Слом паттернов

      Какое-то время Инеж смотрела на сообщение так, будто некто погрузил окружение в полную статичность. Замерло всё, включая её дыхание, и звуки вокруг обмерли, запутавшись в вязкой паутине.       Она забыла, когда в последний раз переписывалась с Казом. Сколько… сколько там дней прошло с её прибытия в Непал? Больше двадцати точно — уже и Аша Гафа, её дражайшая кузина, успела надеть обручальное кольцо и стать Ашей Кафле, а он всё молчал, как если бы поставил точку на их общении лаконичным «спокойной ночи».       Тихо выдохнув, Инеж сосредоточилась на яви.       Той яви, которая высвечивалась на экране телефона.       «Видимо, боги сами захотели этого», — подвела она итоги.       Инеж набирает сообщение…       Инеж: думала, как заговорить.       Инеж: мы долго не общались.       Каз не отвечал, и она логично подумала, что он решит отложить телефон, получив от неё ожидаемый ответ. Оставалось только ждать, когда пометка «в сети» сменится на «был в сети в 19:47».       Каз набирает сообщение…       Каз: предыдущие шесть лет всё наше общение ограничивалось твоими приходами в Британию. Телефон стал скорее как внезапное новшество для нас с тобой.       Инеж всё тянуло спросить: «неужели ты не чувствуешь разницы?»       «Неужели что тогда, что сейчас — ты не видишь, как всё поменялось?»       Инеж: это не то же самое.       Вдаваться в подробности она не стала.       Да, это не то же самое. Предыдущие шесть лет они не шли друг к другу с такой отчаянностью. Предыдущие шесть они не стояли так, глядя друг другу в глаза и утверждая, что пришёл час пустить прах сомнений на ветер и выстроить на трясине общее счастье.       Предыдущие шесть лет она позволяла страхам пренебрегать всеми стараниями Каза.       Каз набирает сообщение…       Каз: как ты?       Инеж нервно усмехнулась, вдруг прикрыв рот ладонью. Будто отнять её — и смешок обратится в надрывный, рыдающий смех, который немедля сотрясёт весь Лейксайд.       Инеж: я совру, если скажу, что хорошо.       Наверное, это неправильно. Они не общались больше месяца, а она начинала их диалог взваливанием проблем на плечи Каза.       Каз: что случилось?       Инеж: ну…       Инеж: я только что потеряла работу, которую еле нашла.       Инеж бы предпочла, чтобы он не спрашивал, как это вышло.       Каз: как?       Однако уклониться от объяснений теперь не выйдет.       Что-то подсказывало ей, что после её рассказа Каз в полной мере ощутит значение понятия «испанский стыд».       Инеж: скажем так, я увидела одного очень подозрительного мужчину, который пошёл за потерявшейся маленькой девочкой.       Инеж: я бы даже сказала, что всё выглядело так, будто он преследовал её.       Каз набирает сообщение…       Каз: дай угадаю.       Каз: ты пошла за ним?       Инеж: да.       Каз: и оказалось, что он просто хотел помочь девочке?       Инеж: это ещё не доказано…       Инеж: пока я разбиралась с преследователем, искала её родителей и пыталась убедиться, что с девочкой всё в порядке, прошло больше часа.       Каз: мхм.       Инеж: начальник был не в восторге, когда я вернулась, как ты понял. Настолько, что я теперь снова безработная.       Она больше склонялась к тому, что Каз поддержит в этом переполохе её начальника. Так или иначе, амплуа главного ему не чуждо, и он умел вжимать в угол провинившихся работников одним выразительным взглядом из-под бровей. Посмей кто-то покинуть рабочее место в одном из его казино и вернуться спустя два часа, как грубо разорвавший её трудовой договор Бимал тут же почудится не более, чем капризным мальчишкой.       Ей вспомнилось, как Маззен и Майло приволокли её, полтора месяца как живущую среди Отбросов, в кабинет тогда-ещё-лейтенанта-Каза, и как бахвалились, прозывая её беглянкой.       Отчего-то ощущения едва ли не одинаковые.       Каз набирает сообщение…       Каз: и как далеко девочка была от родителей?       Инеж: достаточно далеко. Не уверена, что она бы добралась сама.       Каз: значит, работу ты не зря потеряла.       Инеж: я думала, ты скажешь, что начальник был прав…       Каз: он прав.       Инеж: …       Каз: и ты тоже.       Каз: начальнику нужен сотрудник, который находится на рабочем месте.       Каз: тебе было нужно убедиться, что ребёнок в безопасности.       Каз: эти две вещи не противоречат друг другу.       Каз: тем более, ты шесть лет боролась против работорговли. Ты привыкла к тому, что мужчины могут быть жестоки, поэтому я бы больше удивился, если бы ты прошла мимо.       Инеж: с каких пор ты стал таким…       Инеж: понимающим?       Инеж: я ожидала от тебя более холодной и прагматичной оценки.       Он молчал, сидя по ту сторону экрана, и в какой-то момент вопрос о том, не задела ли она его своими изречениями, сам напросился к ней.       Пометка «в сети» всё ещё маячила под его именем, и Инеж с замиранием сердца ждала, когда та исчезнет и явит, что собеседник был оффлайн.       Каз набирает сообщение…       И от этой строки она с облегчением выдохнула.       Каз: ты много чего пропустила из моей жизни.       Это могло быть выставлено как факт. Самый примитивный — из разряда тех, которые Инеж слышала целый десяток каждый день (иногда — как нечто незначительное).       Но этот факт — как копьём клинка по сердцу, обнажая всю суть.       Она пропустила столько всего из жизни Каза, свыклась с образом бесчувственного бандита и оттого всегда впадала в краткий ступор, когда в нём пробуждалась и сонно вздымала голову человечность.       Каз: но это не значит, что я не хочу обречь твоего начальника на страшную месть за твоё увольнение.       Каз: я уже подготовил пару набросков грядущей расправы. Скину тебе, чтобы ты оценила и выбрала самую подходящую.       Инеж: Каз.       Инеж: никаких кровавых расправ. Я найду другую работу.       Она могла даже отсюда слышать, как он недовольно чертыхнулся.       Каз: ладно.       Инеж: спасибо.       Каз набирает сообщение…       Каз набирает сообщение…       Каз: я не хочу давить на тебя. Просто спрошу.       Ей не нравилось, как это звучало.       И, как оказалось, не зря:       Каз: когда планируешь навестить Лондон?       Ей так хотелось сослаться на внезапные дела, сказать, что им придётся прервать диалог. Куда проще броситься на рожон в сольную бойню против трёх работорговцев за раз, чем ставить Каза лицом к лицу к правде.       Набрав в грудь воздух, Инеж принялась печатать.       Инеж набирает сообщение…       Инеж: я хочу ответить тебе честно.       Каз: я бы и не хотел, чтобы ты врала.       Инеж: мне надо найти новую работу. Я не знаю, сколько времени у меня это займёт.       Инеж: и помимо этого…       Помимо этого наступало то самое, от чего ей так хотелось отгородить Каза.       Инеж: в Непале брать отпуск разрешается только через год непрерывной работы.       Инеж: на 18 дней.       Ей невдомёк, что хуже: если бы он сразу принялся печатать ответное сообщение или то, что индикатор отбора на данный момент напрочь отсутствовал. Инеж могла лишь сожалеть, что ей не дана телепатия, — желательно функционирующая на расстоянии — иначе как понять, какие мысли вились в его голове? Как понять, как он отреагировал на такой пренеприятный нюанс непальских трудовых законов?       Она вспомнила блестящий, такой живой взор Каза в миг, когда он прервал их поцелуй и отпрянул. Зрачок, поглотивший такую же тёмную радужку, серебро дождя, осевшее на ресницах.       Должно быть, он понимал, — и даже лучше неё — что они увидятся не скоро, но не догадывался, насколько не скоро.       Каз набирает сообщение…       Инеж смотрела на экран, ожидая чего угодно.       Того, что индикатор исчезнет, она не ожидала.       Сначала на несколько секунд, потом — на целую минуту.       Каз: восемнадцать дней?       Инеж прикусила губу. Он писал сухо, без сотни вопросительных и восклицательных знаков, без эмодзи, но она видела в его сообщении столько неподдельного удивления, что Инеж почти представила его выражение лица.       Инеж: да.       Инеж: и то только через год работы.       Каз: год?       Каз: целый год, чтобы получить две с половиной недели?       Инеж: добро пожаловать в непальскую систему труда.       Каз: я читал о ней, но надеялся, что существуют исключения.       Инеж: нет.       Инеж: к сожалению…       Каз: и ты не знаешь, сколько времени займёт поиск новой работы?       Инеж: нет.       Каз: месяц?       Инеж: возможно.       Каз: два?       Инеж стиснулась на борте фонтана и поджала к груди колени.       Инеж: возможно…       Удача благоволила каждому по-разному. Ханзи, — к слову, утверждавший, что ему помогла его редкая харизма — к примеру, нашёл свою первую работу за неделю, причём так и не сменил её за семь лет, пока у Аши трудоустройство заняло полных отчаяния и самобичевания полгода.       Первый рабочий опыт Инеж отозвался горечью и осел неудачей на контракте, который остервенело разорвал Бимал. Она не знала, что будет со вторым (и, может, за вторым быстрее желаемого последует третий).       Каз: Инеж.       Каз: приезжай в Лондон.       Первая реакция — подавилась воздухом от обескураженности, закашлялась тихо.       Инеж: Каз…       Каз: я не шучу.       Инеж: я только что сказала, что потеряла работу.       Каз: это я уже понял.       Инеж: и что мне делать в Англии?       Каз: быть там.       Каз: просто быть.       «Со мной», — явно хотел он дописать, но не сделал этого ввиду своего закалённого, вынужденного безразличия, которое не мог сорвать по сей день.       Инеж: ты понимаешь, что я не могу просто бросить всё и прилететь?       Каз: можешь.       Инеж: Каз, на перелёт уйдут последние деньги, которые мне выдали власти Британии, и у меня нет гарантии, что я найду работу после возвращения.       Но только она это написала, как на экране мелькнуло уведомление.       И только потому, что родители в своё время усердно занялись её воспитанием, Инеж не позволила себе разругаться на манер опьяневшего бандита Бочки.       Каз отправил ей деньги. Каз отправил ей сумму больше, чем ей требовалась для перелёта.       Он обещал…       Инеж: Каз.       Инеж: ты что, отправил мне деньги?       Каз: мы договорились.       Инеж: мы договаривались на маленькие суммы. Ты отправил шесть тысяч фунтов стерлингов.       Каз: ищи плюсы.       Каз: с такой суммой тебе можно пару месяцев не беспокоиться о поиске работы.       Инеж: мы договаривались!       Почти с отчаянием. Почти обессиленно.       У неё всё ещё оставалась часть выручки за поимку работорговцев, власть Британии позаботилась о ней, но какой-то частью сознания Инеж знала: надолго этого не хватит, и в какой-то день ей критически необходима будет работа. Её родня вовсе не бедствовала, о чём не редко напоминала ей мама, но что-то подсказывало, что в двадцать три канючить у родителей деньги — уже самый верх неприличия.       Сумма, которую перечислил Каз, почти тождественна полугодовому доходу непальских рабочих. Этого достаточно, чтобы перестать беспокоиться о трудоустройстве на ближайшее время.       И потому Инеж не могла принять её.       Каз: Инеж.       Каз: пожалуйста.       Но точно так же она не смогла того написать. Она знала, как тяжело Казу просить, как тяжело уступать своей натуре, привыкшей только требовать.       Каз: прими их. Не придумывай себе ничего. Ты не содержанка, ты не зависима от меня деньгами, ты не сидишь у меня на шее. Это моё решение и наш с тобой договор.       Каз: просто приезжай.       Каз: если тебе станет легче, можешь считать это за честный обмен.       «Честный обмен». Он даже сейчас всё выдавал за сделку, но «выдавал» — слово ключевое, за которое стоило зацепиться и осознать, что за ним таилось намного больше, чем обыкновенный бартер.       Каз отдавал ей много, слишком много: свободу, — столько раз! — надежду, корабль, встречу с родителями. Своё сердце, в конечном итоге — рвал его по куску, кладя ей в ладонь, не показывая, как ему тяжко было срывать свою больную оболочку в стенах клиники, как претило запускать в организм не ведающий конца поток химии, которая помогла ему возможность прикоснуться к ней. Прикоснуться — и не более того, и понимание этого возрождало в голове Инеж шипящий неистовый шёпот, проклинающе провозглашающий о её эгоизме.       Почему она не могла дать ему ничего взамен? Почему не могла дать хоть что-то, кроме слов о том, что им пора двигаться друг с другом дальше? Почему не могла собрать вещи и улететь в Лондон первым рейсом?       Она не готова, и в этом её главная слабость. Она позволила катастрофе в Тилбери ударить по её воле сильнее, чем это когда-то сделало рабство.       Здесь, в Непале, Инеж не закончила, но с чем — главный вопрос, на который она не могла ответить.       Она закрыла глаза, пока палец нависал над экраном, но отныне буквы больше не складывались в слова. Любое сообщение казалось неправильным и неуместным: «спасибо» — слишком мало, «нет» — слишком жестоко, «да» — ложь.       Инеж набирает сообщение…       Инеж: Каз…       Инеж: пожалуйста, не думай, что я не хочу тебя увидеть.       Она отправила первое сообщение. Тут же и принялась набирать второе.       Инеж: я хочу. Я правда хочу этого. Наверное, сильнее, чем когда-либо раньше.       Её пальцы дрогнули, и это «хочу», чуть ли не капризное, вдруг стало до нестерпимого сильным.       Инеж: просто я пока не могу.       Инеж: мне нужно время.       Инеж: я не отказываюсь от нас. Я лишь прошу тебя подождать.       Инеж: пожалуйста, Каз. Подожди ещё немного. Я обязательно вернусь в Лондон.       «Подожди ещё немного».       «Примерно полтора года».       Но Каз ждал. Он всегда ждал. И оттого её просьба не просьба никакая, а ужасная несправедливость, на которую она его обрекала (кому, как не Казу — и ей, всё же — знать, как выглядела эта пресловутая, мерзкая несправедливость?).       Пометка «в сети» никуда не исчезала, но Инеж всё думалось, что он, не выдержав, не попрощавшись, прервёт диалог на её мольбе. Она почти решилась написать ещё одно сообщение. Объяснить, извиниться за то, что постоянно шла на шаг назад, тогда как он упорно шёл навстречу к ней, ожидая от неё того же. Сказать, что обязательно прилетит позже, и всё равно, что Инеж сама не знала, когда это позже настанет.       Но долгожданное «Каз набирает сообщение…» всё прервало.       Каз: хорошо.       Всего одно слово, и от него становилось в разы тяжелее, чем прежде.       Инеж всё смотрела на экран, надеясь, что следом придёт ещё что-нибудь.       «Береги себя».       «Я подожду».       Хотя бы очередная язвительная шутка, достойная Грязных Рук.       Каз набирает сообщение…       Каз: деньги не возвращай.       Пометка «в сети» исчезла. Инеж подумалось, что вместе с тем исчезло и нечто заполнявшее её естество, вездесущее, ободряющее. Осталась пустота, осталось чувство, что она совсем одна среди людского скопа.       Как ей воспринимать его последние сообщения? Как «хорошо, я буду ждать» или скорее как «хорошо, можешь не приезжать»?       Несмотря на то, что он привык выступать перед всеми сослуживцем апатии, Казу присуща совершенно не бандитская, мальчишеская ранимость. Вспомнить хотя бы, как после её трёхдневной комы на «Феролинде» он, ни разу не навещавший её и не говоривший с ней следующие два дня, начал разговор сразу с обсуждения плана, а закончил всё раздражённо сцеженным «оставь меня в покое» («Ну принцесса!» — так рвалось с Инеж тогда с возмущением и ошеломлением, пока она безмолвно глядела на ковыляющего в закат Каза).       Теперь спрашивалось: точно ли он её ждал или обиженно зарылся в изношенную раковину и горделиво делал вид, что ему дела не будет до её приезда?       «Или я зря себя накручиваю», — вздохнула Инеж в уме, вновь взглянув на небо.       Пенная облачная масса медленно сновала в дальние края, птицы парили и чудились карликовыми точками на высоте, и можно представить, что всё было таким же, как и до сообщения Каза.       Но оно не было. Всё поменялось. Всё стало другим.       Неясным — как минимум это понятие всё кардинально меняло.       Люди всё ходили вокруг да около. Говорили, жили в своём маленьком мире, в своих бытовых проблемах. Так много, а Инеж в этой ватаге всё равно одна.       И она до ужаса скучала по Казу.

* * *

      — Нет, вы бы его видели!       Под вечер, укрытый в исподволь синеющий бархат, Инеж в компании кузины и их подруг спряталась от давно угасшего солнца в широкополой, густой листве, расположившейся у небольшого пруда. Она молчала с самого начала их полилога и, возможно, будет молчать и под конец, только бросит робкое, тихое «пока» каждой, когда они примутся расходиться.       Самая юная в их свите, Лейла, не переставая тараторила о парне, завладевшим её вниманием.       — У него шрам. Вот тут, — и она провела пальцем по скуле.       — И он тебе рассказал, что получил его в уличной драке? — со скучающим видом спросила Нума, одна из их девчачьего квинтета. — Уверена, этого лгуна просто курица клюнула, а он геройствует.       — Неправда, — обиженно буркнула на неё Лейла. — Он в драке получил. У него мышцы таки-и-и-ие. У! — и для пущего вида согнула тоненькую руку в локте.       Камала мечтательно вздохнула.       — Как романтично, — протянула она.       — Как проблематично, ты хотела сказать, — фыркнув, поправила подругу Аша.       — Он полез через окно, — со сверкающими от трепета и восторга глазами продолжала Лейла. — Через окно, девочки! Даже после того, как папа сказал ему не появляться рядом со мной.       — Это больше звучит как проблема, ты права, — обратилась к Аше Нума.       Но Лейла всё не унималась:       — Он сказал, что как только накопит денег, уедет из Покхары и заберёт меня с собой!       — Конечно-конечно. А потом вы будете жить в маленьком домике в Гималаях и разводить коз.       — Может, и будем!       Её подруги то тихо засмеялись, то заохали.       Инеж незаметно для неё закатила глаза, всё так же молчаливо сидя поодаль от них. Оды Лейлы она слушала вполуха, периодически концентрируясь не на её рассказах, а на силуэтах в зеркальной воде.       Её не раздражал разговор. Скорее, утомлял наивной простотой, которой Инеж не ведала уже в четырнадцать.       «Боги, ей же скоро семнадцать», — посетовала она, напоминая куда сильнее ворчливую старуху, чем двадцатитрёхлетнюю женщину.       — Нет, ну правда, — всё не сдавалась Лейла. — Когда мужчина так на тебя смотрит, сразу становится понятно, что он настроен серьёзно.       — А как он смотрит? — затаив дыхание, завороженно обратилась к ней Камала.       Лейла мечтательно выдохнула:       — Будто кроме тебя вообще никого нет…       — Ой, всё, меня сейчас вырвет, — простонала Нума.       Лейла вспыхнула, задетая рушившим чудесный момент комментарием подруги.       — Ну и пусть вырвет, только перед этим отвернись к кустам, пожалуйста, — пожелала она всего хорошего Нуме, не сумевшей сдержать злорадствующий смех. — И вообще, вы просто не понимаете. Он не такой, как остальные. С ним… — Лейла дёрнула плечом, призадумавшись, — не страшно.       Что-то в этой фразе заставило Инеж поднять взгляд.       «Он не такой, как остальные».       Добавить к этому «с ним не страшно», как получалась гремучая, знакомая смесь.       — Не страшно? — скептично и недоверчиво переспросила Аша. — Ты только что сказала, что он избивает людей.       — Только если они заслужили, — поспешила Лейла защитить честь своего благоверного.       — Все влюблённые так говорят, — поучительно произнесла Аша, и замечание кузины заставило Инеж отвести омраченный взгляд. Все влюблённые так говорят…       Лейла же всё не унималась.       — Он просто… сложный, — выдала она, недолго порыскав в поисках подходящего слова, — но на самом деле хороший. И он так на меня смотрит иногда, будто готов весь мир разнести в клочья.       — А, и это должно звучать романтично? — и для большего вида Нума демонстративно съёжилась.       — Да! — выпалила Лейла.       — А звучит как катастрофа, — буднично хмыкнула Аша.       Пруд вновь заполнил беззлобный смех, который Нума тактично, но неудачно пыталась скрыть от ушей влюбчивой подруги. К её несчастью, Лейла уже окончательно увлеклась:       — Как вы не понимаете?! — разразилась недовольным, почти яростным воплем девчонка. — Такие мужчины любят по-настоящему. Не как те скучные нормальные парни, которых вы себе нашли.       Хлёсткую реплику Аши, от которой она отвернулась, развеяло.       Инеж резко обернула взор уже к Лейле, и это всё — как за шкирку, грубо и бесцеремонно, и за борт. В ледяную синь, разверзающуюся за боками корабля, в глубины, где мир обретал иные оттенки и цвета. С головой, целиком и в один миг, но на этот раз ей удалось не только выплыть и сделать вдох, а ещё и удерживать себя на плаву.       Но мороз уже пробрался до хрупких костей, сквозь кожу.       — Нет, — процедила Инеж, молчавшая непосильно долго.       Остальные затихли, разом непонимающе посмотрев на неё. Наверняка о её присутствии успели позабыть, — такое длительное время она немо сидела в сторонке — но теперь Инеж, выждав подходящий момент, готова была заговорить.       Лейла изогнула бровь в вопросе.       — Что? — удивлённо моргнула она.       — Я сказала «нет», — повторила для неё Инеж чуть твёрже. — Это не так работает.       В тёмных глазах Лейлы разверзся строптивый вызов.       — Да? И почему же? — поддела она её.       — Потому что люди вроде него, — и Инеж уже не знала, о ком точно говорила: о парне Лейлы или о нём, — не становятся безопасными только потому, что влюбились.       — Я и не говорила, что он безопасен, — хмуро возразила та.       — Не говорила, но о самой ситуации ты рассказываешь как о чём-то… романтичном, — последнее она выдавила из себя как понятие чужеземное, далёкое от неё. Не удивительно: до четырнадцати она видела в парнях в основном друзей для прогулок и игр, а Каз… сколько у неё с ним было этой романтики? Свойственно ли им это слово вообще?       В голосе Инеж появилось напряжение. Не злость даже, а самая простая усталость.       — Постоянные драки, вспышки, ощущение, что человек может сломать кого-то голыми руками — это всё не романтика, — чуть спокойнее продолжила она.       Лейла раздражённо цыкнула.       — Ты его даже не знаешь, — и упрямо поджала губы.       Верно. Инеж не знала его.       Но зато она знала кое-кого другого с похожей характеристикой, рядом с кем возлюбленный Лейлы покажется не более, чем распетушившимся юношей.       Она не любила обобщать, но обобщение это сейчас само напрашивалось.       — Ладно, всё, — вмешалась Аша, издав нервный смешок. — Мы обсуждаем парня Лейлы, а не конец света.       Лейла продолжала смотреть на свою собеседницу с пристальным прищуром.       — Просто кое-кто считает, — с нажимом чеканила она, — что если человек плохой, то любить его нельзя.       Инеж тихо, почти устало выдохнула.       — Нет. Можно, — и сразу заметила, как на неё все, включая Лейлу, смотрели с неприкрытым недоумением. — Просто это намного тяжелее, чем кажется со стороны, и далеко не всегда эти отношения подарок судьбы.       Лейла открыла рот. После закрыла.       И так пару раз, не произнеся ничего, не найдя протестов.       Издав что-то, походившее на недовольный приглушённый возглас, Лейла резко отвернулась от неё.       — Да ну вас всех! — обиженно брякнула она, топнув ногой по водной глади и торопливо, с ощутимым в походке негодованием пройдя мимо пропитанных влагой зарослей.       Камала принялась стряхивать с себя капли воды, которой подруга щедро оросила её.       Аша и Нума, тем временем, смотрели на неё. Тихо, выжидающе. А она и сказать не могла ничего.       «Переборщила», — подумала Инеж, и без объяснений оставила троицу в неуютной тишине.       Бредя по высокой, казавшейся в такое время синеватой зелени, не разбирая дороги перед собой, она всё старалась не думать о Лейле. Повторяла лишь про себя: «зашла слишком далеко». Не Лейла, конечно. Она. Будь Инеж той девушкой, на плечах которой ещё не сомкнулись дебелые пальцы работорговцев, она бы скромно улыбнулась на услышанное, и разделяя мнение Аши с Нумой, и будучи чуть мягче к влюблённой душе, чем подруга и кузина.       Но Инеж ею не была, и из-за того их девичий вечер окончился столь неловко.       Нет, вина не в работорговцах. Не в Хелен. Не в руках даже, которые с рассвета до первых звёзд блудливо касались её в слишком большой для неё одной постели.       Впервые эти факторы не виноваты в её девиантном поведении.       Вина в их с Казом специфических, нестандартных отношениях. Вина в том, что она во всём видела параллель с ним. Видела его, даже когда его самого не было.       — Инеж! — долетел до неё возглас.       Она неохотно остановилась, следом обернувшись и безрадостно посмотрев на двигавшуюся к ней Ашу. На кузине, однако, ни ужаса, ни осуждения, ни гнева, и грусти или раздражения — и того не видать в её глазах.       Но как бы то ни было, Инеж не настроена на разговор.       — Пожалуйста, — на вздохе начала она прежде, чем Аша успела бы что-то сказать, — давай не будем. Я извинюсь перед Лейлой… позже.       — Инеж, — снова вырвалось её имя с кузины.       — Я понимаю, — упрямо продолжила Инеж. — Шестнадцать лет. Всем в таком возрасте хочется верить, что понравившийся тебе плохиш прекрасный принц.       «Кроме меня. Я пропустила этот этап».       «Я слишком боялась питать иллюзий о Казе».       Аша покачала головой, и на лице её отобразилось усталость.       — Что с тобой случилось? — одновременно обеспокоенно и невозмутимо обратилась к ней сестра. — Я никогда не видела тебя такой. Почему ты так вспылила?       — Это долго объяснять, — пробормотала Инеж.       — Я никуда не спешу, — горячо заверила её Аша, нахмурив брови. — И ты ведь не спешишь.       — Это не только долго, — тяжело проронила она, отведя глаза и отстраненно окинув взглядом полосу черноты на бескрайних небесах. — Это сложно.       Аша молчала, словно звезда на чернильной вышине. Инеж могла принять это за точку в их едва начавшемся диалоге.       Она прошла дальше, и будь её шаги слышны, они бы немедля утонули в щебете непальской фауны: в стрекоте сверчков, которые скрывались в траве, в руладе пташек, которые ещё не забылись сном. Получалось так запутанно, так противоречаще всему, чего Инеж желала: она прибыла в Непал в надежде, что родные улицы и люди помогут ей разобраться в себе и развеять гнет скорби. На деле всё наоборот — она запуталась сильнее, увязла в болоте тихо плачущего сожаления, безысходно ощущая, как опутывали ноги силки невыносимой, могучей скорби.       За спиной послышался шаг Аши. Шаг, направленный к ней, а не от неё.       — Это всё из-за Каза? — спросила Аша тем тоном, который так и твердил: «я ведь знаю, что из-за него».       Инеж прервала ход, но так и не смогла посмотреть на кузину.       Потому что она была права: без Каза здесь не обошлось.       Лейла ведь так восхваляла своего благоверного, и могла ли Инеж её винить? Девушки — нормальные девушки, не вроде неё — её возраста часто мечтали и влюблялись не в тех. Они воспевали свою симпатию, слепо нарекая любовью, и даже побитый жизнью, нахохленный и вечно лезущий на рожон мальчишка почудится им тем самым, который заслуживал любви и исправления.       Может, это всё романтизация, пропитавшая повести Лейлы?       Пусть юноша, понравившийся ей, далёк от бандита, далёк от нравов Бочки — Инеж ведь знала, что всё не так, как она придумала себе. Любить Каза было нелегко, любить его первые годы — это проклятье, это наказание богов за все грехи, которыми она замарала свои руки. Ещё не попрощавшись с ним, не вернувшись в Непал, Инеж так хотела, так мечтала никогда не проникаться к нему чувствами, не искать его взглядом во время ожесточённых драк, не смотреть на него исподтишка, бояться за его жизнь только потому, что погибнет он — и вопрос о её безопасности в банде встанет ребром.       Инеж знала: с Казом не легко. Совсем не так, как описывала Лейла.       Но разве её, сломанную и боязливую, запятнанную воспоминаниями о борделе, легко любить? Разве она не вызывала своей неуверенностью и склонностью вечно идти на попятную и медлить желание рявкнуть, что эти отношения порядком надоели и уж лучше бы уже их прервать?       «Почему, Каз? Почему я?»       «Что ты нашёл во мне?»       Инеж хотела задать ему эти вопросы в первую ночь после того, как её выписали из больницы. Не задала, промолчала, и теперь сожалела об этом.       Да и что бы Каз ей ответил?       — Возможно, — наконец вымолвила Инеж.       Брови Аши свелись домиком у переносицы.       И вся она — сплошная неуверенность.       — Он плохой человек? — после недолгого молчания спросила Аша.       Инеж должна опровергнуть её теории. Это ведь так просто: разомкнуть губы, сорвать с них обыкновенное, ничего не выражающее — но не оставляющее места мыслям иным — «нет».       Инеж ничего не сказала.       Что она могла бы сказать, впрочем?       «Нет, Аша, он не плохой».       «Да, он убивал людей и убивает до сих пор».       «Да, его называют чудовищем за пытки, которым он подвергает своих врагов».       «Да, он лжёт, грабит и обчищает карманы».       «Да, он совершил столько грехов, и многие из них ради меня».       «Но он хороший человек, Аша».       «Он правда хороший».       Глаза Инеж застелили боль и тоска, будто всё остальное она давно перестала чувствовать.       — Не для меня, — коротко проронила она.       С Аши вырвался приглушённый выдох, и тонкие плечи опустились. Не поймёшь, обнадёжил ли её этот ответ или, напротив, поселил в ней оторопь за родственницу.       — Ты никогда о нём не рассказывала, — прямо сказала Аша. — Мы отдалились друг от друга. Я знаю, ты была в чужой стране три года, но мы… мы будто и не пытались после этого. Теперь я волнуюсь за то, что ты влюбилась не в того, Инеж, и боюсь, как бы это не закончилось бедой для тебя.       — Не бойся, — попыталась она успокоить кузину. — Он не Мохан, но не причинит мне боли. Уверяю тебя, я в безопасности с ним. Просто… — Инеж замялась, вспоминая все предшествующие его исцелению дни, месяцы и годы. — Это было тяжело, Аша. Очень тяжело. Совсем не так, как описывала Лейла. Может, потому меня так вывели её беспечные, влюблённые слова. Ты не представляешь, через что мы оба проходили друг ради друга, и я не смогу тебе описать. Не смогу рассказать.       — Но почему? — в отчаянии вопросила Аша.       Инеж покачала головой, чтобы она и не просила.       — Я хочу, чтобы это оставалось между мной и Казом, — сказала она так мягко, будто просила, чтобы это так и осталось тайной.       Аша, подумав немного, ответила примирительным кивком.       Кузина умела понимать. В отличие от Ханзи, который любой разговор превращал в шутку.       — Не могу не сказать, что он дурно на тебя влияет, — сменив настрой разговора, с игривой насмешливостью фыркнула улыбнувшаяся Аша.       Инеж ответно улыбнулась ей.       — Он умеет, — со смешком подметила она, — но и я не промах.       — О, я в тебе и не сомневалась, — с энтузиазмом поддела её Аша.       — Что ж, спасибо за твою веру.       — Позвони ему.       Всё веселье Инеж улетучилось, уступив место замешательству.       — З-зачем? — с запинкой осведомилась она, не предполагавшая, что кузина предложит ей такое.       — Не думай, что от меня можно это скрыть. Вижу же, что скучаешь, — победоносно созналась Аша, улыбнувшись шире, завидев, как соратница закатила глаза. — От мужчин иногда инициативы не дождёшься, поверь опыту старшей сестры. Поэтому нам приходится брать дело в свои руки.       — Мы переписывались с ним недавно, причём он написал первым, — цыкнула Инеж.       Ну, как, первым…       Не увидел бы Каз, что она минуты две что-то печатала и стирала, и их диалог так бы и не состоялся.       — Ах, вот как, — смягчилась Аша. — Значит, не всё потеряно.       — Благодарю за сестринскую оценку ситуации.       — Но позвонить всё равно было бы не лишним.       Инеж не стала спорить, но отчего-то и не спешила соглашаться.       Она не готова говорить с Казом. Не готова слышать его голос.       И всё из-за случая на причале.       «Я не могу, Аша».       «Видишь ли, он поцеловал меня перед прощанием».       «И я ему мягко намекнула, что ближайшие полтора года мы можем не увидеться».       — Приму к сведению, — только и отсекла Инеж.       Отвернувшись от родственницы, она вздохнула и уныло оглянула бессмысленное скопище звёздных огней, неудобно столпившихся над макушкой.       — Скажи Лейле, что мне жаль за этот выпад, — попросила Инеж. — Я извинюсь перед ней лично, когда буду готова. У этого действия не будет эха.       «Я надеюсь на это, по крайней мере».       — Передам, — пообещала Аша, когда она уже уходила.       Инеж брела по лиственной местности, вдали от городской суеты. Вдали от невзгод людских, вдали от социума. Если бы могла — вдали от мыслей.       Аша дала дельный совет, нельзя отрицать и надменно воротить нос. Позвонить, услышать, закрыть хотя бы малую часть гештальтов. Люди — нормальные люди — так и делали, будучи далеко друг от друга и желая развеять взращенную расстоянием тоску. Но, может, в этом всём и дело, что так делали люди, именуемые обществом нормальными, а происходящее у них с Казом — как и они сами — под эту категорию никак не попадало?       Инеж погрузилась в заросли, по привычке пытаясь быть бесшумной и незаметной: ни шороха, ни гама. Повадки въедались, проникали под шкуру, зудели в костях.       У Каза, наверное, тоже так.       «Позвони ему».       Голос Аши преследовал, даже когда самой Аши давно не видно и не слышно.       Инеж остановилась. Прислушалась, будто проверяя обстановку, выглядывая надуманные воспалённым, помешанным рассудком фантомные опасности. Никого. Ничего. Сплошная пустошь везде, кроме её головы, рисующей не исчерпанные фантазией образы.       Она достала телефон. Нашла нужный номер. Дав себе минуту на раздумья, нажала на трубку. Раздался характерный гудок и…       .       .       — Абонент недоступен, — вещал механический голос.       «Что ж».       «Значит, не судьба».       Инеж спрятала телефон, восприняв это за очередной знак. Возможно, боги вели её к тому, чтобы она поговорила с Казом лицом к лицу, обсудила всё, и обсудила, желательно, не через современные технологии.       Или же это не случайность?       Инеж напомнила себе: Каз мог быть ранимым. Он мог обижаться, выдавая обиду за демонстративное, выдрессированное ещё в детстве безразличие. Нельзя упускать вариант, что он дулся за их недавний разговор и намеренно отключил телефон, точно догадавшись, что она попытается связаться с ним по-другому. Оставалось только вымученно вздыхать и благосклонно твердить себе дать Казу время.       Но только Инеж сделала шаг, возобновив ход, как телефон зазвонил.       Да, надо было дать Казу время, разве что она не знала, что времени ему понадобится так мало.       Отбросив непрошеные колкости, Инеж выудила телефон и бегло ответила на вызов.       — Инеж? — раздался по ту сторону скрежет.       Недоверчивый. Удивлённый.       Каз даже не пытался скрыть потрясения от её внезапного звонка, и оттого, как оно чётко улавливалось в его голосе, что-то неприятно и больно сжалось в ней.       Инеж сглотнула застывший в горле ком.       — Привет, — произнесла она в тщедушную тишь позднего вечера.       Какое-то время он молчал, и Инеж нервно выжидала хлёсткой язвительности в свой адрес.       Каз ведь умел. Она не сомневалась в его талантах сечь наотмашь словами.       — Что-то случилось? — спросил он немного погодя.       И это хуже, чем если бы прозвучала насмешка.       — Нет, — замялась Инеж, тихо шествуя мимо цветущего разнотравья, испещрённого полевыми цветами. — Просто захотела позвонить тебе. Ты занят?       — Почему ты так подумала?       — Ты был недоступен, — напомнила Инеж, в следующий миг добавив: — Если я прервала тебя, то могу позвонить чуть позже. Или завтра. Сейчас уже…       — Нет-нет, — поспешно прервал её Каз. — Всё хорошо. Я не занят. Телефон разрядился.       — Хорошо, — на выдохе отозвалась Инеж, ощутив, как разверзлось в ней спонтанное облегчение. Аша была права: ей стало легче оттого, что она услышала его голос. — Как ты?       — Мм… сойдёт, — протянул он. — Лучше расскажи, как у тебя.       — У меня вся жизнь похожа на безумие в последнее время.       — Я был бы рад узнать об этом больше.       — Только если ты обещаешь рассказать, как прошёл твой день.       — Что ж, звучит как честный обмен.       Разговор сам собой увёл их далеко во мглу ночи.       Постепенно слова, минующие то самое старательно умалчиваемое, находились всё легче, будто между ними никогда и не было такого долгого, совсем не взрослого молчания.