Hide and Seek

***

Две недели свободы вписались в их тела и души, как шрамы – неотъемлемо, болезненно, навсегда. Они катили на юг по шоссе 10, оставляя за собой Аризону и въезжая в бескрайние, пыльные просторы Нью-Мексико. Пейзаж за окном стал еще более сюрреалистичным: меловые скалы, окрашенные закатом в кроваво-красные и огненно-оранжевые тона, казались декорациями к фантастическому вестерну. Бесконечность дороги, ритмичный стук покрышек, вечное солнце – все это создавало гипнотическое, почти трансовое состояние. Машина стала их домом, их крепостью и исповедью. Салон теперь был не просто салоном – он был отражением внутреннего мира Чонгука. Наклейки покрывали не только лобовое стекло и торпедо; они переползли на дверцы, на потолок, на спинки сидений. Блестящий единорог соседствовал с черепом с розовыми бантиками; динозавр оскаливался рядом с радугой. С пола то и дело приходилось убирать обертку от шоколадного батончика, пустую банку из-под колы или новый дешевый брелок, который Чонгук тут же терял. Запах смешался: старость кожи, сладкая жвачка, дешевый одеколон, который Чонгук выпросил в магазине и щедро вылил на себя, и вечный, едва уловимый дух страха, который, казалось, въелся в обивку навсегда. Тэхен вел машину, одна рука лежала на руле, другая – на открытом окне. Он курил, наблюдая за мелькающей разметкой. Внутренний диалог в его голове не умолкал ни на секунду. План был прост: двигаться, не задерживаться, менять машины, не оставлять следов. Но простой план требовал денег. Наличные, добытые в мотеле и в бардачке угнанного Шевроле, таяли с каждым днем. Еда, бензин, мотели – все это стоило. А главное – он чувствовал, как что-то копится в Чонгуке. Как пружина, которую закручивают все туже. Резкая отмена лекарств делала свое дело. Чонгук был как оголенный нерв. Он мог просидеть час, уставившись в одну точку, а потом вдруг взорваться диким, безудержным смехом. Он разговаривал сам с собой, причем не только с «Гукки», но и с наклейками, с брелоками на своем рюкзаке. Ночью он ворочался и стонал, его сны, судя по обрывкам фраз, были наполнены кошмарами и шепотами. И все чаще, все настойчивее в его детских, наивных просьбах проскальзывала нотка чего-то агрессивного. — Хён, а помнишь того дядьку на заправке? Он так смешно кричал. — Хён, а если бы мы тогда того, в мотеле… ну, того? — Мне скучно, Хён. Давай сделаем что-нибудь веселое. «Веселое». Для Чонгука это слово давно утратило свой первоначальный смысл. Оно означало нечто острое, яркое, щекочущее нервы. И Тэхен понимал, что скоро ему придется это «веселое» предоставить. Не из жестокости. Из необходимости. Чтобы выпустить пар. Чтобы эта нестабильная, мощная энергия не обернулась против него самого. Его паранойя, что давно была диагностирована врачами, сейчас не была болезнью. Она была инстинктом выживания. Он видел угрозу в каждом полицейском патруле, в каждом любопытном взгляде на заправке, в каждом телефонном звонке в мотеле. Они были волками в овечьей шкуре, и стадо вокруг было огромно и глупо. И чтобы выжить, волкам иногда приходилось кусать овец. Именно в таком состоянии – напряженном, обостренно-бдительном – они ехали все дальше и дальше. Спустя два часа после крошечного городка Лордсберг, на абсолютно пустынном участке дороги, где только скалы да редкие сухие кусты были свидетелями, раздался глухой, недовольный хлопок, и машину резко повело вправо. — Черт, — тихо выругался Тэхен, ощущая, как руль становится тяжелым. Он вывел машину на обочину, подняв клубы желтой пыли, и заглушил двигатель. Тишина, наступившая после воя мотора и шума колес, была оглушительной. Было жарко. Солнце стояло в зените, раскаляя металл машины до такой степени, что к нему было больно прикасаться. — Что случилось, Хён? — спросил Чонгук, отрываясь от нового комикса, который он разглядывал. — Колесо спустило. Прокол. — Ой, — Чонгук надулся. — А мы скоро поедем? Я хочу мороженое. Ты обещал. — Сначала надо поменять колесо, малыш, — Тэхен вышел из машины, и волна сухого, раскаленного воздуха ударила ему в лицо. Он открыл багажник. Запаска была на месте, домкрат и баллонный ключ – тоже. Но работа под палящим солнцем, на виду у всего шоссе (пусть и пустого), была не из приятных. И пока он соображал, как действовать, в зеркале заднего вида появилось отражение приближающегося грузовика. Большого, старого «Форда» с прицепом. Тэхен мгновенно напрягся. Он положил руку на рукоять баллонного ключа, ощущая ее холодный, ребристый металл. Грузовик замедлил ход и остановился позади них, тоже съехав на обочину. Из кабины вышел мужчина. Лет пятидесяти, в клетчатой рубашке, с лицом, обветренным и добродушным. Типичный дальнобойщик. — Беда, ребята? — крикнул он, подходя. Его голос был хриплым, но дружелюбным. Тэхен в доли секунды оценил ситуацию. Угрозы нет. Мужчина один. Помощь искренняя. Но в его голове уже щелкнул тумблер, и холодная, ясная логика социопата начала выстраивать новое уравнение. Деньги. Наверняка есть наличные. Грузовик. Уединенное место. И Чонгук… Чонгук сидел в машине, прильнув к стеклу, и смотрел на незнакомца с тем же любопытством, с каким смотрел на пустынного зайца. Но в его глазах Тэхен уловил нечто большее. Искру. Ту самую, что предшествует вспышке. — Прокол, — ответил Тэхен, его лицо мгновенно приняло выражение смущенной благодарности. — А инструменты, знаете ли, не очень хотят поддаваться. — Да без проблем, помогу, — мужчина улыбнулся, показывая желтые от табака зубы. — Я, Билл, кстати. Всегда рад помочь хорошим людям. Вы далеко? — В Эль-Пасо, к родне, — солгал Тэхен, легко и непринужденно. Он отошел в сторону, давая Биллу доступ к багажнику. Билл оказался мастером. Он легко поддомкратил машину, начал откручивать гайки. — Жара сегодня, да? Прямо печка. У вас вода хоть есть? А то можно и тепловой удар схватить. — Есть, спасибо, — Тэхен стоял рядом, его тень падала на лицо Билла, склонившегося над колесом. Он поймал взгляд Чонгука. Тот не отрывался от сцены. Его губы были слегка приоткрыты, а пальцы нервно барабанили по дверной панели. Тэхен видел, как мышцы на его лице начали подрагивать. Знакомый признак. Пелена. Между миром и Чонгуком опускалась невидимая завеса. — Почти готово, ребята, — проворчал Билл, с усилием откручивая последнюю, закисшую гайку. Тэхен сделал едва заметное движение головой. Просто кивок. Почти невидимый. Но для Чонгука это был приказ. Зеленый свет. Чонгук вышел из машины. Его движения были не такими, как обычно. Они стали плавными, экономичными, лишенными детской неуклюжести. Он подошел к открытому багажнику и беззвучно вытащил оттуда монтировку, которую Тэхен положил туда еще в первом мотеле – на всякий случай. Он подошел сзади к Биллу, который, бормоча что-то себе под нос, уже начал наживлять новое колесо. Тэхен наблюдал. Его сердце билось ровно. Он чувствовал не возбуждение, не страх, а холодное, клиническое любопытство. Как ученый, наблюдающий за экспериментом. Гукки занес монтировку. Не с размаху, не с криком. С почти техничной точностью. Удар пришелся в висок. Звук был глухим, влажным, как удар молотком по спелой дыне. Билл не крикнул. Он издал лишь короткий, удивленный выдох, и его тело обмякло, рухнув на бок. Но Гукки на этом не остановился. Он стоял над ним, смотря на свою работу. Его лицо было каменным, ни один мускул не дрогнул. Затем он снова занес монтировку. И снова ударил. И еще. И еще. Каждый удар сопровождался тем же влажным, кошмарным хлюпаньем. Череп перестал быть таковым. Он превращался во что-то бесформенное, в темно-красную, волосатую массу, в которой лишь с трудом угадывались черты того добродушного лица. Кровь брызгала, пачкая ярко-желтую футболку Чонгука, его джинсы, его новые кроссовки. Он дышал тяжело, через рот, его глаза были широко раскрыты, но в них не было ни ярости, ни отвращения. Была пустота. И в этой пустоте – странное, сосредоточенное усердие. Когда от головы почти ничего не осталось, Гукки бросил окровавленную монтировку. Он опустился на колени рядом с телом и начал бить его уже кулаками. По груди, по животу. Раздавался треск ломающихся ребер, хлюпающий звук разрываемых внутренностей. Он работал молча, методично, как мясник, разделывающий тушу. Тэхен смотрел минуту, две. Это было уже не убийство. Это было осквернение. Месиво из плоти и костей, растекающееся по серому асфальту, начало вызывать у него не отвращение, а досаду. Беспорядок. И время. — Довольно, малыш, — наконец произнес он. Голос его был спокоен, как если бы он просил передать соль. Гукки не реагировал. Он продолжал бить, его кулаки уже были содраны до мяса, но он, казалось, не чувствовал боли. — Чонгук, — сказал Тэхен уже тверже. — Довольно. Ты все испортил. Имя подействовало. Гукки замер. Он поднял голову и посмотрел на Тэхену. В его глазах пустота дрогнула, поплыла. Он медленно поднялся на ноги. Он был с головы до ног покрыт алыми брызгами, кусочками чего-то серого и розового. Он посмотрел на свои руки, на футболку, и его лицо, наконец, ожило. На нем появилось выражение глубокого, детского огорчения. — Хён… — его голос был хриплым от напряжения. — Я… я испачкал новую футболку. Ты же ее мне купил… Тэхен почувствовал странный укол чего-то, что могло бы быть нежностью, если бы в его душе было место для таких чувств. Он подошел, осторожно, минуя самые большие лужи крови. — Ничего, малыш. Купим новую. Еще ярче. А теперь помоги мне. Он обыскал карманы Билла. Нашел кожаный бумажник. Внутри – около двухсот долларов наличными, водительские права, фотография женщины и девочки. Тэхен вытащил деньги, а бумажник швырнул в кювет. Он заглянул в кабину грузовика. Там было тепло, пахло кофе и табаком. На пассажирском сиденье лежала кожаная куртка. Тэхен забрал и ее. Потом, подумав, забрал и недопитый термос с кофе, и пачку печенья. Он вернулся к Чонгуку, который все еще стоял над телом, рассматривая свои окровавленные руки с научным интересом. — В машину. Быстро. Они поменяли колесо уже сами, быстро, молча. Тэхен закинул окровавленную монтировку в багажник. Тело Билла тащить не стал – пусть лежит. Они сели в машину. Тэхен завел мотор. Прежде чем тронуться, он посмотрел на Чонгука. — Дай руку. Чонгук протянул ему окровавленную ладонь. Тэхен вылил на нее остатки воды из своей бутылки, затем протер тряпкой. Он делал это тщательно, как мать, умывая ребенка после игры в грязи. Потом вытер ему лицо. — Все. Теперь все в порядке. Они поехали. Через несколько миль Тэхен свернул на грунтовую дорогу, ведущую вглубь скал, и смыл с машины самые явные следы крови из канистры с водой. Он сжег окровавленную одежду Чонгука в неглубокой яме, наблюдая, как яркий желтый цвет почернел и свернулся. Чонгук сидел рядом, уже в чистой футболке с мультяшным тасманским дьяволом, и сосредоточенно ел печенье, доставшееся от Билла. — Вкусное, — прокомментировал он, крошки падали ему на грудь. Тэхен смотрел на него. В его голове не было сомнений, раскаяния, ужаса. Была лишь холодная констатация фактов. Первая кровь пролита. Деньги есть. Чонгук выпустил пар. И он, Тэхен, был тем, кто нажал на спусковой крючок. Он был режиссером этой маленькой, кровавой пьесы. И это давало ему ощущение власти даже более острое, чем секс. Это было творение. Активное, волевое творение хаоса. Их путь замедлился через три дня. Не из-за паранойи Тэхена, а из-за простой человеческой слабости. Чонгук, не привыкший к таким перепадам температуры, сквознякам от открытых окон, нервному напряжению и странной пище, заболел. Сначала он просто стал вялым и капризным. Потом начал чихать. А к вечеру у него поднялась температура. Они как раз сняли комнату в еще одном придорожном мотеле, на этот раз в Техасе, недалеко от границы. Номер был таким же унылым, но теперь в нем жили не просто беглецы, а больной ребенок и его… что? Хранитель? Палач? Любовник? Тэхен, к своему удивлению, обнаружил в себе неожиданные запасы терпения и даже заботливости. Он купил в ближайшей аптеке таблетки от температуры, лимоны, мед. Он заваривал Чонгуку чай, менял ему пропотевшую одежду, заставлял пить воду. И Чонгук, в своем болезненном состоянии, вернулся к самой своей инфантильной, зависимой ипостаси. Он хныкал, капризничал, требовал невозможного. — Хён, мне холодно… а теперь жарко… Не люблю этот чай, он кислый… Хочу тот сок, с мишкой на коробке… Не уходи, побудь со мной… Почеши спинку… Расскажи сказку… И Тэхен выполнял почти все. Он сидел на краю кровати, проводил прохладной тряпкой по его горячему лбу, протирал ему спину. Он даже, скрипя зубами, купил тот самый сок с мишкой. Он не понимал этой слабости, этой хрупкости. Его собственная природа отвергала болезнь как признак несовершенства. Но в Чонгуке это несовершенство было частью его очарования. Он был сильным и слабым одновременно. Монстром и младенцем. И забота о нем давала Тэхену новое, непривычное чувство – он был нужен. Не как бог или повелитель, а как… опора. Это тоже была форма власти, но более глубокая, более интимная. В одну из таких ночей, когда жар у Чонгука немного спал, но слабость и потребность в близости остались, между ними произошло нечто новое, то, что раньше Тэхен счёл бы дикостью. Комната была в полумраке, свет уличного фонаря пробивался сквозь щели в шторах. Чонгук лежал на спине, его лицо было бледным и осунувшимся. Тэхен сидел рядом, курил, глядя в темноту. — Хён… — тихо позвал Чонгук. — Что малыш? — Мне… одиноко. Голоса… они тихие, когда ты рядом. Но они есть. Тэхен потушил сигарету. Он лег рядом с ним, на спину, их плечи соприкасались. — Я здесь. Чонгук перевернулся на бок, лицом к Тэхену. Его дыхание, горячее и неровное, касалось кожи Тэхена на шее. — Держи меня… крепче. Тэхен обнял его. Не в порыве страсти, а медленно, почти нежно. Он притянул это большое, горячее, больное тело к себе. Чонгук прижался всем существом, его руки обвились вокруг Тэхена, вцепившись в его футболку. — Ты не оставишь меня, да, хён? Никогда? — Никогда, малыш. Ты мой. Всегда мой. И тогда Чонгук, слабый, больной, начал целовать его. Сначала робко, несмело, касаясь губами его шеи, ключицы. Потом настойчивее. Его руки начали скользить под футболкой Тэхена, пальцы впивались в кожу, но не от жестокости, а от отчаяния, от потребности подтвердить, что это – реально. Что хён – реален. Тэхен ответил. Он перевернул Чонгука на спину и оказался над ним, но не давил весом. Он покрывал его тело поцелуями: в уголки губ, на веки, на влажный от пота лоб. Он снял с него промокшую футболку и продолжил свой путь вниз: по грудной клетке, по животу. Каждое прикосновение было одновременно и лаской, и меткой. Он чувствовал, как тело Чонгука отзывается на него, еще слабое от болезни, но уже откликаясь знакомым трепетом. Когда он взял его в рот, Чонгук застонал – тихо, прерывисто, почти плача. Его руки запутались в волосах Тэхена, не толкая, а просто держась, как за якорь. Тэхен работал медленно, чувственно, наслаждаясь каждой реакцией, каждой дрожью, каждым сдавленным всхлипом. Это было не доминирование. Это было… причастие. Ритуал подтверждения связи более мощный, чем любая клятва. Он довел его до края, чувствуя, как тело под ним сжимается в тугой, болезненный комок ожидания, а затем отпустил, перестав. Чонгук издал жалобный, недоумевающий звук. — Шшш, — прошептал Тэхен, поднимаясь и целуя его в губы, вкушая на них смесь соли, лекарств и себя самого. — Не сейчас. Когда поправишься. Это награда. Он снова лег рядом, обнял его. Чонгук, дрожащий, опустошенный и абсолютно счастливый, прильнул к нему. — Я люблю тебя, хён, — прошептал он в темноту, слова были липкими и неразборчивыми от приближающегося сна. Тэхен не ответил. Он просто держал его, глядя в потолок. Слова «любовь» были для него пустым звуком, ярлыком, который слабые люди наклеивали на свои потребности. То, что он чувствовал к Чонгуку, не имело имени. Это была смесь гордости творца, удовольствия владельца, азарта дрессировщика дикого зверя и… чего-то еще. Чего-то глубокого, темного и цепкого, что связывало их прочнее любых кандалов. За время болезни Чонгук открыл для себя еще одну отдушину – алкоголь. Не сам, конечно. Тэхен, видя, как тот морщится от горького виски, однажды купил бутылку сладкого, дешевого ликера. «Peachtree Schnapps». Чонгук попробовал – и его лицо озарилось. — Сладкий! Как конфета! Теперь он выпрашивал «сладенькое» каждый вечер. И Тэхен, видя, как алкоголь делает Чонгука более податливым, сонным и менее подверженным приступам тревоги, разрешал. Но строго дозированно. Один стакан. Не больше. Контроль должен был быть тотальным, даже в таких мелочах.

***

Пока они двигались на юг, оставляя за собой первый, еще не обнаруженный труп, в штаб-квартире шерифа округа Хила, Аризона, начиналось расследование. Комната была заставлена столам, заваленными бумагами, пахла старым кофе, напряжением и бессонницей. Детектив Ким Намджун сидел, откинувшись на спинку стула, и жевал несуществующую жвачку. Перед ним лежали первые, скудные улики. Показания владельца мотеля «Desert Rose», дрожащего старика, который мог описать только «холодные глаза» и «большого парня, который смотрел, как ненормальный». Показания водителя, Джесса Родригеса, у которого угнали шевроле. Тот был более детален. — …и он посмотрел на меня, — говорил Джесс на пленку диктофона, голос его дрожал от обиды и страха. — Как… как не на человека. Как на паука, которого вот-вот раздавят. А тот, что побольше, в халате… он просто сидел и смотрел. Улыбался. Как будто это самое веселое шоу на земле. Намджун выключил запись. Он посмотрел на Чимина, который лихорадочно строчил что-то на белой доске, связывая ниточками фотографии Тэхена и Чонгука из их дел, фото угнанной машины, место побега. — Ну что, гений? Каков прогноз? Чимин обернулся. Его глаза горели. — Они движутся на юг. Это логично. К границе. Но… — он прикусил нижнюю губу. — Они не спешат. Они остановились в мотеле почти на неделю. Значит, деньги у них были. Или они их добыли. Они чувствуют себя в безопасности. Слишком в безопасности. — Или один из них болен, или ранен, — мрачно предположил Намджун. — Или они… развлекаются. Дверь открылась, и в комнату вошел доктор Хосок. Он выглядел еще более изможденным, чем при их первой встрече. Темные круги под глазами, нервный тик в уголке рта. Он был здесь не как консультант, а почти как соучастник, пытающийся искупить вину. — Доктор, — кивнул Намджун. — Спасибо, что приехали. — Куда я еще денусь? — горько усмехнулся Хосок, снимая пальто. — Они мои. В каком-то извращенном смысле. Чимин подвинул ему стул. Хосок сел, его взгляд упал на доску с фотографиями. На снимке Тэхен смотрел прямо в камеру с тем ледяным, оценивающим взглядом, который Хосок знал слишком хорошо. А рядом — Чонгук, на более старой фотографии, сделанной лет семь назад. Пухлое, испуганное детское лицо. — Вы слушали показания? — спросил Намджун. — Да. Это… это на них похоже. Тэхен — холодный, безэмоциональный, как всегда. Чонгук… — Хосок вздохнул. — Для него это игра. Страшная, жестокая, но игра. Тэхен дает ему правила. И похвалу. — Какую похвалу? — насторожился Чимин. Хосок помолчал, выбирая слова. Его профессионализм боролся с чем-то более темным, личным. — Эмоциональную. Физическую. Они… связаны. Глубоко. Это не просто сговор преступников. Это симбиоз. Тэхен — мозг, воля. Чонгук — мускулы, инстинкт. И… эмоции. Все вытесненные, искаженные эмоции Тэхена находят выход в Чонгуке. А Чонгук, в свою очередь, получает от Тэхена структуру, смысл, одобрение. Это адская петля. Намджун перевел взгляд с Хосока на фотографию Тэхена. Что-то в словах доктора, в его изможденном виде, в том, как он избегал смотреть на снимок Чонгука, навело Намджуна на мысль. Непрофессиональную. Личную. — Доктор… вы… вы к ним привязались. Особенно к Тэхену. Хосок резко поднял на него глаза. В них вспыхнула ярость, стыд, боль. — Я был его врачом семь лет! — его голос сорвался. — Семь лет я пытался заглянуть в его голову и понять его! А он… он играл со мной. Как кошка с мышью. Он давал мне крохи, намеки, заставлял думать, что я что-то делаю, что я могу помочь… А сам просто выстраивал свой план. Я был для него… реквизитом. В комнате повисло тяжелое молчание. Чимин смотрел на Хосока с внезапным сочувствием. Намджун — с холодной отстранённостью. Он видел перед собой не только эксперта. Он видел еще одну жертву Ким Тэхена. Человека, чей разум и профессиональная гордыня были извращены и использованы. — Значит, он манипулятор высшего класса, — констатировал Намджун. — И сейчас он манипулирует этим… Чонгуком. Ведет его. Куда? — Куда угодно, — прошептал Хосок, снова глядя на фотографию. — У него нет цели в обычном смысле. У него есть… потребность. Потребность доказать себе и миру, что он выше всех правил. Что он — бог в своем личном аду. И Чонгук — его ангел-мститель. Его орудие. Его… любимая игрушка. Он замолчал, и в тишине комнаты стало слышно, как за окном проезжает машина. Где-то там, за сотни миль, по бесконечным дорогам, ехала темно-синяя Шевроле импала. В ней сидели двое. Один — с холодным сердцем и горячим мозгом, планирующий следующий ход. Другой — в яркой футболке, с наклейкой единорога на щеке, доедающий печенье убитого человека, мечтающий о сладком ликере и о том, чтобы его Хён почесал ему спинку. А между ними и этой комнатой лежала только пустыня, время и растущая, как темное пятно на карте, тень того, что они еще совершат.