Он, её, их, всех, я

— Лёш, куда мы едем? — Я слышу голос Вардана. Тихий, хриплый. Долго он молчал и не подавал звука. Замолкает часто, как море, а потом волнами накатывает. Я зыркаю на него и молчу. Ничего не отвечаю; просто не хочу. Бывает такое, что нет сил на простой ответ, и молчишь, в ожидании того, чтобы тебя поняли, а если не понимают, то начинаешь злюбаться и показывать свою козью натуру. — И почему не на машине? — Голос его заглушается, от того, что он отвернулся от меня. Все ему охота знать. А любопытной Варваре — нос оторвали на базаре. Я смотрю на то, чему он решил подарить свое внимание: рисование закорючек на стекле. Это и вправду важнее… Блять, важнее меня? Я протянул свою руку и начал вместе с ним вырисовывать что-то на чёрном окне. Повторяю за ним каждую закорючку, но у меня ничего не выходит. Меня это бесит: почему у Вардана выходит лучше, чем у меня? Все у меня спутывается, ломается и слишком уродливо выглядит, в отличие от его. И смотрю на него долго, исподлобья, злобочно. Он понимает мой взгляд. Аскаляется (казачий диалект — улыбаться; не оскал), как нахаба, тюкнув меня своим локтем. Почему-то меня это задело. Я в ответ его тюкаю и гогочу сам себе. У нас начинается битва на локтях. Я поддаюсь Вардану; он слабше меня. Я могу сломать его рёбра одним своим локтем, не моргнув и глазом и не приложив усилий. Мне это не составит труда. Наши кости, и рёбра ничем не отличаются от людских: хрупкие и мягкие. Но на данный момент нет нужды, поэтому я даю ему лящ шлепок по лбу. Главное, дурачком не сделать. — Дурень, — смешится Вардан, отворачиваясь к своему новому развлечению и продолжая вырисовывать на стекле снежинки. И я наблюдаю за этим молча, не вмешиваюсь. Решаю его не трогать в этот раз. Иногда на него приятно смотреть. Он, как играючий кошара, который только недавно выродился на свет, но уже без мамки и ищет ласки от кого угодно. Я вижу бегающую мелкую дрожь на его руке; замерз. Погода на улице ушла в минус. Вот и мёрзнем мы вдвоём. Вообще, удивительно, что я чувствую холод и как моё тело мерзнет. Остальная боль мне неизвестна. Мои нервные клетки, как бубнил Вардан, плохо у меня работают, и это будто бы внкб. Не знаю: верить или нет. Мое тело может потеть и чувствовать холод, а значит, не все потеряно. Меня всегда напрягает тот факт, что я не ощущаю боль. Пока перед моим лицом корчится человек от ножа в печени, от выстрела в ноги, — я ничем ему не помогу. Я искренне без понятия, что делать в такие ситуации. Предпочитаю добивать. А что ещё делать в такой ситуации? Включить эмпатию и плакать вместе с ним в обнимку, как мама, дуя ему на ранку? Может быть, и так. Ну, скорее всего. Но с Варданом я так и сделаю. Я молча забираю его ладонь, которая вся в слабых ранках из-за того, что кожа обветрилась и ещё не успела восстановиться. Удивительно, что у меня моментально такие слабые царапки пропадают, а у него они сохраняются надолго. Я грею его руки в своих лапах, и он сидит, не рыпается, куда-то уже сам смотрит вдаль. Я делал так же. Я делал так же. Когда она мёрзла. Я делал так же. Когда она мёрзла. Я держал её руки. Я делал так же. Когда она мёрзла. Я держал её руки. Пока она дрожала. — Алёшенька, холодно, — ласковый голос, переплетённый с нежными глазами, меня сразу топит, что я думаю, как могу её согреть. Снег и юга сильные были до ужаса. Такое бывает редко, но приходит неожиданно и нежеланно. Урожай сдыхает вместе с тварью, которую надо загонять и ныкать. И себя надо обагревать, иначе сдохнешь от стужи, как псина негожая. И мне холодно. Не меньше, чем Наринэ, но я прячу именно её под пледами и одеялами на печке, которую топлю сейчас на швыдкости. Окна все крою наглухо, чтобы б даже ветра не было слыхано. Я ненавижу завывания ветра. В моей голове всегда всплывает картина: мама медведица воет пока её медважата выжирают её. Отвратительно, но нормально. Мы все жрем себе подобных, если у нас есть возможность: даже свою домашних животных, хотя странно: кто разрешил животным жить в помещении; родню, сестёр, родителей, мужей и братьев. Но жён и детей не трогаем. Дети сами сожрут свою мать, чтобы воссоздать новую семью и подойти к тому, что жена мужа жрет, а дети — мать. И всё по кругу. Но в этой цепочке я являюсь мужем: защитником и ещё что-то на очень нравственном, умном уровне, на который мне насрать. Я люблю Наринэ. И сделаю любую цепочку, любую логику, чтобы она осталась в плюсе во всех положениях и ситуациях. — Ты как? — Спрашиваю я неуверенно, смотря на верх печи, откуда на меня смотрят её солнечные глазки, которые даже до сей поры горят. — Лоб горит, — ставлю я перед фактом, когда поцелуем губ в лоб померил её температуру. — Всё нормально, uիրված (арм. — любимый), — и раскутывает свой кокон из одеял, который я сделал. Я боюсь за Наринэ. В последнее время ей плохо. У неё лихорадка так же, как и у людей происходит. Вечная слабость, горячая словно металлическая кастрюля на солнце, голод пропал, плохо видит. И мне страшно за неё. — Ну, не плачь, իմ փոքրիկ (маленький мой), — проводит по моей щетинистой щеке без усьей своими тонкими пальчиками, — не волнуйся за меня, — улыбается мне слабо. Я не хочу признавать, но как на последнем издыхании, — давай другое обсудим. Как там, — задумывается, глаза свои закидывает назад, в бошку свою слабую, — Дарюшенька? Давно от него вестей не было… Я же знаю, как ты волнуешься о нём. Она слишком мягкая для меня. Не знаю, какие боги меня свели с ней, решив её сделать моей женой, но это самая лучшая часть в моей жизни была. Я никогда не был достоин такого человека. Но вот к чему меня жизнь привела: я вместе с ней. Но она тухнет на моих глазах. Мне больно, что даже нежные слова не помогут. Но самое тяжёлое — это то, что я не могу ей помочь. Я слаб здесь; я силён везде, но не сейчас. И это меня гложет. Я не смогу никакую роль сыграть. Люди убивают и её. Они сейчас торчат всех: меня, Дарюшу и остальных, но больше всего умирает Наринэ. Я носом трусь об её волосы, вздыхая приятный запах. Я не умен и не начитан, чтобы точно сказать, чем они пахнут. Они просто пахнут умопомрачительно и всё. Я чувствую, как в моей груди всё сжимается, в животе скручивается и идут эмоции. Либо коня оседлать, либо её всю расцеловывать. Но она устала. И явно не выдержит мой период ласки и жалости к ней. Она гордая, вольная. Упортее и грубее меня самого и превосходит меня во многом. Я из-за этого себя отдергиваю, что не нуждается она в чрезмерной мерной заботе. Но она же баба. Её надобно любить так, чтобы с ума будут сходить. И я люблю её так. И боюсь с ней быть грубым. Боюсь до чертиков сделать то, что ей не понравится. И поэтому, как щенок, подлизаю лицом ближе к Наринэ, а она смеётся мне куда-то в морду и сама меня нежит, целует. — Алёшенька, իմ սիրելի (любимый мой). Мой. Мой. Брат. Мой. Брат. Это единственный, кто остался у меня. Мой. Брат. Это единственный, кто остался у меня. Так смешно. Мой. Брат. Это единственный, кто остался у меня. Так смешно. Я ему брат, а он мне. Человек, которого любят, и тот, который любит, — никогда не будет один и тот же. — Лёша! — Всхлипывание из родных уст. Я плохо понимаю, что происходит. Моя голова вся кружится, и я молча сижу за столом, наблюдая за тем, как Дарюша шастает по этой мелкой кухоньке. Он мне что-то бубнит, говорит; морали всех любимые читает: но зачем? Он сам всё видит и понимает. Я точно не в сознании, что б их понять. В моей голове я сам не знаю что. Даже шума никакого нет. Я слышу его все монологи, но мне всё равно. Стыда никакого нет; только безразличие. — Лёша, блять, выплюнь! — И я смотрю на него замедленно, моргая, как лягушка, но всё равно кусаю хлеб. С каких пор мне всё равно, что он матерится? — Почему я тебе говорю одно, а ты булку суешь в свою будку! — Рифма смешная. Булку в будку. Невольно, но улыбаюсь на это. Всегда Вардан так гутарит. Любой его истории будет присуща эта мова. Я не знаю, откуда растут ноги этого, но он это говорит с недавних пор. Может, тоже украл, как я у него? Или прочитал какую-то заумную книжку и делает вид, что чукавый. Как всегда. «Он мне говорил, что у собак есть сознание. Я невольно улыбался на эту глупость» Раздражает, когда нерды выебываются. «Он считал, что Российская империя лучше Советского Союза была. И у меня на лице появилась невольно улыбка из-за этого глупого мнения» Да что он там знает? Принимаешь его с теплом, а он говорит, что те, кто раскулачивал таких, как он, лучше. «Я невольно улыбнулся, когда-..» Да всем насрать было на твою ебучую улыбку, тянущуюся от зада до потылицы твоей сальной. Просто вальни свой еблет и сиди молча. Заумные никогда ничего не получают от жизни, а только одни проблемы и беды, и удары по их остроумной башке. И поэтому его нужно всегда осаждать. Затыкать при всех. Как польёт дерьмо из своего рта, и не заткнуть будет. А вдруг что? Вдруг тявкнет что-то неверное и нарвётся на беду, а меня рядом не будет? Его ж побьют, как шваль, глазом не моргая. Да и обоссут ещё. Хотя Вардану будет не привыкать от кого это получать. Я ссал ему как-то в рот, а затем и на всё лицо, когда заставлял мне отсасывать. Смутно помню, что было, ведь был в хламину. В памяти сохранилось только то, как я ссу на лицо Вардана, а потом заставляют взять в рот. Он брыкается, впрочем, как и всегда, но один удар — успокаивается. Я думаю, это неправильно с ним так поступать. Вардан ни в чём не виноват. Он мне не делал ничего плохого, что бы терпеть такие унижения, но пусть потерпит. Как он и говорил: «люди привыкают спустя тридцать дней», вот и к этому привыкнет. Он же человечный сученыш. Все мы такие же, как и люди, так что нет повода для слёз. Сука, а я ему душу свою оголил, а он мне сказал не плачь. Чего я хотел? Он такой же, как и все. Им бы сожрать все самое ценное и дорогое, забрав только себе, никому не отдав. Его волнует, как и всех, только своя шкура. — Волком не смотри, — и меня вывел этот шёпот из мыслей. И Вардан смотрит на меня недовольно. Я оглядываюсь: в трамвае никого, кроме меня, Чернюши и водителя. — Приехали? — А в ответ я получил только молчание и толчок мне под бок. Я не сперечался и встал молча, идя к выходу. Вардана за мной, как утёнок. И озаряю его грустным взглядом почему-то, когда наступил на грязь своей ногой, а он только хмыкнул на это. — Дриси-сиси, — блять. Что за хуйня. Почему он решил это мовить? Просто что в его глупой голове хранится. Я молчу на это и иду куда-то своим путём дальше, оглядываюсь изредка, убеждаюсь, что Вардан шагает за мной. — А мы куда? — Что за муха его укусила. — Устал? — Щенок же. Устал и скука достала, скорее всего, и из-за этого меня решил изводить. Вардан молчит и смотрит на меня по-идиотски. Его глаза ничего не выражают, а лицо только дурное. Будто бы баба с клуба на меня зырит с клуба, после моего отказа. Меня всегда раздражало такое лицо. Но на него я не гневаюсь. Только тупая ласка остаётся в моей груди, не дающая мне орать на него. Она появляется тогда, когда смотришь на своё любимое домашнее животное, обоссавшее твою кровать. Не даёт тебе ругаться на него и возмущаться, что просто вздыхаешь и убираешь за ним, не начиная брань. Не первый раз у нас с ним такое. Я куда-то уезжаю в турую, не уставший, а за мной Вардан уставший. Я его не прогоняю, и он продолжит. Он продолжит. Он продолжит… Идти за мной. Он продолжит… Идти за мной. Все так делают. Он продолжит… Идти за мной. Все так делают, но он на постоянной основе. — Ты с какого межа за мной попёр, а?! А теперь лежишь, как хворостный! — Возмущаюсь я, смотря на мелкое лицо, торчащее из пледа. — Лёш, не гвозди Вардана! — Воскликнуло другое мелкое лицо, с торчащими красными ушами. — Вы ноне мне одни беды на голову носите! — Возмущаюсь я на кутят, заполнивших мой курень, — шо вы здесь забыли? У вас есть свои мамки! — А мне боязно одному! — Воскликают красные уши, что я даже теряю дар речи от своего гнева. Хорошо. Это всё лишь чадо. Я не могу на них злиться. Они тупые. И все они мне вскормленники (не кровяные дети, братья, сёстры). Я люблю их любыми. Да. Как там говорила мне Наринэ: «дети все действуют на нервы. Но их можно шлёпнуть и дать им подзатыльник без страха». Да. Им можно дать подзатыльник. Я с ней согласен. Я всегда с ней согласен, но как дать жахлому? Только если отнять все сладости. И поэтому я даю подзатыльник Дарену, а у Вардана отнимаю бобышки, пряники и завязиху. Вообще, как он может завязиху считать вкусной? Она же кислая. Или это я не сладкие ел. — В этом курене ноне все наказаны, пока первый и второй не перестанут тявкать мне тут, — возмущаюсь я, как придурок. — А второй и молчит! — и указывает первый на Вардана, лежащего и кушающего свой последний пряник в руках. Хотя для чего я устраивал весь этот театр? Ведь через два часа эти кутята сидели уже вдвоём на печке, жрали сладости за обе щеки, пока я рассказываю им какие-то басни. Против детей я слаб. Против детей я слаб. Против детей я слаб. Но чадо больше не чадо. Против детей я слаб. Но чадо больше не чадо. Он чадо, но не в моих глазах. Я смотрю на Вардана, а он будто баба в моих глазах. Вырастил себе черемуху на свою голову малахольную. Он сидит, как блядюга, ноги высвечивающиеся из-под халата-пеньюара, тянет вино. Взрослым всегда хочется быть в любом возрасте. И я ему не мешаю. Пусть пьет, пусть играют в шлюху, хоть и парень. Я не буду мешать.

Свобода — это, когда делаешь, что хочешь, не обращая внимания на проблемы.

Нет принципов, нет стереотипов; ни денег, ни мозгов, а только свобода.

Отвратительно? Да, отвратительно. Но я жил по этому все свое время. Но свобода оканчивается тогда, когда её навязали себе.

Её навязали мне, а я её навязывал всем.

Это как: «мы ненавидим их потому что они ненавидели их».

И я — это мы и их, и он — это я и мы, и их. Он все, и я все.

Любой бы казак возбудился при виде своей любы. И я возбудился. Для меня это странный и тяжелый процесс. Ну, для моего тела. Моему восприятию всё равно. Я получаю все на уровне эмоций и чувств, и поэтому мне доставляет одно удовольствие, что я просто смотрю на него. Большего и не надо. Ебать, трахать не надо. Только если он сам от меня не будет этого ждать. Боль в яйцах, как у всех, я не чувствую. И никогда не почувствую, но эрекция у меня есть. Со стороны я извращенец, с каменным лицом и со стояком, а внутри я испытываю оргазм в голове. Поэтому если он захочет, то я все сделаю. — Лёш, сделай бутерброды, — нагло просит Вардан, смотря в телевизор. Я повинуюсь. Встаю с постели, лезу в гостиничный мини-холодильник, хватаю оттуда купленную колбасу с соусом в первом попавшемся круглосуточном магазине. Хуйня какая-то, но ему нравится. Я подхожу к этому столику и на нем делаю эти бутерброды, даже не на дощечке, укладываю в тарелку и подталкиваю его Вардану. Хватает их сразу, жует уже за обе щеки, а ему наливаю в один бокал крымское вино, главное, что не таманское и не турецкое. А в стакан лью очередную газировку, чтобы б запить вино, а в чашку лью воду, чтобы б запить очередную газировку. Вардан меня не благодарит, а только пьет свое не запивая вино. Дергает стул второй, позволяя подсесть ближе к себе. Я, как пёс, поддаюсь его следу и усаживаюсь. Я не смотрю на телевизор — мне все равно. Только утыкаюсь ему куда-то в шею, целую в тупую, не думая. Она теплая. И Вардан все понимает. Руку тянет под мой халат к моему голеному телу, начиная мне надрачивать. Я ничего в этом не понимаю. Мне не нужна такая близость, но если он так делает — значит я не против. Я чувствую, что его каждое действие быстрое, а рука теплая. Я расцеловываю его шею. Почему меня волнует его шея? Не знаю. Но в моей голове сейчас все запутано. Мне тяжело дышать, тело все потеет, и я неосознанно лезу все ближе к Вардану, облапывая его бедра и тяжело дыша, как животное на инстинктах. Он трогает весь мой член, не стесняясь. От головки до яиц. Обычно я отталкивал баб и хлопцев, что лезли ко мне туда, но его терплю. Не знаю, терпение это или нет. Но мне тяжело. Тело не слушается; мне не достаточно его ласки. — Чернюш, — я не стону, а скулю и кончаю только тогда, когда соприкасаюсь с ним взглядом. — Помойся сходи, — отрекает, как ни в чем не бывало Вардан, вставая со стула и отталкивая меня, — воняет как от коня. И в этот раз я за ним иду хвостиком в ванную. Конечно же, блять, отвратительно от меня, что он ручки свои помоет, но всё равно полезет ко мне, снимая с меня мой халат, оголяя моё волосатое тело. Я смотрю на него, а он играется с волосами на моей груди. Поблядски выглядит, из-за чего я весь съёжился и оттолкнул от себя его руку бабью. Побрякушки дорогой не хватает, и будет тебе куртизанка или как их там. Эскортница. И уходит ещё напыщенно: щёки надул, маковушку приподнял гордо, ручку бабью прижал к себе и вышел из ванны разобиженным, хвостом от халата веля. Стыд я всё равно почуял. Ну, неприятно и неудобно стало аж самому. Он ко мне с ласковым бабьей, а я его толкаю. А с другой стороны: мужчины так друг друга не ласкают; аль что черкесы мужчины — да казаки? Вода льётся по моей голове, стекая вниз; попадая мне во все дыры на макве моей. Я даже не понял и не осознал, как оказался в душе. Вырастил, накормил, полюбил и в постель к себе уложил; он не был мне братом. Бабий, вечно изнеженный и болезненный. Придавить его под себя. А для чего только? Рука тяпает меня за волосы и лицом вперёд, как шавку. Мне холодно и мокро. Душ всё льётся. Грудь вся сжимается, мышцы сводит. Смотрю на культяпку, а она загорелая. Её руки. У Наринэ они всегда были мужскими, грубыми от работы и загорелыми. Все заусенцы были оторваны постоянно в кровь, что даже не успевали восстанавливаться. И я поднимаю свой взгляд, а там снова не женская грудинка, а бледная и плоская грудь мужчины. Не хочу дальше глядеть. Будет уже эта трезвая, злая и недовольная мной морда. Она бы так не смотрела. Она бы опустилась передо мной, поласкала бы, пожалела. А он? А Вардан будет только сверлить своими кишками (кошка — укр) глазами. А кошки все хитрые, прихвостные, скользкие, а ласковые, когда им удобно и умные, но он тупой. Тупее некуда. Слишком тупой для котёнка, кошки да кота; он вызывает обычно чувство жалости, даже в такие ноне, когда я нуждаюсь и выжидаю, пока меня вылезут под моим боком. Обычно это я ожидаю от баб: те, которые бухают хуже меня; те, которые имеют ломки хуже Вардана; те, которые имеют руки, ноги, глаза, грудь, живот хуже Наринэ. Коротко говоря: страшные шлюхи. Первая любовь — мягкая, нежная, которую вспоминаешь с удушающим и больным чувством в груди, что разрастается полностью, как дерево, сказал бы любой романтик.

Вторая — больная, отвратительная, но самая верная; к ней всегда будешь возвращаться, как верная шавка, но с ненавистью, отбивающей в голову и в член.

Третья — не ебу да не знаю. Люблю вторую и признаю.

Чувства всегда стыдно признавать; любые. Но к Вардану я сразу их принял. Я его ненавижу, но люблю и дрочу на него, как казачонок, увидевший однажды в своей жизни дворянку, что проездом за шубой для меха или потехи оказалась во станице аль на хуторе. Да хоть в любом городе и месте. Никогда не забудешь и будешь к ней возвращаться, представляя её голую, любимую, родную, обрюхатеную и преданную, но не с членом и не без груди. Но я докатился до этого, и мою дворянку, которую заменила казачка, что заменил теперь чурка. Теперь я жду ту, которая заменит чурку, и я уйду от второго к третьей. Главное, чтобы вторым не стал третьим снова. Руками своими лезет ко мне под подмышки; пытается помочь встать. Сил-то у него никаких нет, но он старается. Я наблюдаю за этим баловством с каким-то сладким удовольствием сладким, никак не собираясь ему помогать. Кряхтит, пыхтит, и краснеют его щёки моментально, словно от печи их нагрел. Да, я горячий казак, знаю. Могу даже не трогая тело, а только одним своим видом, вызвать жар. Но в случае с Чернюшей — это гнев и негодование. Но я ему уже нравлюсь, да? Как бы он ни кипятился на меня, но он всё равно терпит меня. — Лёша, услышь меня! — Кричит как может Дарен, словно крик ему поможет доказать свою мысль, — пожалуйста, прекрати! Просто, блять, прекрати! — Чего прекрати? — С искренним недопониманием спрашиваю, скидывая свой взгляд в балачку (пол), пытаясь успокоить свою собственную злость. Я вертухаю в своих руках какой-то ластик, который с недавних пор начал раскидывать Дарен по всей своей квартире. Рисованием решил заняться. Архитектуру всё вырисовывает, придумывает на будущее здания, памятники, чтобы быть «красивым». Не зря с поляками водился, но лучше, чтобы б с евреями гулял. Они же вроде бы культурно-одушевленные. Как говорят: «где еврей — там бог» (Корявая фраза: во всём виноваты евреи — нас создал их бог). И дело говорят, а Куприн только ересь нёс. Культурный же человек Куприн — писатель, реалист и ещё много чего, а евреев с нихуя не взлюбил. Пётр их тоже не любил? Нет, вы шутите. — Лёша, во всех твоих проблемах виноват только ты! — Театрально раскидывает свои руки, — а не я, не люди, не твой ебучий Бог! Я его не слушаю на этом моменте. Всё равно так на него стало в моменте, что под моим ухом звучит, как маленькая мушка. «Человек — бог; он держит жизнь каждого, но умирает от каждого и создаёт новых богов». — Я верю в Иисуса, — получается, я верю в евреев? И Дарен молчит. Смотрит исподлобья на меня, дышит, как бычара перед родео. Я знаю, что такую повадку он взял с меня, но грех жаловаться на самого себя, что стерплю, хоть и ссыт по горло. Посуду снова кидает, как бухят все: привычка бабья. Но гадюку греют в своих речах. Не может мой брат брать такие повадки. Это простая попытка справиться со своими эмоциями, и всё. Не знаю, что в его голове, что и галаган (нож) улётывается куда-то около меня. А мне остаётся и это стерпеть. Не буду же я драться со слабым. — Да я хуй клал на тебя! На Иисуса! Да на всех! — Я, как бы говоря, могу обидеться, что и на меня положили. — Это называется инцест. Моисей говорил-. — И я всё же остановился. Дарен весь дрожит от злости, что даже нет сил кидать в меня что-либо, и я решил всё же заиметь к нему уважение, как к личности; мне это чувство знакомо. Я был в схожей истерике и не раз перед Гришкой, и он стоял, терпел меня. Я вижу, что его глаз бордеет. Сейчас ещё будет плакать, хныкать. Вон, подбородок уже поджал и губы задрожали, даже не могу придумать эпитет или сравнение к этому. В моей голове засел стыд с виной в обнимку, что я бы это запил вином с пиздой; считаю, что это хорошая рифма. Я не хочу ему показывать свои подавляющие чувства, что только слабо отхожу, смотря в окно. Ветер дует; шторы грязные — надо постирать. — У тебя там шторы грязные, — указываю пальчиком на шторы, как ребёнок-аутист, аутист и лыбу давлю. Вижу уже эти красно-голубые глаза, прикольный контраст. Мол, холодный и тёплый, да? Или инверсия? — Ты совсем уебался, — блин, «уебался» крутое слово. Буду использовать.

Гелотофобия — психическое расстройство невротического спектра по типу социофобии, связанное с боязнью перед насмешками со стороны других людей. При этом смех может быть как позитивным, так и негативным.

Причины:

— Генетическая предрасположенность

— Социальные факторы

— Психические расстройства

Гелотофобию может иметь каждый. Но её нужно сразу же выследить и устранить, иначе всем будет тяжело, и остальные примут это черту поведения на себя.