед глазами поплыло. Фрагменты той потасовки со временем стали нечёткими, но она никогда не забудет испуганный возглас противницы и предсмертный крик её соратника, когда в дело вмешался из ниоткуда явившийся Каз.
— Чтоб тебя, Призрак…
И, как ни странно, вырвалось это совсем не из рта оппонентов.
Каз был зол, и ей не требовалось ломать голову над причиной его недовольства.
Инеж помнила: он тоже был ранен. Чёрное пальто уродливо изъела киноварь крови, и сам он что дышал, что двигался тяжело, когда закинул её себе на спину.
Она кашлянула, прижавшись щекой к его затылку и уловив в тумане безысходности, как Каза одело в дрожь.
«Наверное, я тут и умру», — подумалось ей, пока он нёс её мимо сколотых стен Бочки, мимо трупов людей Обломщиков, мимо Отбросов, оставшихся живыми после драки.
Уносясь сознанием в чернила, в гущу тьмы, Инеж думала, что и правда умерла. Забываясь сном, — тогда ещё, как думалось, вечным — она радовалась только тому, что умирала почти свободной, в бою, воякой, а не истерзанной в постели проституткой. Чувствую тяжёлые Каза и содрогание его дрожащего тела, она всё же сказала себе, как хотела напоследок ещё хоть раз увидеть родной дом.
Очнулась Инеж уже в Клёпке. Разомкнув веки, оглянувшись подслеповато, ей почудилось, что она таки умерла и готовилась заживо сгореть в пламени Ада.
Сидевший рядом врач, однако, развеял все сомнения о её жизнеспособности.
— Крови потеряла много, но не критично, — хмыкнул он, смывая застывший на тылу ладоней явственно её кровь. — Ты, главное, ногой особо не двигай, чтобы не открылось кровотечение.
— Но… а как же на заданиях… — промямлила Инеж насилу шевелившимся языком.
Врач покачал головой.
— Я… поговорил с Казом, — но его тон и выражения лица твердили о том, что разговор был не из лучших. — Ему придётся довольствоваться работой другого паука, пока ты не поправишься. Он не стал спорить.
Инеж эта новость не обрадовала точно так же, как и вынужденность пропускать миссии.
Она не так давно у Отбросов, и Бог лишь знает, как Каз мог воспринять её провал.
— А как… он? — зачем-то поинтересовалась Инеж. — Как Каз?
«Не зачем-то», — поправила она себя. И даже не из-за контракта и чувства безопасности, которые Грязные Руки обещал ей ещё в кабинете Хелен.
Каз тоже был ранен.
Он протащил её на себе, истекая кровью, хватая ртом недостающий воздух и, кажется, самому готовясь потерять сознание. Он дрожал от боли из колотой раны и слабости.
От боли ведь, да?
От боли?
— За Бреккера можно не переживать. Небольшая царапина. Он выходил из драк с ранами и похуже, — хохотнул врач, вытирая пальцы, хотя кровавый запах наверняка въелся в кожу. — Перенервничал только. Из-за тебя, наверное.
— М-меня? — неуверенно уточнила Инеж.
— Тебя. Сколько там твой контракт стоил? — сразу заговорил он о деньгах, и она сама отдёрнула себя. И правда, чего она удивлялась? — Минут пятнадцать сидел в обнимку с унитазом. Блевал дальше, чем видел. Еле его отвёл в сторону, пока Каз брыкался и чуть не отбил мне почки. Пришлось напомнить, что он тоже ранен, а то до этого ни в какую не сдавался. Ты правда так дорого обошлась банде?
Инеж предпочла промолчать, порой искренне поражаясь тактичности жителей Бочки. Неужели никто из них не понимал, что её совсем не смешило говорить о себе, как о товаре?
«Привыкай к местному юмору», — однажды фыркнул Каз на её наглядное негодование.
Вариант обнажить клинок и пресечь глупую шутку Инеж прельщал больше, чем смиренно молчать и привыкать.
В дверь постучали, и врач вздрогнул, тут же повернув голову на шум.
Не дожидаясь приглашений, Каз вошёл внутрь, опираясь на трость сильнее, чем при приступах боли в сломанном колене. Очевидно, с заверениями о «простой царапине» врач перегнул.
Зайдя и остановившись, Каз громко выдохнул.
— Выйди, — обратился он к врачу стальным тоном.
Помешкав недолго, тот поспешил покинуть комнату и скрыться из вида. Дверь за ним захлопнулась, и помещение пронзило немотой, готовой вот-вот разразиться разъярёнными возгласами Каза.
Инеж так остро захотелось, чтобы врач вернулся (не то чтобы его присутствие спасло её хоть как-то…), но вся её компания отныне — это Каз. Каз, который проковылял чуть ближе, минутой ранее ютясь в тёмном углу и глядя на неё озлобленным волком. Или же она приучилась так называть любые, схожие на равнодушие эмоции, едва завидев самую незначительную смену в его мимике? Казалось, край рта у него дёрнулся, ткнулся вниз, да и брови чуть припали к переносице.
Кончики пальцев, облаченные в перчатки, дрожали, вяло постукивая по трости.
«Перенервничал только. Из-за тебя, наверное».
А ведь верно, её контракт стоил немало денег. Чего бы и не понервничать, увидев, как дорого выкупленную бандитку проткнули ножом?
— Ты подставила саму себя, — прозвучала констатация факта сцеженным сквозь зубы замечанием. — Скажи спасибо Реддеру за то, что он вовремя увидел, как ты решила погеройствовать и влезть в ловушку Обломщиков.
Инеж опустила глаза на свои руки, уложенные замком на одеяле.
Ответа у неё не нашлось, и Каза это начало злить.
— Чего молчишь? — отчеканил он, и ладонь его дёрнулась, желая приблизиться к ране. Не прикоснулась, не прочувствовала серьёзность ранения, будто он отдёрнул себя и напомнил не показывать свою слабость даже перед остальными Отбросами. — Я надеялся, ты хотя бы подготовила оправдание своей ошибки.
Инеж стиснула челюсть.
— Я заметила, что ты больше всего придираешься именно ко мне, — отсекла она как можно менее укоризненно, всё же помня, как опасен человек перед ней.
И Каз фыркнул на услышанное.
— Если бы такую глупость совершил Ротти или Бастиан, я бы закрыл на это глаза. Я не платил за них бешеную сумму и не рисковал своей шеей взамен на их свободу, как это было с тобой.
Деньги. Всё снова свелось к деньгам.
Да и на что она рассчитывала? Что мог сказать Каз ещё, не сводя всё к деньгам?
— Тобой руководит твоё прошлое, — вдруг продолжил он, практически сцеживая и сплёвывая те слова, точно срывал запекшуюся корку с раны, — а ты ему поддаёшься. Такие здесь не выживают.
Влекло спросить: а как он сам очутился в Бочке? Какая напасть с ним произошла, что он решил стать бандитом в таком юном возрасте?
Инеж не спросит. Всё равно он не скажет.
«Но ведь и у него, должно быть, есть своя трагедия».
— Я всего-лишь не хочу, чтобы люди переживали то, что пережила я, — отрезала Инеж, зная, как глупо звучали её гордые восклицания, если вспомнить, что та якобы-жертва была подставным лицом.
— Однажды ты погибнешь из-за человека, который через час даже имени твоего не вспомнит, — рявкнул Каз, будто раздражённый её упрямством.
— А если я не помогу? — всё продолжала она хмуро.
— Тогда погибнет он.
— Именно.
— Это не моя проблема! — не выдержал Каз, и Инеж подумалось, что она ни разу не видела его таким живым, таким настоящим, лишённым маски извечной флегматики. — Выбрось этот альтруизм, если хочешь вернуться домой. Ты не можешь отвечать за каждую девушку Лондона.
— А если могу? — с вызовом спросила Инеж.
— Нет, — качнул головой Каз. — Не можешь. Даже если захочешь, то однажды ты опоздаешь.
— Не опоздаю.
Каз выпрямился, несмотря на резь в ране, и в хищном взоре затаился недобрый блеск.
— Опоздаешь, Призрак.
«Или нашёл бы другую жертву».
Но Инеж не предприняла никаких попыток, предав как и пострадавшую, так и прежнюю-себя, клявшуюся оберегать женщин от бремени чужой похоти. Она решила зажить как самый обычный, заурядный по ритму жизни человек, не имевший ничего общего с бедами, выходящими за рамки её бытия. Не вмешиваться, не видеть опасности в глазах и движениях каждого встречного, не носить на плечах ответственность за весь этот мир, разочаровывающий каждым своим проступком.
Слишком своевременно она решила стать нормальной.
Инеж уронила голову на ладони, издав тягостный вздох.
В памяти вновь и вновь всплывало лицо девушки, ещё не измученное, не тронутое руками насильника. Совсем не такое, каким оно представало на фотографии полицейской сводки, а живое. Юное, почти по-детски настороженное, и если призадуматься, то она ведь действительно оглядывалась.
Она просила о помощи тогда, почуяв, что мужчина позади не просто так ходил с ней одной тропой?
Или, быть может, Инеж только теперь отчаянно пыталась убедить себя, что просила?
Кто-то однажды сказал ей, что дом не место, а люди.
— Я… — начала она.
Но что бы она ни сказала, что бы ни надумала сказать, конец её речи утонул в неожиданном грозовом гвалте. Кипенно-белый серпантин взмыл крючком по небу, на секунду стиснув в бесцветности округу, и во мгновение ока с купола пала первая дождевая капля. За ней упала и вторая, и третья, и шестая, и так до тех пор, пока капель не стало настолько много, что сосчитать их было уже невозможно.
Тишь леса затмил шум дождя.
— Ну вот и погуляли! — пожаловалась Нума, безнадёжно прикрывая взмокшую голову.
— Пойдёмте искать укрытие! — стиснув зубы, выдала собравшая подруг Аша. — Инеж!
А Инеж стояла на том же месте, неотрывно взирая на грифельный шатёр неба.
«Дождь», — вскинулось в ней, не резко и не громко. Как лист, бережно подхваченный выдохом ветра.
В Непале дождь. В Покхаре дождь.
Это не такая уж и редкость для её города, но сама дефиниция дождя ассоциировалась с совсем другим местом, окружённом не лесами и маленькими улочками, а длинной рекой, суетой города и старинными зданиями рядом с небоскрёбами.
Точно такой же дождь — почти ливень — пошёл в тот день, когда она переночевала в квартире Каза.
Капли осели на её ресницах и щеках. Наверное, они напоминали слёзы, хотя если учесть, сколько она стояла так, не спеша найти укрытие, то всё смешалось в единый водяной монолит.
Оказывалось, дожди везде одинаковые.
Даже небо — тот же тёмный алебастр.
Всё как в Лондоне.
Инеж медленно провела ладонью по мокрому лицу.
Водяная стужа стекала по коже точно так же, как много лет назад, когда она часами сидела на крыше и подслушивала переговоры вражеских банд. Ветер так же лениво трепал её волосы, выбивая их из косы. Воздух так же пах дождём, свежим, тяжёлым, будто только что родившимся из ниоткуда.
И это так странно. Инеж всегда думала, что ненавидит дождь.
Теперь же она чувствовала столь желанное, но парадоксально болезненное спокойствие.
Само собой разумеющееся, что Инеж долго и упорно убеждала себя, что Англия отняла у неё всё. Убеждала, что нрав всаженной в неё Бочки внедрила в неё лишь страх, чужую кровь, бессонные ночи и воспоминания, обретающие образы в чудившихся не теми взглядах мужчин. И это не было неправдой, это не было всей правдой, потому что вопреки всему вместе с болью в Лондоне осталось что-то ещё.
— Инеж! — наконец-то достучалась до неё Аша и, схватив за плечо, поволокла за собой.
Сестра тараторила что-то ещё, утаскивая её под укрытие из сцепившихся в полог листьев. Кажется, о неминуемой простуде и прочем-прочем, о чём Инеж не слышала и не хотела слушать.
Интересно, Каз дочитал «Коллекционера»?
Она спросит у него. Она обязательно спросит.
И однажды, сидя вдвоём на одном диване, — может, даже у него — не удерживая никакой дистанции, они обсудят сюжет и героев, а потом она предложит что-нибудь ещё из своих любимых книг.
— Аша, — и сразу же чуть громче, почти по-детски, пытаясь перекричать дождь: — Аша!
— Я слышу.
— Помнишь, мы недавно говорили о Казе? Ты сказала позвонить ему.
— По-моему, ты это и сделала, — послышалось бормотание кузины.
— Да, это и сделала. Но у меня появилась идея получше.
И именно тогда, когда Аша повернулась, чтобы взглянуть на неё сквозь водянистое марево, взор Инеж блеснул, и сама она смотрела на родственницу как человек, знающий, что он делал.
— Я знаю, что вернулась домой не так давно… — начала она.
— Инеж, — с сомнением произнесла Аша её имя.
Но Инеж уже была уверенна в своём решении.
— Я улетаю в Англию.
* * *
Со звонка прошло три дня, круговерть похожих один на другой. Поначалу всё в ней звенело и трепетало от воодушевления, от лёгкой, кроткой эйфории, а под новым шатром вечернего обсидиана угасло вместе с первой возродившейся из небесной пустыни звездой. Подъём души, о котором говорила Аша и в который так верила она, оказался кратковременным и мимолётным. Инеж не успела вобрать его сполна, возрадоваться ему, как он покинул её, оставив на своём месте чуть поутихшую, но всё так же неистово царствующую тревогу. Иногда она исчезала. Как в «Зверинце». Раз — и ищущее покоя измученное «я» выталкивалось из костистой плоти в кромешное, беспредельное ничто. Там было иначе. Там не было проблем. Не было многочисленных жизненных концепций, затхлой людской морали и суждений, которым систематически противоречил их мир. Там не было ничего, и именно это манило Инеж в мыслительную пропасть. Возвращаясь в оболочку, она старалась занять себя делами так, чтобы не было и времени подумать о чём-то, связанном с работорговлей, Лондоном и Тилбери: ходила с матерью за покупками, помогала отцу чинить сети, чаще всего брала готовку обеда на себя. Последнее помогало мало: процесс приготовления вынуждал браться за нож, который Инеж давно привыкла использовать с совсем другими, далёкими от кулинарии целями. Резка сыра непременно сопровождалась мыслью, что его резать куда приятнее, чем человека. Разделывание капусты — представлением, что это голова Гинсберга. Отбивание мяса — ассоциация с трупом работорговца, которого она в порыве исступления не довезла до тюрьмы и сама решила, как с ним обойтись. На второй день Инеж снова написала ему. Идею повторного звонка она отвергла. Казалось, услышь она его ещё хоть раз, и немедленно сорвётся, соберёт вещи и кинется в салон первого самолёта, летящего в Лондон. Казу стоило отдать должное: он больше не просил её прилететь. Может, осознал, что её ситуация не позволяла таких вольных решений. Может, поставил табу на эту тему и сказал себе отнестись с большей эмпатией к её безысходности. Может, понял, что это бессмысленно и могло всё только усугубить. Их переписка протекала спокойно и размеренно. Недавний звонок помог Инеж понять, что каких-либо обид за её отказ он не таил, и потому дальнейший обмен сообщениями у них происходил в более многообещающем, обнадёживающем темпе. Они бы переписывались дольше, не оповести её Каз, что к нему наведался лейтенант Псов Харли. Стоило им прерваться, как Инеж снова впала в своё извечное отчаяние. Прежде она не думала об этом, но их сближение в её последний раз в Британии и последующее временное прощание довели до осознания: Каза было слишком мало в её жизни. И это начинало выводить её из себя в моменты, когда она не думала о несправедливой доктрине работорговцев. — Инеж, не отставай! — крикнула её мама, заметив, что попутчица, задумавшись, отбилась от неё. Инеж качнула головой, фокусируясь на происходящем. На хребте ворочалось изнеможение, — ещё час назад она занимала себя акробатикой до потери пульса — но она всё равно превозмогла его и пошла на ближайший рынок за покупками. Не впервой ведь действовать вопреки гласу уставшего тела — Бочка и не так умела закалять не окрепшие умы. — Иду, иду, — проронила Инеж тише, чем предполагалось. Вряд ли Тришна вообще услышала её блеяния. — Присмотрись. Может, ты найдёшь дайкон где-то здесь, а то я не вижу, — сказала та, внимательнее оглядывая овощные прилавки. Пока Тришна не видела, Инеж передёрнуло. Слегка поморщившись, она высунула кончик языка и начала судорожно выискивать этот треклятый дайкон, чтобы тут же отвести от него мать куда подальше. Редька ещё в детстве была для неё наравне с кошмарным сном. Что мама, что бабушка, а обе мариновали её с добротными кусками чеснока, и Инеж до сих пор помнила, как кисло-сладкий вкус ненавистного блюда зловредно расползался по языку, оставляя на нём резкую, почти лекарственную горечь. Казалось, то и не овощ никакой, что она жевала промокшую деревянную щепку, щедро вымоченную в уксусе и сахаре. — А давай поищем молотый кумин, я сделаю алу чоп, — предложила Инеж в попытках отвлечь соратницу от поиска редьки. — Конечно-конечно. Так, ну где же этот дайкон… — прошептала последнее Тришна, как вдруг лицо её озарилось, и она вынула из груды овощей тяжело разыскиваемый овощ. — Вот, babu, взвесь мне этот. От такого расклада событий Инеж сморщилась сильнее, взглядом заведомо проигравшей следя за тем, как мама передавала редьку молодому, улыбающемуся во все зубы продавцу за прилавком. Надо будет припрятать в комнате перекус, а за столом притвориться, что она плохо себя чувствовала и не могла ни кусочка протолкнуть в желудок. В детстве Инеж провернула такую аферу несколько раз, всегда именно с маринованным дайконом, и вставала из-за стола она с ощущением внутреннего триумфа. Правда, заприметив это совпадение после уже третьей подобной махинации, мама вскоре зашла к ней в комнату и прищучила её за поеданием спрятанного печенья. Отхватила Инеж тогда так, что больше перехитрить родителей она не пыталась и даже не думала. Сейчас ей двадцать три, и в ней зародилась надежда, что спустя столько лет мама позабыла о её детской авантюре. На этот раз Инеж всё же окажется более благоразумной и отнесётся к своему организму с чуть большей заботой, поэтому вместо сладостей спрячет в шкафу пару сырных лепёшек. — Можешь поискать кумин, я пока возьму чеснок, — обратилась к ней Тришна. — Мм, — без особой радости промычала Инеж, глядя на аккуратно уложенную в пакет редьку так, будто именно она виновата во всех случившихся в её жизни бедах. — Если увидишь панир или масло гхи, купи и их. У тебя же есть деньги с собой? — Конечно, — неохотно ответила она, вспомнив о просто вопиющей сумме денег, которая мозолила Инеж глаза всякий раз, как она открывала банковское приложение. Рассказывать маме, папе или кому-либо ещё из родни, как Каз отправил ей столько, что она могла не думать о поиске работы ближайшие месяцы, Инеж не стала. Она всё равно, даже если очень захочет, не станет тратить деньги, которые каждую прожитую минуту желала перечислить обратно отправителю. Не на рыночные покупки, по крайней мере. «Надо найти работу», — упрямо велела она себе. Жест Каза останется на смутное, туманное «потом». «Это нормально», — вещал внутренний голос, раздухаренный чёрт, вальяжно улёгшийся ей на плечо. «Многие непальские женщины не работают и живут на зарплату мужа. Твои мама и бабушка, например. Чего ты тогда из себя гордую строишь, будто у самой под подушкой миллионы лежат?» Кто бы то ни твердил, но Инеж не стала слушать эти слова. В Непале считалось приемлемым, когда жена возлагала на себя лишь роль матери и хозяйки дома, оставляя решать денежный вопрос на супруга, но её это не касалось. Инеж прожила в Британии три года, два из которых заостряла внимание на повадки английских супружеских пар и установленные ими нормы, свойственные едва ли не каждой второй семье Англии. Двух лет и последовавших за тем приездов хватило, чтобы поменять её видение на роль женщины в семейной паре. Тем более… «Каз мне не муж». И на этом можно ставить точку. Упоминание её тяги к независимости, взращенной на жизни за межами Непала, отчасти лишнее дополнение к главной причине. — Возьми этот, — всё ещё не отойдя от злополучной редьки, вздохнула Инеж, протягивая матери более презентабельный на вид чеснок. — Тот выглядит каким-то подпорченным. — Сестра, у нас всё свежее, только с грядки, — фамильярно шикнул продавец. Инеж смерила его уничижительным, холодным взором, мигом усмирив наглеца. — Я вижу, братик, — крайне не дружелюбно отрезала она. Парень пристыженно опустил глаза и кивнул, быстро став необычайно послушным. — Ну всё, всё, дети. Не стоит сеять войны из-за одного чеснока, — неловко усмехнулась Тришна. Она принялась перебирать овощи, о чём-то негромко переговариваясь с продавцом, пока Инеж, вздохнув утомлённо, отступила на шаг, позволяя толпе неторопливо обтекать себя. Рынок почти не поменялся с тех пор, как она приходила сюда что девочкой, что только вошедшей в подростковую пору девушкой. В паре метров от овощной лавки потрескивало масло на сковороде, а там, совсем рядом, торговец выкрикивал цену на манго. Дети, которых не интересовали покупки, сновали между прилавками, едва не сбивая взрослых с ног. Воздух сгустился от смешавшихся воедино запахов специй, свежей зелени, жареного теста и чеснока. Поменялось только ощущение, потому что не нашлось в этом всём ни чувства безопасности, ни той детской, такой подходившей ей-старой незатейливости. Взгляд Инеж бесцельно скользил по незнакомым лицам, по привычке отмечая и оценивая обстановку. Привычка наблюдать за людьми никуда не делась, как и многое, что въелось со старых добрых времён, проведённых с Отбросами. Даже здесь, за тысячи километров от интриг Лондона, она невольно отмечала сонм лиц, движения, расстояние между прохожими: кто торопился, кто улыбался чересчур старательно, кто излишне внимательно смотрел по сторонам. В какой-то момент она заприметила за девушку в выцветшем, словно покрытом слоем пыли зелёном сари. Придерживая рукой корзину с овощами, она неторопливо блуждала вдоль последних торговых рядов. В этом ничего необычного. Таких здесь были десятки. Необычным Инеж назвала бы мужчину, который за ней следовал. Он возник в этой суматохе будто бы случайно. Остановился у прилавка с фруктами, дождался, пока женщина минует его, и лишь затем будничным ходом тронулся следом. Та один раз оглянулась через плечо, будто заприметив неладное. Мужчина тут же перевёл взгляд на соседнюю лавку, словно искренне заинтересовался выставленными специями, а когда она отвернулась, он продолжил ход. Инеж нахмурилась и напряглась всем естеством. Между ними сохранялось несколько шагов — вполне достаточное расстояние, чтобы не привлечь внимания, но недостаточное, чтобы назвать происходящее совпадением. Инеж не верила в совпадения, она разучилась в них верить давно. Девушка свернула в проулок между двумя домами. Мужчина — за ней. Инеж громко выдохнула, и сердце испуганно стиснулось. Сначала она вспомнила сикха и ту потерявшуюся девочку. После — улицы Бочки, потому что там всё начиналось по точно такому же сценарию: один человек, второй, безлюдная улочка. «Перестань», — тут же оборвала себя Инеж. Она не даром вспомнила случай с подозрительным сикхом. Всё могло оказаться обыкновенным недопониманием с её стороны, а вовсе не преследованием. Рынок всё же был полон людей, а тот проход являл собой самый короткий путь к жилым кварталам. Сколько раз она сама сворачивала туда? В конце концов, Каз тоже так нередко делал: стоило ей повернуться, как он тут же отворачивал лицо, делая вид, якобы был занят вовсе не тем, что минуту сверлил взглядом её затылок. «Может, это муж», — предположила Инеж. Или брат. Или сосед. Вариантов полно. Не обязательно всё должно сводиться к гнилой людской сущности. — Инеж, — забеспокоилась её молчанием Тришна, и Инеж вырвалась из раздумий как из долгого транса, разве что не показала того, не смогла выдать себя. — Всё хорошо? Она утвердительно кивнула. Правда ведь, всё хорошо. Ничего не случилось и — дай первый Будда — не случится. Ей не следовало совершать старых ошибок и избивать за подворотней людей, которых она случайно приняла за злоумышленников. — Да, — ответила Инеж коротко. — Пойдём. Я хочу накупить специй. Шедшая с ней Тришна вдруг без осуждения покачала головой. — Ты выглядишь совсем измотанной, — подметила она с долей печали. — Оставь алу чоп на другой день. Придём домой, отдохнёшь, выпьешь чай. — Я хорошо себя чувствую, — возразила Инеж, хоть правда в этом едва была: она в самом деле чувствовала себя измотанной. — Пошли к тому прилавку. Я куплю тебе гулаб-джамун к чаю, — продолжила Тришна, будто и не слыша её. — Мне двадцать три, — угрюмо напомнила Инеж. Тришна мягко усмехнулась. — Хочешь сказать, сладкое теперь не для взрослых? Инеж улыбнулась краем рта. — Я такого не говорила. Всё же, гулаб-джамун звучал очень даже заманчиво.* * *
После рынка настроение Инеж приподнялось. Старые ощущения пространства и происходящего в какой-то миг вернулись, и моментами, короткими периодами, она чувствовала себя той девочкой, живущей в рубежах своего пёстрого, неестественно-правильного мира. Можно сдаться вечно сокрушенной детской натуре и наивно представить, что так оно и было всегда, что вся одиссея с борделем, бандитской группировкой и войнами — дивный и очень длинный сон, который она пережила в глубокой, затянувшейся коме. Зайдя домой, Инеж осознала: она и впрямь устала, и усталость эта пульсировала в такт каждому её движению. «Оставлю алу чоп на следующий раз», — благоразумно решила она, сдавшись и прислушавшись к недавнему настоянию матери. — Надо же! — вдруг разочарованно воскликнула возившаяся на кухне мама, пока папа выгружал с пакета все купленные ими яства. — Редька испорчена. Инеж облегчённо выдохнула. — Ура… то есть, какая жалость! — поспешила она исправиться, заметив на себе косой взор Тришны. — А продавец говорил, что всё свежее, с грядки. — Маленький врунишка, — с укором покачала головой Тришна. — Ничего страшного, не последняя редька в городе, — утешил её муж. — На рынке это была последняя, Нурбу. — На сегодня, может. Потом прибудет ещё, ты только не расстраивайся. Инеж воспылала благодарностями ко всякому химерному созданию, которое приложило руку к дайкону и избавило её от сегодняшних страданий. «Всегда бы так было», — позволила она себе помечтать. Недолго думая, Инеж неторопко прошмыгнула к холодильнику и выудила оттуда шестёрку яиц. — Тогда готовим универсальный ужин на все случаи жизни — яичницу, — провозгласила она, всеми силами стараясь скрыть охвативший её триумф от испорченной редьки. Тришна, казалось бы, хотела не то возразить и предложить другую идею, не то напомнить, что ей стоило отдохнуть. Что бы она ни собралась сказать, оно не прозвучало: Нурбу уложил ладонь ей на плечо и молчаливо кивнул. — Яичница, так яичница, — установил он, передав все бразды кухонного правления Инеж. Тришна поспешно всплеснула руками, точно говоря: «сдаюсь», и прошагала из кухни. — Делайте, что хотите, — наигранно ворчливо бросила она. — Я тут забочусь о том, чтобы моя родня правильно питалась и не болела, а они собрались пустые яйца жарить. — Не пустые, — возразила Инеж вслед уходящей матери. — Там ещё салат вчерашний остался. Спорить с ней заведомо проигравшая Тришна не стала, и потому Инеж, довольная сложившимся исходом, пару раз стукнула яйцом по ободу раскаленной сковороды. Намного приятнее, чем стучать головой работорговца по борту корабля. «Когда вы уже уйдёте из моей головы?» — спросила Инеж у создания, не имевшего ни плоти, ни крови, ни имени. Она даже не знала, к кому точно обращалась. Ответа, разумеется, не последовало. Да и от кого его было ждать? От памяти, которая цеплялась за любое движение? От гибких натренированных рук, давно привыкших к ножам? От собственного разума, раз за разом превращавшего кухню — да и любое другое помещение — в место преступления? Она аккуратно перемешала содержимое сковороды лопаткой, как если бы намеревалась размазать навязчивые мысли так же, как и растёкшийся желток. Не вышло. Скорее, всё наоборот. Стоило взять в ладонь лежавший рядом нож, — непонятно зачем, как по инстинкту — как сознание само перебрало его вес, длину лезвия, удобство рукояти. Этим ножом было бы не очень удобно вспарывать брюхо: слишком тонкое, у противника шкура могла быть в разы толще и клинок едва ли вошёл бы и наполовину. Инеж решительно положила его обратно. Нет, сегодня он будет не более, чем кухонным ножом. Не оружием и не продолжением её руки. Инеж глубоко вдохнула разнёсшиеся по помещению ароматы чеснока, свежей зелени и масла, потрескивающего на сковороде и превращающего края яичницы в коричневатую, хрустящую корочку. Дом. Здесь пахло только домом. Ничем, что напоминало бы трюм невольничьего корабля или безлюдные углы Бочки. И ей отчаянно хотелось, чтобы этого было достаточно. — Налетайте, — провозгласил Нурбу, ставя на стол тарелки с нарезанным хлебом, сыром и ветчиной. — Это мои слова. Коронное блюдо сегодня я приготовила, — чуть обиженно поддела его Инеж, подошедшая с уже приготовленной, дымящейся яичницей. — Кто первым занял стол, тот и объявляет ужин, — самодовольно ответил ей Нурбу. Инеж же ответить было нечего. Скоро они расселись, взялись за вилки, и на кухне воцарилась семейная идиллия. Мама с папой шутили о чём-то, пока она предпочитала молча слушать их. Внимать. Чувствовать. Предаваться тому, что осталось в прошлом, но за чем Инеж так тянулась сейчас. В детстве всё было точно так же: кто-то готовил, кто-то занимался нарезкой, а после кухню опутывали смех и умиротворение. Ощущение дома и единства, которых ей так не хватало в Англии, и, бывало, Инеж ловила себя на мысли, что в Англии ей не хватало всего. Во мгновения особого, удушающего исступления, обиды на мир за то, что он так жестоко обошёлся с ней в пору взросления, она думала, что там не было и ничего хорошего. Всё бережно оставлено здесь, в Непале: все воспоминания, вся семья, всё чувство защищённости, а там… там были лишь боль и унижение, позже сменившиеся непростительными для её богов грехами. А потом Инеж напоминала: в Англии Джеспер с Уайленом. В Англии Нина. В Англии Матиас. Там Каз, в конце концов. Кто-то, ради кого она возвращалась на протяжении стольких лет, пускай и планировала больше никогда не возвращаться в эту страну. Так разве она могла утверждать, что там не осталось ничего хорошего? Инеж наколола на вилку кусок сыра. Нет, сейчас она не хотела думать о Британии. Была только её маленькая Покхара, был небольшой кухонный столик, за которым они втроём встретили столько рассветов, столько закатов. Была их семья, которую девять лет назад разбили, но которую они склеили заново спустя три года разлуки. За яичницей традиционно последовал чай, который им приготовил и разлил Нурбу, пока Тришна расставляла на тарелке липкие, свежие пончики. На этот раз Инеж предпочла прихватить небольшую пиалу и спрятаться на своём любимом месте: задёрнутом алой шторкой широком и просторном сиденье у окна, где она ранее сидела и читала книги в тиши и под редкий дождь. Расслабленно выдохнув, Инеж прислушалась к звукам вокруг. Тишина. Слышно только, как говорили родители, оставшиеся на кухне. Слышен смех, напоминающий ей: она дома, в родных стенах, в которых выросла. Смех прекратился, сменившись ветхой тишью, в которой Инеж не улавливала ничего подозрительного. Пока не послышался голос отца: — Сегодня в городе изнасиловали девушку. Инеж едва не перевернула чашку и не оросила себя кипятком. Очевидно, папа только что вычитал эту новость в телефоне. Инеж, казалось, видела перед глазами, как он вчитывался в мелкие буквы на экране, а мама, спохватившись, тянулась, чтобы внимательнее прочитать подробности. — Боже… — шепнула Тришна. — Это же случилось рядом с рынком. Инеж почувствовала, как съёжившееся сердце сверзилось к пяткам. Рядом с рынком. Рядом с рынком. — Вы с Инеж были там в это время, — с придушенным ужасом вспомнил Нурбу. — Спасибо всему миру, что беда миновала вас, но… бедная девочка. Что она пережила… Ей вспомнилась та девушка в тускло-зелёном, почти пыльно-мшистом сари. Её тонкие сжавшиеся плечи, её выискивающие опасность глаза. Фигура, двигавшаяся за ней, прерывающая путь тогда же, когда и она, прерывая свой, озиралась. Инеж тогда подумала: может, неспроста всё? Вдруг у того мужчины и впрямь пробудились порочные намерения при виде той юницы? Но немного поглядев на ту сцену, она, поразмыслив, вспомнив малышку Прети и сикха, отвергла всё и отмахнулась, скинула на наваждение и помешательство. Вняла фантомным голосам, твердившим: «ты лелеешь свою боль». Ведь правда, лелеяла: она видела опасность во всём, в любом неаккуратно брошенном мужском взгляде, и всё порывалась сунуться в гущу событий, вмешаться, спасти. В этот раз Инеж предпочла пройти мимо, но, возможно, она спешила с выводами и всё не так, как ей казалось? То могла быть и другая девушка, а не та, которую она увидела меж прилавками. Это мог быть другой мужчина. Это могла быть другая точка на рынке. Желудок стянуло в узел, и Инеж пришлось схватиться одной рукой за живот, чтобы сдержать в себе выпитый чай. Факт оставался фактом: девушку изнасиловали. Ту самую или нет, а где-то здесь, рядом с ней, одна душа почувствовала то же, что и она когда-то ощущала почти год. Отодвинув штору, Инеж прошла к кухне, уповая, что в её шагах не видно ни намёка на тревогу. Подойдя она к раковине, она вылила чай, и тут же услышала, как деловито хмыкнул за ней папа. Возможно, он шутливо принял такой каприз судьбы как оскорбление: это ведь он, если вспомнить, приготовил им с мамой чай. — Всё нормально? — обратился к ней Нурбу, помнивший о её любви к непальским чаям. — Да, — проронила Инеж, прополоскав чашку и положив к вымытой посуде. Пиала с гулаб-джамуном лежала неподалёку — на пончики она всё равно не могла смотреть. — Мне немного нехорошо. Ничего больше не лезет. — Нехорошо? — уточнила мама на грани недоверия. — Мне и дайкон не пришлось готовить. Инеж бы улыбнулась, — «надо же, ты помнишь!» — не ворвись в их идиллию трагичная весть. Та тяжело заворочалась, теснясь в углу, и тут же, не давая опомниться, поглотила разум, оставив лишь карликовый кусочек света. Как в насмешку — всё равно отберёт и это, когда придёт время. Она прошла в свою комнату. Закрылась в ней, как если бы совершала что-то крамольное, хотя родители уж должны были понять причину её состояния. Как ещё отреагировать на такую новость той, которая недавно только волочила женщин и не окрепших девочек из рабства? И папа зачем-то сказал: «спасибо всему миру, что беда миновала вас», но не родителям ли знать, что с её-то прошлым беда миновала не их с мамой вовсе, а того мужчину? Инеж бы переломила ему все хребты, — даже те, о которых не знала — посмей он протянуть к ней руки. Возвращаясь мыслями к изнасилованной девушке, она всё повторяла себе: это не та, которую ей пришлось увидеть часами ранее. Да и если так поразмыслить, то почему это должен быть один и тот же человек? Почему они с мамой должны были быть на рынке в это время, как предположил папа? Это вполне могла быть и другая девушка, которую Инеж не видела, а вовсе не та, которая мелькнула в поле её зрения. Та, наверное, давно дома, уже и позабыла о том незнакомце, который нахально преследовал её. Взявшись за телефон, Инеж судорожно зашла в гугл. «Изнасилование в Покхаре». Подумав немного, добавила: «Сегодня». И сразу нажала на мелькавшую в углу лупу. Вести разлетелись быстро, охватив людские внимание. Интернет уже кишел новостью об уличном надругательстве в Покхаре, о задержке преступника и пребывании пострадавшей стороны в больнице. Без фотографий, и над текстом статьи красовались лица как обидчика, так и жертва. От увиденного у Инеж перехватило дыхание, а после оно и сорвалось, сокрушив немоту комнаты. Телефон едва не выскользнул из рук. Тот же мужчина. Та же девушка. Те самые, которых она недавно увидела, в поведении которых видела что-то не естественное, опасное, требующее её вмешательства. А она не вмешалась, и всё то, от чего Инеж так старалась беречь женскую половину мира, обрушилось на бедную девушку. Она увеличила следующую фотографию. Лицо жертвы испещрено и размыто клеткой чёрно-серых пикселей, в которых Инеж улавливала оттенки красного. Лицо ей, так или иначе, уже и не надо: ей хватало выцветшего зелёного сари, чтобы узнать её, сопоставить все детали и установить, что она в тот миг не сошла с ума и не поддалась своему вечному, преданно слонявшемуся рядом трауру. Она не придумала себе угрозу, не увидела собственную боль там, где её якобы не существовало. «Может, муж». «Может, брат». «Может, сосед». Каждое оправдание, которым она успокаивала себя, в совокупности с текстом на экране звучало издёвкой. «Ты не вмешалась», — стыло констатировал её же голос, осевший в подкорках мыслительной системы, и Инеж померещилось, будто она даже видела свой собственный, намертво укоряющий, разочарованный взгляд. Если бы… если бы от неё прозвучал всего один оклик: «подождите!» — громкое и уверенное. Всего несколько слов, чтобы выиграть время. Она ведь могла подойти к ней, могла заговорить о чём-то будничном. Могла сделать вид, якобы искала дорогу или спрашивала время, а телефона рядом не было. Этого оказалось бы достаточно, чтобы насильник, отчаявшись, отказался от задуманного и скрылся.* * *
Она заключила, но про себя, с возможностью поменять вердикт, если душа того захочет: судьба той девушки — ответственность не её, а Призрака, который и обязал себя спасать попавших в рабство девушек. А Призрака, если порыться в памяти, больше не было, а значит, не было и того, на кого можно скинуть ношу чужого горя. Эгоистичная мысль, и та Инеж, которой она была, непременно бы разочаровалась тому, кем она стала, но та, оставшаяся в невесть какой по счёту жизни, и не сможет понять её. Она шла, стремилась навстречу своим мечтам так прытко и упрямо, что не видела размашистой пропасти перед собой. Инеж обещала себя хотя бы попытаться зажить другой жизнью. Начала она с прогулки с подругами и кузиной, и пускай она молчала почти всю дорогу, энтузиазма в ней было чуть больше, чем от них недавнего времяпровождения у пруда. Затрещал сучок под обувью — один из множества, развалившихся по подъёмам и спускам леса Ранбан. За сухим треском пронёсся по зелёной местности и тонкий, высокий писк, подобный орлиному, и Инеж, отбившись от группы, подняла глаза, чтобы увидеть птицу. Вместо орла, правда, перед ней предстала сидевшая на ветке тимелия. Пташка, посмотрев на неё и не найдя ничего занимательного, вспорхнула крыльями и исчезла в зарослях. — Не отставай! — весело прокричала шедшая впереди Аша. Инеж чуть не напомнила кузине, что она годами путешествовала по морям и океанам, которым Ранбан уступал размерами. Что ей лес, в который она часто ходила ещё в детстве? Но спорить с Ашей она не стала, пройдя за ней, Нумой, Камалой и Лейлой. Вспомнив о последней, Инеж повернула голову к ней. Лейла как раз шла в метре от неё, и несмотря на её недавние извинения, желания общаться с ней после случившегося та не изъявила. «Её понять можно», — отметила она в уме. Инеж пора было принять то, что далеко не все жили в том же сюре, в которых заперла себя она. У людей, окружавших её, были другие жизненные приоритеты и ценности, другие мечты, другие мировоззрения. Другие судьбы, в конце концов, и уже этого хватало, чтобы установить, насколько неправильным с её стороны было в тот день осуждать Лейлу за её мечтательные речи. — …а потом он поскользнулся прямо в ручей! — донёсся до неё звонкий смех Аши, удовлетворенно рассказывающей подругам о детских неудачных шалостях Ханзи. — Разве? Он же говорил, что просто хотел достать мяч, — призадумалась Камала. — Конечно, мяч он достать хотел. Поэтому потом полчаса выжимал штаны, — поддела Нума, и все трое снова рассмеялись. Лейла, до сих пор державшаяся чуть поодаль, тоже невольно улыбнулась. Инеж так и осталась ютиться за ними молчаливым одичавшим зверем, живущим как настороже. Беспечность, о которой она так грезила, не достигнута: она слышала их голоса, различала отдельные слова и интонации, с какими они срывались, но смысл предательски ускользал, как если бы растворяясь где-то на меже с шелестом листвы и безмолвным шорохом ветра. Казалось, разговор долетал до неё уже издалека, приглушённый толщей воды. Ей хотелось поступить так же, как она поступила бы до своего последнего пребывания в Британии: сказать хоть что-нибудь, заливисто засмеяться вместе с ними, беззлобно поддеть Камалу, которой симпатизировал Ханзи. Не вышло. У неё ничего не вышло. Она могла лишь могла шагать следом, в тени разлапистых ветвей и листьев, переступая через выступающие из земли толстые, упругие корни деревьев. — А ты что думаешь, Инеж? — неожиданно окликнула её Аша. Она вскинула голову, потрясённо глядя на родственницу. — А… о чём? — ломано спросила Инеж. Девушки переглянулись. — Вот знала, что ты нас не слушаешь, — хихикнула Камала. — Извините, задумалась, — излишне степенно ответила Инеж. — Это мы уже заметили. — Мм, — согласно, но отстраненно промычала на редкость молчаливая Лейла. — Повторите вопрос, — как можно менее изнурённо попросила Инеж. Аша деланно торжественно прокашлялась в кулак. — Так вот, — начала она, — вопрос был такой: если бы тебе прямо сейчас предложили отправиться куда угодно, хоть в эту минуту, в любую точку мира, то куда бы ты поехала? Я выбрала Шанхай. Мы столько раз бывали в Индии, а в Китае почему-то ни разу. — Я выбрала США. Всегда мечтала увидеть Таймс-Сквер, — вздохнула за подругой Камала. Нума пожала плечами. — А я выбрала этот лес. Зачем мне незнакомые места, которые красивые только на картинках в гугле, когда я чувствую себя хорошо здесь, с вами? — Инеж, а ты что выберешь? Ответ нашёлся сам, она и не особо раздумывала: «Лондон». Но Инеж испугалась его в первую секунду, а вторую и все следующие озадаченно перебирала все существующие причины, почему из всех мест, всех существующих на этой планете мест, она выбрала именно Лондон. Этот город отобрал у неё так много. Он изменил её до неузнаваемости. Он построил стены между ней и роднёй. Но подсознание Инеж выдвинуло именно его из всех, о которых она только знала. Может, дело в привычке? Три года — пускай и полные боли и страданий — и последовавшие за этим возвращения всё-таки немалый срок. За это время человек успевал запомнить улицы, магазины, запах грохочущего по крышам ливня после долгой сырости, расписание поездов, лица продавцов, к которым он заходил почти ежедневно. Может, дело в этом, в привычке. Но ведь логичнее было бы подумать о Непале, о родной стране и родном городе, собравшем всю её семью. О доме, о родителях, об озере Феве и лесе Ранбан. Так почему тогда вместо них возникли образы Лондона, акварельно размытого очередным зябким дождём? Почему она увидела перед собой, как наяву, многовековую эклектику лондонской архитектуры? Почему нарисовался в мыслях Биг-Бен, почему Небоскрёб Мэри Экс тянулся своим носом в седое небо, а не деревья, которые окружали их? Инеж медленно втянула прохладный лесной воздух.* * *
Мама с папой, что её не удивило, были сбиты с толку её внезапным заявлением. — Ты и двух месяцев тут не побыла! — сыпалось со всех сторон почти минуту. И ей совестно за то, что она так скоро бросала их, едва вернувшись, толком не рассказав о причине такого непредвиденного отказа от «Призрака». Ей совестно, но Инеж чувствовала: она должна сесть на первый самолёт, который увезёт её в Лондон. Она должна вновь прибыть в этот лабиринт из строений, в котором впервые она очутилась против воли. Сердце тянуло её туда. Оно кричало, молило её. В Лондоне было что-то хорошее: дожди в огнях столицы, скамейка на причале Темзы, её любимый американо из GAIL's, Каз. Там был Каз — то, ради чего она возвращалась раньше и ради чего вернётся сейчас. Чемодан собрался быстрее, чем Инеж ожидала. Билет был куплен в последнюю минуту. Малая часть денег, которые перечислил ей Каз, потрачена. Родители отвезли её в Катманду, и чем ближе Инеж была к аэропорту, тем сильнее билось её сердце. Им с Казом столько надо обсудить, столько всего наверстать, столько шагов пройти. Ощущение, что, увидев его, она забудет всё, слова разлетятся во все стороны, покинут черепную коробку, и всё, на что она будет способна — это на нечленораздельное приветствие. За ним — признание о том, как сильно ей его не хватало. Каз того же в ответ, вероятнее всего, не скажет. Она сама прочтёт: по его глазам, по его поведению. Как делала это с недавних пор. Уже в самолёте, прежде чем перейти в режим полёта, Инеж оставила ему одно короткое сообщение: Инеж: буду в Лондоне через десять часов. Она не сомневалась в том, что Каз прочитает к её приходу. Не сомневалась, что он будет в ступоре с её решения вернуться так скоро, когда она ещё недавно глагольствовала о том, что не могла, не время. Самолёт пустился в небо, отрывая её от Непала, унося выше облаков в ещё не потемневшую, молодую синеву. Инеж прильнула виском к холодившему стеклу иллюминатора, осматривая низ с тем же интересом, с каким делала это ещё в детстве. Осматривала покатые склоны Катманду, которые с каждым мигом становились всё меньше, всё неприметнее. Осматривала дома, на земле чудившиеся гигантами, машины, дороги — всё то, что стремительно теряло очертания, превращалось в пёстрые кляксы, а затем и вовсе скрывалось под белёсой облачной дымкой. Она прикрыла глаза, чувствуя, как мелко трясло самолёт. Ещё восемь часов. Ещё семь часов. Ещё пять. Она уже преодолела половину пути к нему. Ещё столько же и она снова увидит его. Ещё два часа. Ещё полчаса. Шасси столкнулись со взлётно-посадочной полосой, и её полусонное сознание воскликнуло: «Лондон!». Гигантская жестяная птица, преодолев километры, привела её в город, в который её так тянуло. Паспортный контроль Инеж прошла быстро. Свой чемодан среди вереницы чужих отыскала точно так же скоро. Катая его за собой и глядя в толпу людей, она всё выискивала одну фигуру, которой не быть здесь попросту не могло. Инеж не смела и думать, что Каз не здесь, не в аэропорту, что она не найдёт его. Потому что сделав один оборот она тут же увидела его, ожидавшего её прибывание. Взгляды встретились, и аэропорт вдруг стал самым тихим местом в мире.
