Hide and Seek

***

Клиника «Санрайз», Сьерра-Виста, Аризона. 1994 год. Бежевые стены, некогда, должно быть, бывшие цветом слоновой кости, теперь были испещрены паутиной трещин и смутными пятнами, происхождение которых лучше было не угадывать. Запах — едкая смесь хлорки, несвежей еды из столовой и чего-то невыразимо тяжелого, сладковато-гнилостного, что исходило от самих стен, от людей, от самой сути этого места. Это был запах отчаяния, закатанного в бетон и запираемого на ключ. Воздух в общей гостиной был густым и неподвижным, как в аквариуме. Под потолком мерцала люминесцентная лампа, издавая назойливый, тихий гул, способный свести с ума и здорового человека. По периметру комнаты стояли пластиковые кресла, прикрупленные к полу, и несколько столов. В углу беззвучно работал телевизор с толстым выпуклым экраном, показывая какую-то мыльную оперу, но его никто не смотрел. Пациенты были разбросаны по комнате, как игрушки, брошенные капризным ребенком. Одни бормотали что-то себе под нос, раскачиваясь в такт несуществующей музыке. Другие сидели в ступоре, уставившись в одну точку, их взгляды были пусты и прозрачны. Третьи — те, кого только что вывели из изолятора или укололи транквилизаторами, — дремали, сидя, их головы бессильно клонились на грудь. И среди этого застывшего ада был он. Ким Тэхен. Он сидел в своем обычном кресле, у самого окна, забранного прочной металлической решеткой. Сквозь прутья лился ядовито-желтый свет аризонского заката, окрашивая пылинки, танцующие в воздухе, в золотистые частички. В его руках была потрепанная книга в мягкой обложке — «Повелитель мух» Голдинга. Он не просто читал, он изучал. Его поза была неестественно расслабленной, но в каждой мышце чувствовалась пружинистая готовность. Длинные, черные как смоль волосы были собраны в низкий хвост, открывая высокий лоб и острые скулы. Его лицо, с тонкими чертами и полными, будто вылепленными губами, было красивым, если бы не глаза. Глубокие, темные, они медленно скользили по страницам, но периодически поднимались, чтобы окинуть комнату беглым, аналитическим взглядом. Он вычислял. Всегда вычислял. Слабости, страхи, точки давления. Для Тэхена эта комната была не лечебницей, а шахматной доской, а все эти поломанные люди — пешками. Он ненавидел их за их слабость, презирал за их неспособность взять себя в руки. И в то же время — они были его развлечением, его учебным полигоном. Ему было двадцать четыре года, и последние восемь из них он провел за этими стенами. Он попал сюда в шестнадцать, после того как его родители были найдены в своем доме в Тусоне с перерезанными горлами. Орудие убийства так и не нашли. Дело было громким, жестоким. Умный, харизматичный подросток из хорошей семьи — идеальный подозреваемый. Но доказательств не было. Только странное, леденящее спокойствие Тэхена на допросах. Только записи в его дневнике, где он с холодной, клинической точностью описывал свои фантазии о власти, контроле и о том, каково это — лишить кого-то жизни. Психологическая экспертиза выявила глубокое диссоциальное расстройство личности и параноидальные наклонности. Суд признал его невменяемым и отправил в «Санрайз» — частную клинику с усиленным режимом безопасности для тех, кого общество предпочло забыть. Тэхен никогда не признавался в убийстве родителей. Но он и не отрицал его. Для него это было неважно. Они были слабы. Они пытались его контролировать, «лепить» из него что-то приемлемое. Они не понимали его, а значит, были врагами. А с врагами он всегда знал, что делать. Его мысли прервал знакомый звук — тяжелые, металлические двери в конце коридора скрипнули и открылись. В гостиную вошел доктор Чон. Хосоку было двадцать восемь, и он казался чужеродным элементом в этом унылом пейзаже. Он был молод, носил аккуратно подогнанный под фигуру костюм и модные очки в тонкой металлической оправе. Его лицо было умным, живым, но в глазах, за стеклами очков, таилась тень — смесь профессионального любопытства, усталости и чего-то еще, что он тщательно скрывал: болезненной, почти одержимой заинтересованности в своих пациентах. В частности, в Киме Тэхене. — Ким Тэхен, — произнес Хосок, подходя. Его голос был ровным, профессиональным, но в нем слышались нотки чего-то личного. — Как ваше самочувствие? Тэхен медленно поднял взгляд от книги. Его губы тронула едва заметная, холодная улыбка. —Превосходно, доктор. Солнечный вечер, хорошая книга. Чего еще желать? — он провел ладонью по прутьям решетки. — Разве что сменить декорации. — Декорации, как вы выражаетесь, здесь для вашей же безопасности, — парировал Хосок, закладывая руки в карманы пиджака. — Как продвигается чтение? Находите что-то близкое себе? — О, безусловно, — Тэхен отложил книгу. — Голдинг прекрасно понимает природу человека. Цивилизация — это тонкий лак, доктор. Стоит его поцарапать, и наружу вырвется звериный оскал. Эти мальчишки на острове… они просто получили возможность сбросить маски. Я им завидую. — Завидую? — Хосок приподнял бровь, делая пометку в своем блокноте. — Их история заканчивается трагедией. — Все истории заканчиваются трагедией, — пожал плечами Тэхен. — Вопрос лишь в том, насколько зрелищным будет финал. А они… они устроили прекрасное шоу. Хосок смотрел на него, пытаясь проникнуть сквозь броню хладнокровия. Он знал, что Тэхен — социопат. Значит, не способен к эмпатии. Но в его случае все было сложнее. Это был не просто отсутствие чувств; это была активная, интеллектуальная жажда хаоса. Он был параноиком, убежденным, что весь мир — это враг, замышляющий против него нечто ужасное, и это оправдывало любые его превентивные действия. Лечение почти не давало результатов. Тэхен был слишком умен, чтобы идти на конфронтацию. Он играл в их игру, притворяясь, что идет на поправку, принимал таблетки (Хосок подозревал, что он не всегда их глотал), посещал терапию и говорил именно то, что от него хотели услышать. Но доктор видел это в его глазах — холодный, неугасимый огонь. И этот огонь одновременно пугал и завораживал его. — У нас сеанс через полчаса, — напомнил Хосок. — Надеюсь, вы будете более… откровенны сегодня. — Я всегда откровенен, доктор, — улыбнулся Тэхен. — Это вы не всегда готовы услышать правду. Хосок кивнул и, бросив последний оценивающий взгляд, направился к другому своему подопечному. Его самому сложному подопечному. В противоположном конце гостиной, в самом темном углу, где свет лампы почти не достигал пола, сидел Чон Чонгук. Ему недавно исполнилось двадцать один год, но выглядел он на шестнадцать. Его мускулистое, сильное тело, которое он накачал за годы изнурительных тренировок в спортзале клиники, казалось чужим, неуместным каркасом для его сущности. Он сидел на полу, поджав под себя ноги, склонив голову к коленям. В руках он сжимал потрепанного плюшевого мишку, одного из немногих, кого ему разрешали иметь в палате. Медвежонка звали Бруно. Чонгук не всегда сидел здесь. Часто его место было в изоляторе — маленькой, обитой мягким материалом камере, где он проводил дни, а иногда и недели, запертый в смирительной рубашке. Приступы ярости накатывали на него внезапно, как ураган. Один резкий звук, неверный взгляд санитара, воспоминание — и тонкая пелена реальности рвалась. Тогда на сцену выходил не Чонгук, а Гукки. Доктора диагностировали у него раздвоение личности на почве тяжелой, рано проявившейся шизофрении. Чонгук попал в «Санрайз» в тринадцать лет, но проблемы начались раньше. В одиннадцать у него случился первый психотический эпизод. Он рос тихим, замкнутым мальчиком, живущим в своем мире. Его мать, уставшая бороться с его странностями и напуганная его вспышками агрессии, после того как он в приступе ярости чуть не поджег их дом, подписала бумаги о его помещении в специализированное учреждение. Она навещала его первый год, а потом перестала приходить. Сначала раз в месяц, потом раз в полгода, а потом и вовсе. Она нашла себе новую семью и предпочла забыть о своем «безумном» сыне. Чонгук этого не понимал. Он ждал ее. Каждый день. Он спрашивал у санитаров, когда придет мама. Он не понимал, почему он здесь. В его сознании не укладывалось, что он сделал что-то плохое. Голоса в его голове, которые иногда нашептывали ему ужасные вещи, казались ему такими же реальными, как голос доктора Хосока. Таблетки, которые ему давали, — мощные антипсихотики и транквилизаторы, — заглушали эти голоса, превращая мир в густой, ватный туман. Но иногда, сквозь эту химическую пелену, они пробивались. Шепот превращался в крик, и тогда рождался Гукки. Гукки был его полной противоположностью. Если Чонгук был наивным, испуганным ребенком, то Гукки — холодным, жестоким и молчаливым хищником. Он не говорил, только рычал или издавал гортанные звуки. Его глаза, обычно большие и выразительные, становились пустыми, как у акулы. В этом состоянии Чонгук давал волю всей своей силе. Именно Гукки, в один из своих первых выходов в «Санрайз», забил до смерти другого пациента, сломав тому ребра и разбив голову о бетонный пол. Причиной стала игрушка, которую тот пациент взял без спроса. Сейчас Чонгук был самим собой. Он тихо напевал себе под нос обрывок колыбельной, которую помнил со времен, когда мама еще укладывала его спать. Его пальцы нервно теребили мех на ухе плюшевого мишки. Внезапно его взгляд упал на Тэхена. И что-то в нем изменилось. Его поза стала менее скованной, в глазах вспыхнула искорка интереса. Он наблюдал за Тэхеном, как бабочка наблюдает за огнем — с благоговейным страхом и непреодолимым влечением. Их знакомство произошло семь лет назад. Чонгуку было тринадцать, Тэхену — шестнадцать. Тэхен был новичком, но уже тогда он держался с королевским высокомерием. Чонгук же был запуганным, вечно плачущим ребенком, которого постоянно пичкали лекарствами и держали в изоляторе. Они пересеклись в спортзале. Чонгук, под присмотром санитара, пытался поднять гантели. Тэхен, проходя мимо, остановился и посмотрел на него. Не с жалостью, не с презрением. С интересом. — Ты сильный, — просто сказал Тэхен. Чонгук, привыкший к насмешкам или игнору, поднял на него заплаканные глаза. —Меня… меня зовут Чонгук. — Я знаю, — ответил Тэхен. — Я Тэхен. Перестань реветь. Слезы — это для слабаков. А ты не слабый. Я вижу. И с этих слов началось их странное, болезненное сближение. Тэхен, сам того до конца не осознавая, нашел в Чонгуке то, чего ему так не хватало. Чистый, неиспорченный сосуд. Кто-то, кто не будет осуждать его темные мысли, а примет их как нечто само собой разумеющееся. Кто-то, кто будет смотреть на него не со страхом, а с обожанием. А Чонгук, в свою очередь, нашел в Тэхене точку опоры. Защитника. Бога. Тэхен был единственным, кто не боялся его, кто разговаривал с ним как с равным, кто видел в нем не монстра, а потенциал. Их отношения развивались медленно, тайно, в щелях распорядка дня. Украденные минуты в спортзале, шепот в столовой, когда санитары отворачивались. Тэхен стал для Чонгука учителем. Он объяснял ему, что мир — это джунгли, где выживает сильнейший. Что их здесь держат, потому что боятся. Что их безумие — это не болезнь, а дар, отличающий их от серой, безликой массы. — Они называют нас монстрами, малыш, — говорил Тэхен, сидя с ним на полу в его палате во время недолгого разрешенного визита. — Потому что не могут нас контролировать. Они хотят, чтобы мы были как они. Скучными, послушными. Но мы другие. Мы особенные. — Особенные? — переспрашивал Чонгук, его детский ум с трудом цеплялся за эти концепции. — Да, малыш. Особенные. Ты и я. Мы — буря. А они просто пыль на ветру. Тэхен первым начал называть его «малыш». Из-за разницы в возрасте, но в большей степени — из-за той детской, незамутненной наивности, что светилась в глазах Чонгука, даже когда ему было уже за двадцать. И Чонгук обожал это прозвище. Оно было доказательством их близости, их особой связи. Прошло несколько лет. Их тайные встречи стали более рискованными. Тэхен, с его умением убеждать и манипулировать, научился отвлекать персонал, подкупать менее принципиальных санитаров, подбирать отмычки к простым замкам. Они находили укромные уголки: кладовую с бельем, заброшенную процедурную на втором этаже, которую редко использовали. Именно там, в пыльной кладовой, пахнущей старым постельным бельем и антисептиком, случился их первый поцелуй. Чонгуку было семнадцать, Тэхену — двадцать один. Они сидели на коробках со сменными простынями, прижавшись друг к другу плечом к плечу. Чонгук дрожал. —Хён… мне страшно. Голоса… они опять говорят. — Игнорируй их, — Тэхен положил руку ему на шею, его пальцы впились в кожу почти болезненно. — Слушай только меня. Только мой голос. Я твой голос теперь. Понял? Чонгук кивнул, его большие глаза были полны слез. —Понял. Тэхен посмотрел на него, на его пухлые, беззащитные губы. В его взгляде не было нежности в привычном понимании. Была жажда обладания. Контроля. —Ты мой, малыш? — прошептал он. — Да, Хён. Твой. — Тогда закрой глаза. Чонгук послушался. Тэхен наклонился и прижался своими губами к его губам. Это был жест собственности. Жесткий, требовательный, почти грубый поцелуй. Чонгук вздрогнул, но не оттолкнул. Наоборот, его тело ответило дрожью не страха, а возбуждения. Для него это был акт абсолютного доверия. Отдавая себя Тэхену, он чувствовал, что наконец-то нашел свое место в мире. В условиях строгого режима, быть рядом было сложно, но они находили способы. Дрочка в темном углу спортзала за тренажерами, быстрые, страстные оральные ласки в туалетной кабинке, пока дежурный санитар стоял снаружи. Тэхен всегда доминировал. Его прикосновения были властными, иногда болезненными. Он любил оставлять на теле Чонгука синяки, следы зубов, как клеймо. И Чонгук не просто позволял это — он жаждал этого. В эти моменты голоса в его голове замолкали. Оставался только голос Тэхена, его прикосновения, его запах — смесь дешевого мыла клиники и чего-то неуловимого, что было просто Тэхеном. — Хён… больно, — мог прошептать Чонгук, когда Тэхен слишком сильно сжимал его запястья. — Боль — это хорошо, малыш, — шептал ему в ответ Тэхен, прижимая его к холодной стене. — Боль напоминает, что ты жив. Что ты мой. Только применяемая мною боль имеет значение. Запомни это. И Чонгук запоминал. Для него Тэхен был всем. Солнцем, луной, законом и пророком в одном лице. Он был готов на все ради своего «Хёна». Украсть таблетки, ударить санитара, солгать доктору Хосоку. А Тэхен видел в нем не просто любовника. Он видел в нем свое творение. Идеального спутника. Силу природы, которой он мог управлять одним лишь словом. Доктор Чон подозревал об их связи. Он видел, как меняется Чонгук в присутствии Тэхена. Как его детская наивность смешивалась с чем-то темным, подпитываемым философией Тэхена. Он пытался их разлучить, перевести в разные корпуса, но администрация клиники, видя «успокаивающее» влияние Тэхена на буйного Чонгука, часто шла на попятную. И Хосок с ужасом наблюдал, как из запуганного ребенка Чонгук превращался в нечто иное. В монстра, который мог улыбаться, как дитя, и через минуту, по кивку Тэхена, сломать человеку руку. Сейчас, наблюдая, как Чонгук смотрит на Тэхена из своего угла, Хосок чувствовал леденящий холод в животе. Он видел не двух пациентов. Он видел бомбу замедленного действия. И он, доктор, был одним из тех, кто вложил в нее детонатор. Вечерний прием лекарств прошел как всегда. Санитар с тележкой, уставленной пластиковыми стаканчиками, подходил к каждому. Тэхен взял свой стаканчик, сделал глоток воды и демонстративно проглотил таблетки. Санитар кивнул и двинулся дальше. Тэхен, отвернувшись, незаметно выплюнул две маленькие синие таблетки в кулак и сунул их в карман халата. Он копил их. Для чего-то большого. Чонгук же выпил все до единой. Он всегда был послушным в этом. Лекарства делали мир мягче, тише. После приема таблеток его начинало клонить в сон. Санитар помог ему подняться и повел в палату. Проходя мимо Тэхена, Чонгук на мгновение встретился с ним взглядом. И в этом взгляде было все. Преданность. Любовь. И тихая, неосознанная мольба никогда не бросать его. Тэхен ответил ему едва заметным кивком. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глубине глаз вспыхнула искра. План, который он вынашивал все эти месяцы, был почти готов. Побег. Не просто бегство из этой клетки. Бегство в мир, который он так презирал и на который так жаждал посмотреть. И он знал, что возьмет с собой своего «малыша». Вместе они превратят этот скучный, серый мир в свою личную, кровавую игровую площадку. Дверь в палату Чонгука с грохотом захлопнулась. Тэхен остался один в опустевшей гостиной. Он подошел к решетчатому окну. Снаружи садилось солнце, окрашивая пустыню в багровые и золотые тона. Где-то там, за пределами этого ада, была свобода. И он, Ким Тэхен, был готов устроить там такой ад, по сравнению с которым «Санрайз» покажется курортом. Он улыбнулся. Впервые за долгое время — искренне. Игра начиналась.