Submissive toy

Джисон. Да, начало совсем непонятное, да? Но давайте по порядку. Хан Джисон – та еще, как многие выражались за глаза, «блядь», которую порядком все ненавидели. Он был воплощением непокорности и вызова. Никому не подчинялся, спокойно посылал всех и вся к черту, не стесняясь в выражениях. В итоге у него накопилось столько билетиков на наказание, что ими можно было обклеить целую стену. Да вот только если в общественной жизни он вел себя как самый отъявленный бунтарь, то за тяжелой дубовой дверью, закрытой на крепкий замок, он словно преображался, становясь тихим, покорным ангелом. Там, в своей скрытой обители, он был готов выдерживать любые пытки и истязания, любые унижения и боль, ведь после них была самая желанная, самая сладкая награда – прикосновения и член Ли Минхо. И вот сегодня опять наступал похожий день, предвещающий и вызов, и наслаждение. Он сидел в шумном кафетерии, попивая свой любимый латте, а рядом, за столиком, сидели его два лучших друга, Хёнджин и Сынмин, с которыми он делился лишь крупицами своей истинной жизни. — Братан, откуда в тебе столько смелости? — С искренним непониманием и восхищением спрашивал Хёнджин, отхлебывая свой американо. — И еще. Как тебя умудряется подчинять Минхо? Ведь ты же вообще никому не поддаешься, а тут… — Все просто, — Джисон игриво подмигнул парням, на его губах играла таинственная улыбка, и откинулся на спинку мягкого кожаного дивана, наслаждаясь их замешательством. — У нас даже моя BDSM-комната есть, если вы понимаете, о чем я. Мне просто плевать на мнение других. И на большинство правил тоже. На лице Сынмина, обычно такого спокойного и рассудительного, появилось замешательство, смешанное с легкой усмешкой. — BDSM-комната? Серьезно?! Да я не верю! Мне нужны доказательства, Джисон, — Он покачал головой, пытаясь скрыть легкий шок от такой откровенности. — Тогда завтра приходите к нам, — Небрежно бросил Джисон, заканчивая свой латте. Он подхватил свою сумку с пола, поднялся и, не дожидаясь ответа, двинулся к выходу из кафе, оставляя друзей в полном недоумении. * Дом встретил парня не привычной тишиной, а прохладой воздуха и неожиданно мягкими словами, которые заставили его сердце пропустить удар. — Привет, милый, как дела? — Минхо сидел на кухне, склонившись над ноутбуком. Он усердно работал над какими-то документами, сосредоточенно хмуря брови, и одновременно попивал крепкий, дымящийся кофе, который, казалось, был единственным его топливом. — Я хочу расслабиться, — Джисон кокетливо надул пухлые губки, проходя на кухню. Он подошел к Минхо и сел напротив него, заглядывая в его глаза, пытаясь отвлечь от работы. — Давай позже, квокка? Я чуток занят, — Прошептал Минхо, даже не отрываясь от экрана, но его рука потянулась к Джисону, чтобы нежно поцеловать парня в лоб, успокаивая его. — Но мне надо! — Обидчиво сказал Джисон, скрещивая руки на груди, изображая детскую обиду. Его голос был полон предвкушения и нетерпения. Минхо издал долгий, усталый вздох, но на его губах все же появилась легкая улыбка. Он покачал головой, затем закрыл ноутбук и встал со стула, его взгляд стал более серьезным, но не менее соблазнительным. — Ладно. На душ у тебя десять минут, растяни себя, а так же, — Минхо прищурился, и в его глазах вспыхнул опасный огонек, который Джисон так любил. — Я тебя накажу. Джисон, не теряя ни минуты, пошел в душ. Он быстро, но тщательно растягивал мышцы, готовя тело к предстоящим нагрузкам, и одновременно промывал его от дневной усталости. Он знал, что его ждала целая ночь, наполненная страстью, болью и наслаждением с Минхо. Выйдя из душа, обернутый лишь полотенцем, Джисон почти бегом направился на второй этаж, где в буквально самой первой комнате находилась их "игровая" – их личное убежище. Отворив дверь, он увидел Минхо, который, несмотря на обещание, снова сидел около столика, усердно работая над ноутбуком. — Ты же обещал, — Обидчиво, но с легкой игривостью сказал Хан, скрещивая руки на груди. Минхо поднял голову, и в его глазах вспыхнул тот самый огонек, который мгновенно заставил Джисона забыть о работе и обидах. Старший подошел к нему с хищной грацией. — Но это же наказание, — Прошептал Минхо, прижимаясь к губам младшего, и почти рывком уложил того на большую кровать, застеленную темным покрывалом. Джисон, почувствовав лопатками тепло и мягкость постели, расслабился, предвкушая начало. Старший отошел, а затем вернулся, держа в руках моток черных джутовых верёвок. Он немо, одним лишь взглядом, приказал Джисону сесть на пол. Младший послушно уселся на небольшую, специально предназначенную для этого подставку, вокруг которой располагались металлические крючки. Минхо мягко, почти ласково, протер лопатки Джисона, затем медленно размотал веревку, заводя запястья младшего за спину. Узлы ложились крепко, стягивая запястья, затем локти, и почти сцепляя плечи вместе. Из-за того, что Минхо перешел к обвязке груди, Джисон не мог вообще никак двинуть руками. Они были привязаны не только друг к другу, но и плотно зафиксированы к туловищу, обездвиживая верхнюю часть тела. Вот черная веревка приятно, но уверенно давит на щиколотки, фиксируя ноги. Закончив обвязку, старший похлопал младшего по ягодице – жест, полный собственничества и одобрения. Отходя к тумбе, Минхо достал оттуда кляп. Это была резиновая рама расширителя, закрепленная на двух черных кожаных ремешках. Рядом, на его указательном пальце, находился ошейник. Большой, широкий кожаный ошейник, рядом с которым висела никелированная цепь, опоясал шею Джисона, плотно прилегая к кадыку и заставляя его думать, что каждый вдох – последний, что он находится на грани удушья. Никелированную цепочку, к удивлению Джисона, прицепили к крючку, расположенному прямо под его грудью, на уровне живота. Это принуждало его к тому, чтобы невозможно было поднять голову и увидеть Минхо полностью. Джисон был вынужден смотреть вниз, на свои связанные ноги, в покорном, униженном положении, полностью отдавая контроль. Минхо наклонился, и прежде чем вставить кляп, прошептал: — Без стоп слова, — В разгоряченные и искусанные губы вошел пластиковый кляп, прочно фиксируя все слова внутри и оставляя лишь раскрытые губы. Джисон вздрогнул от напряжения, но Минхо отошел к столику. Сев на мягкий, черный кожаный диван, Минхо вновь погрузился в работу. Мягкие, ритмичные стуки по клавишам ноутбука раздавались в тишине комнаты, и только нетерпеливые, сдавленные шмыги носом, которые издавал Джисон, выдавали то, что в комнате находилось несколько человек. Прошло около получаса, и Джисон уже изрядно устал прибывать в одном положении так долго. Каждая мышца ныла от напряжения, а крепко вставший член пульсировал и просил разрядки, требуя прикосновений и, как ни странно, слов любви. Джисон непроизвольно простонал, и только потом, сквозь туман возбуждения, понял, что выглядит как секс-раб, который так и просит внимания своего Хозяина. Но Минхо был невозмутим. Он безучастно поднял глаза от экрана, бросил на Джисона быстрый, оценивающий взгляд и ухмыльнулся, но затем, не проронив ни слова, продолжил работать. Хотелось повилять бёдрами, чтобы хоть как-то облегчить зуд и напряжение, но они были крепко привязаны к туловищу, делая из Джисона маленькую, беспомощную игрушку, полностью лишенную возможности двигаться. Скулеж, крики и стоны превращались в мычания, которые непроизвольно выкрикивал Джисон в агонии от перевозбуждения и невозможности получить желаемое. Минхо в свою очередь, тихонько поглядывал в экран телефона, периодически отвечая на звонки, и лишь взглядом посылая угрозы молчания, если Джисон станет слишком громким. Джисон был послушным, он очень хотел разрядки, и знал, что только полная покорность приведет к ней. Наконец, Минхо захлопывает крышку ноутбука с резким щелчком, вставая с дивана. — Я так устал, — Минхо закатил глаза, делая вид, что Джисона здесь нет, и направился в сторону выхода, как послышалось сдавленное, отчаянное мычание Джисона, похожее на скулеж и мольбу о внимании. Минхо остановился и обернулся, его глаза сверкнули. — Игрушки всегда покорно ждут внимания. Он медленно подошел к Джисону, его движения были полны властного превосходства, не оставляя места для сомнений или сопротивления. Минхо расстёгивает ширинку своих брюк, и звук ползунка, резкий в удушающей тишине комнаты, прозвучал как приговор. Он приспускает боксеры, и Джисон инстинктивно подается вперед, принимая неизбежное. Минхо медленно, с наслаждением вошел в податливую глотку Джисона своим стоячим, горячим членом, спускаясь все дальше и дальше, до самого горла парня. Это было не просто проникновение, а акт абсолютного владения. Джисон захлебывался, его глаза слезились от давления на трахею и нехватки кислорода, но он не мог отстраниться. Жесткие кожаные ремни, врезавшиеся в его запястья и лодыжки, держали его тело в каменном оцепенении, а поводок, прикрепленный к ошейнику, натягивался, угрожая задушить при малейшей попытке вырваться. Он не мог даже издать звука, кроме сдавленного мычания, полностью подчиняясь воле своего Хозяина. Движения бедрами ускорились, становясь все более резкими и глубокими. Каждое проникновение отдавалось тупой болью в основании черепа. Джисон вообще не мог дышать, справляясь со слюной и предэякулятом, которые обильно стекали по стенкам гортани, вызывая рвотный рефлекс, который он отчаянно подавлял. Он чувствовал, как его тело балансирует на грани сознания, а мир сузился до ощущения горячей, пульсирующей плоти, заполняющей его рот. Минхо догнал свое удовольствие, его тело напряглось, и он выстрелил горячей, густой спермой глубоко в глотку Джисона. Неожиданный напор и объем заставили младшего вздрогнуть всем телом, несмотря на путы. Сперма обожгла слизистую, и Джисон, повинуясь инстинкту, сглотнул все семя, ощущая его солоноватый, металлический вкус. Когда толчки прекратились, он расслабился в путах, и его бедра непроизвольно подмахнули, призывая воспользоваться собой снова — жалкое, инстинктивное движение, вызванное смесью боли и перевозбуждения. Минхо лишь встал, его лицо было непроницаемо, словно он только что закончил рутинную работу. Он окинул взглядом младшего, лежащего в унизительной позе, и направился к выходу, бросив лишь неприницаемое: — Мне нужно в душ. И Джисон остался наедине с собой. Одиночество, наступившее после такого интенсивного контакта, было почти физической болью. Он заливался слезами безысходности и перевозбужденности. Горячие, соленые капли текли по лицу, стекая в открытый расширителем рот и смешиваясь с остатками семени и слюны, падая на кожаную подставку. Они создавали небольшую, вязкую лужицу под парнем — липкий, унизительный след их взаимодействия. Время тянулось бесконечно, каждый удар сердца отдавался в ушах как громкий, панический барабанный бой. Свет по-прежнему горел, его яркий, безжалостный луч не давал заснуть или отвлечься от загнанной позы. Веревки были затянуты на совесть, как железные обручи, врезаясь в кожу на запястьях и лодыжках, вызывая онемение, которое медленно сменялось жгучей болью. Дыхание пыталось выровняться, но крепкий, каменный стояк не сходил, пульсируя тяжелой, стыдной жизнью. Капли предэякулята, прозрачные и липкие, падали на кожу, добавляя к лужице под ним. Шея и голова затекли в напряжённом положении, мышцы горели от усталости. Джисон не сдвинулся бы ни на миллиметр: он знал, что малейшее движение либо задушит его поводком, либо приведет к тому, что веревки, врезавшись глубже, оставят болезненные, кровавые следы, которые Минхо заметит. Он слушал приглушенный шум воды из ванной комнаты — звук, который должен был быть успокаивающим, но вместо этого служил напоминанием о том, что Хозяин очищается от него, пока он остается здесь, прикованный к своему стыду и желанию. Это была пульсирующая агония ожидания, смешанная с глубоким, извращенным удовлетворением от своей полной беспомощности. *** Шум воды, еще недавно заглушавший тишину, наконец стих, оставив после себя лишь звенящую пустоту. Джисон, все так же распятый в своих оковах, продолжал стоять на коленях, его тело, доведенное до предела, отчаянно требовало отдыха. На него накатила внезапная, почти болезненная дремота, грозящая погрузить его в забытье, но каждое малейшее движение, каждая попытка сместить вес отзывалась невыносимой, тупой болью в каждом затекшем мускуле. Колени горели, запястья онемели от врезавшихся веревок, а шея словно окаменела. Тонкий, почти незаметный скрип, нарушивший мертвую тишину, заставил Джисона вздрогнуть. Дверь медленно, будто нехотя, отворилась, и в проеме показалась фигура Минхо. Его волосы были влажными, а капли воды медленно стекали по сильным плечам, скользя по голой коже и исчезая под полотенцем, обернутым вокруг его бедер. Контраст между его свежестью и изможденным, испачканным состоянием Джисона был почти невыносим, усиливая чувство унижения. Минхо не спеша, с хищной грацией, вошел в комнату, его взгляд скользнул по Джисону, задержавшись лишь на мгновение, прежде чем он опустился на пол. Скрестив ноги в позе по-турецки, он сел прямиком перед Джисоном, сокращая и без того крошечное расстояние между ними. Сквозь мягкую махровую ткань полотенца, обернутого вокруг его бедер, отчетливо вырисовывался бугорок — неоспоримое доказательство его возбуждения, которое Джисон ощущал как горячий укол стыда и голода. На его несчастном лице отразилась смесь страха и возбуждения. Джисон инстинктивно извивался в своих путах, словно пойманная птица, издавая лишь сдавленные, гортанные мычания, которые звучали на грани с отчаянным плачем. Минхо лишь усмехнулся, его глаза сверкнули в тусклом свете. Два длинных, узловатых пальца, еще влажные от душа, медленно проникли в рот Джисона, надавливая на корень языка. Мгновенно возникший рвотный рефлекс вызвал спазм в горле, а из глаз хлынули слезы — слезы боли, унижения и абсолютного бессилия. — Прекрасно, — прошептал Минхо, его голос был низким и бархатным, полным нескрываемого удовлетворения. Он медленно вынул пальцы, словно не желая полностью лишать Джисона этого ощущения, и с холодным, оценивающим взглядом наблюдал, как младший судорожно пытается откашляться, жадно хватая ртом воздух. Горло болело и горело, каждый вдох отдавался жжением. С легким, едва слышным вздохом Минхо поднялся с пола, его движения были грациозны и расслаблены, резко контрастируя с напряженностью Джисона. Он лениво обошел парня со спины. Джисон почувствовал, как по его напряженным, сжатым ягодицам скользнули холодные кончики пальцев, вызывая волну мурашек, пробежавших по всему телу. Одна фаланга, прохладная и неожиданно резкая, мягко, но настойчиво протолкнулась внутрь, вызывая вздох, застрявший где-то глубоко в груди. Низкий, непроизвольный стон вырвался из горла Джисона, его тело изогнулось, невольно требуя большего, умоляя о продолжении этой новой, запретной стимуляции. Но пальцы внезапно покинули его разгоряченное, дрожащее нутро, и их хозяин резко шикнул, его голос прозвучал как удар хлыста: — Молчи, или оставлю тут, прикованного к своему желанию. Почти мгновенно, словно подтверждая свою власть, фаланги вернулись, скользнув обратно в податливое нутро. Джисон, задыхаясь от нахлынувших ощущений и страха быть брошенным, захлопнул все звуки внутри, пытаясь сжать челюсти до боли, стараясь сдержать любые, даже самые слабые, стоны, которые могли бы нарушить приказ Хозяина. Боль и предвкушение смешались в его голове в единый, мучительный клубок. Минхо не торопился, он медленно растягивал Джисона, пока сам не удостоверился в том, что ему будет комфортно. Сняв полотенце с бёдер, Минхо резко и до упора вошёл в Джисона, вырывая из того рваный, свистящий выдох из самых глубин легких. Темп сразу стал быстрым, непостоянным и прерывистым, поэтому Джисон вздрагивал почти от каждой фрикции. Каждая секунда тянулась вечность. Хотелось остаться в этой прострации навечно. Но Минхо быстро вытащил член, надрачивая себе до разрядки, а Джисон вильнул бедрами и недовольно промычал. Минхо отошел от парня, идя к шкафчикам, и доставая оттуда пояс верности. Джисон вздрогнул, когда увидел его, и промычал от вопроса. Минхо нахмурился, улыбаясь. Подойдя ближе к парню, он отцепил поводок и разрезал веревки между бедрами и туловищем. Одев на младшего пояс верности, старший удовлетворено улыбнулся. Джисон застонал от сдавливающего чувства, пока Минхо его развязывал. Минхо приказал идти в душ. С каменным стояком? Да он просто мастер скрытности. Но зайдя в ванную, Джисон увидел на поясе маленький замочек, что не даст в любом случае самостоятельно открыть его. Позвав Минхо, Джисон скрестил руки на груди и с обидой спросил. — Что за херь, Минхо? — Сказал Джисон, осматривая расслабленного старшего. — Я думаю, наказание еще не закончилось...