Он, её, их, всех, я

Я оглядываю его сонное лицо; оно поменялось. Каждый год его лицо меняется. Раньше я не мог запомнить его лицо полностью, но сохранилось то, что меняется чаще всего: лицо, волосы, тело. Со временем Лёша менялся постоянно. То он маленький, то он амбал какой-то, и ещё множество вариаций его деформированного тела во время перестроек в городе. Я видел тот момент, когда его столбчатый нос внезапно стал орлиным… Ну, таким армянским носом. Помню, что это было только в начале прошлого века. Он в тот момент был каким-то огорчённым и отстранённым, как жеребец, которого выращивали в одиночестве ото всех, в одном вольере и в вечном беге; постоянно дыша своим огромным носом на морде. И Лёша был похож на него. Такое чувство было, что рядом с ним воздуха не хватало из-за его носа. И на волосах у него есть странный хохолок, который я прямо сейчас кручу у себя на пальце. Порой его нет, а порой он снова появляется. Как-то мы его попытались отрезать, а через секунду он снова появился. Что это означает? Какая постройка ему дала этот хохолок? Не знаю, но продолжаю вглядываться в его лицо во сне. Оно стало мягким: жевалки были разжаты, щёки обвисли, будто бы у старика, что умрёт во сне. А может, он умирает во сне иногда? Но думаю сейчас, что он живой, — щёки красные, как задница гамадрила. А лоб, наконец-то, с бровями не нахмурен, что я провожу своим большим пальцем по его напэ (звучание лба на черкесском) и веду вниз; дёргаю, до ужаса, волосатые брови. Я искренне не понимаю: почему это брови не вышли из своей линии и на его лице нет моноброви и мелкой бородки на висках? И я улыбаюсь этой мысли. У Лёши большой волосяной покров, но у него нет проблем с бровями, в отличие от усов. Я в одной постели с Йети с нерастущими усами и без моноброви. Задумываюсь: в моей голове появляется картина Лёши с усами. Выглядят смешно. Он бы в казачьих манерах всё время трясся за них: причёсывал, стриг, завивал по-гусарски, но обижался бы, как казачонок, услышав, что они ему не идут. И я вспоминаю гусара, которого давно видел, а в его уложенных усиках в крендель — были крошки настоящего кренделя. Тот мужчина почему-то не мыл свои усы. Уверяю, ему доставляло удовольствие, когда его жена, дородовая, копалась в его усах и языком доставала эти жирные крошки и ещё больше бы жирнела, как свинота, поедающая каждый день порции армянских семей. Я завис на время, представляя эту картину от лица Лёши и моего.. Я вылизываю своим языком его кудрявые усы. Чувствую весь жир на языке, которым он обычно бы фиксировал их, приговаривая и напевая перед этим: "Ай, усы, мои усы", улыбаясь, как жеребец, стоявший где-то в сторонке и сам себе ржет, когда бы сделал какую-нибудь глупость и потешался от этого с самим собой. И я поднимал бы свои глаза и встречался бы с его зелёными… Как блевотина глазами. Не знаю, почему именно с таким цветом сравнение. Может быть, это идёт от того, что Лёша часто блюёт, и из-за этого идут такие ассоциации. И усы бы его тоже были облеванные; их бы я тоже вылизывал. Бережно, как кошка своего кота, который собрал всё говно на свою морду. Он смотрел бы куда-то вдаль и иногда бы зыркал на меня, а я в свою очередь замечал, как расширяется его зрачок. Многие бы сказали, что это из-за тёплых и нежных чувств, но нет. Зрачок расширяется и из-за других факторов: отвращение, страх, шок, гнев или боль. Хотя и сокращается из-за этого тоже. Организм у каждого по-разному реагирует на неожиданный сброс адреналина, воздействующий на радиальную мышцу радужной оболочки. Хорошая параллель. Меня с казацко-гусарскими глазами, как очко по мышцам. Я всё улыбаясь от этого, с моего лица до сей поры не пропадает глупенькая улыбка… Или… Как он там говорил: лагутейская. И я чувствую тупую гордость в своей груди от того, что я запомнил выражение, которое он говорит; никак не желаю осознавать всю ситуацию. Моя рука, не думая, протянулась к его волосам, накручивая эти пористые кудряшки. Я вдыхаю слабо их запах, но пытаюсь заполнить им все свои легкие. Словно в те моменты, когда не можешь вздохнуть: душат, задыхаешься или просто твоя грудь вся сжалась, а может, заболело. Как всегда – пахнут одним: пот, табак, железо. Это отвратительный запах, но я уже привык к нему и довольствуюсь тем, что он оседает где-то внутри моего носа. Блевать хочется. Прямо на волосы Лёши блевануть хочется, но я еще не готов это сделать, сдержав свой порыв, закрывая нос и проглатывая все обратно, не давая вырваться желчи. — А города болеют СПИДом? — Говорю я шепотом, сквозь руки, но Лёша, даже через глубокий сон, слышит меня. — Хуй его знает… — пробубнил он в ответ, который внимательно слушал я, вылавливая каждый звук; наблюдаю за медленным пробуждением и за его огромной волосатой рукой, проводящей по своему лицу и тянущейся наверх, к волосам, что глушит остальные слова, — у нас… Ну, регенерация, Чернюч… И скорее это, ну, как там эти наши клетки… — Макрофаги и моноциты, — со спокойной уверенностью я перебиваю Лёшу, видя, как тот ложится на свои локти и смотрит на меня с недовольным недопониманием. — Чё ты сейчас сморозил? — а я не знаю. Я завис от того, что загляделся на его мимику. И мои глаза заискрились в тот момент, когда на лице Лёши начали проглядывать маленькие усики, выглядящие, как девственные. — Лёш, усы, — подмечаю я и чувствую моментально, что это тело встает резво и бодро, будто и не спало, подбегая к зеркалу, стоящему у шкафа и зыркая на верх своих губ, с горящими глазами. Как дитя, увидевшее какое-то приключение в своей жизни, но горечь расплылась быстро, видя эту глупость.

***

— Чё ищешь, мелочь? — Слышу я знакомый голос и окликаюсь на него, доставая свою головушку из кустов. Смотрю, а это Ростов-на-Дону перед моим глазами. Бесит меня. Вечно гордый и грудину свою выпячивает, словно петушара какой-то. Надоедает эта черта. И я стою, молча на него смотря. В это малахольное лицо. И он стоит и смотрит. — За… Собираю, — я по-прежнему не в ладах с русским языком, но стараюсь от всей души. — А ты знаешь, что таких, как ты, мы топчим конями? — С громким смехом раздается червонный вопрос, доходящий до меня все ближе, — но как видишь: я без коня подошел, — и говорит мне это прямо в мою морду, присев на мой уровень, — а жаль, — и снова этот смех. Вечно смеется со всего. Почему ему так смешно: что за анекдоты и байки у него в голове? Или он просто дурной? И сидит, возвышается надо мной, а я лезу обратно в свой куст пестро-желтый, отрывая травы, цветочки, при помощи мелкого кинжала, укладывая их в корзиночку, которую я самостоятельно сплел. — Че забираешь? — И специально делает акцент на мою ошибку, "За" озвучивая гораздо громче, лыбу давя конскую, что давит ею свой столбчатый нос. — От спазма… ბალახს კრაზანას (Зверобой), — неуверенно отвечаю и чувствую, что на моих белых щеках появляется красный, глубокий и болючий румянец от стыда, что я не смог вспомнить слово. — Кразанес, так кразанес, — спокойно отвечает Лёша, заглядывая ко мне под куст и видя мой стыд на лице. Я вижу боковым зрением, как эти зелёные игривые глаза, вечно сияющие, оглядывают растения, мне гаазребуладно (звучание გააზრებულად - раздумно) помогает: — чужматрушка или молодецкая кровь. — Откуда… Знаешь? — С каким-то осуждением я спрашиваю, сущий мне, когда рядом такие напыханные. — Черкюссятина, ты, я же не лагутей, — и он прав. Он не дурак. Но мне не нравится его ответ. И у нас молчание. Снова молчим. И Лёша меня хватает под подмышку; на коня своего садит, который был около да рядом, так и дались мы куда-то. Почему он так делает? Причём со всеми. Но я не хочу на это возмущаться: бессмысленно. Самое главное, что со мной моя корзинка с травами и мой кинжал. Море — это крупный водоём солёной воды, являющийся частью мирового океана и окружённый полностью сушей. Это я уже понял давно; оно необъятное, и это пугает. Вся красота убивает страх за свою жизнь, не давая ей раскрыться. Я помню, как меня душило течение, заплывающее в мои внутренности, создавая внутри меня отдельные реки, болота, водопады, моря и свой Мировой океан. Я был чьим-то собственным океаном. И я остаюсь до сих пор. Множество моих трупов оседает на дне этих вод. Нет… Мало уже трупов. Каждый раз их уносит куда-то течение, которое разрывает полностью или еще что-то случается с моим прошлым, с бездыханным телом. Например, сожрали рыбы. Я стал чьей-то цепочкой в жизни. Мило. Но отвратительно. Они решили съесть мой труп, а не кого-то еще. Но всё же труп большого создания выгодно сожрать. Он уже мертвый и не сопротивляется. Не знаю. Всегда в этой рефлексии прихожу в смущение от того факта, что меня съели, и не раз. Так странно. Вода меня всегда убивает; постоянно. Она и вправду для меня своеобразная смерть с косой. Она может убить мое тело, а может затопить мою территорию полностью, так что задохнутся не только я, но и люди и дома, и растения. И города не будет. Нет основания и нет людей – нет тебя. Меня всегда пугает тот факт, что я близок к этому моменту. С каждым днем я всё ближе к нему. В принципе, я должен уже был смириться с этим, но я человек. У меня точно такие же нейроны, как и у всех. Природе моего сознания и моего тела нормально испытывать страх, съедающий тебя. Я должен привыкнуть к нему, чтобы перебороть.

Привыкнуть и смирение — это одно и то же, верно? Человек ко всему привыкает за тридцать дней, правда?

— Я гляжу, а он, как дурень, кобылой своей давит всех кур на хуторке, — тараторит мне что-то на ухо Лёша, руками вскидывая и кидая песок в меня случайно, — а он мне, хохол этот, гутарит: "Шо ты, козак, не боись!" И я поднимаю свой взгляд, вижу это харизматичное и взбудораженное лицо, рассказывающее на одном вздохе. Я уже теряю смысл его слов. В моменте людям нужно рассказывать что-то, чтобы оставаться в уме и в спокойствии; поэтому я не мешаю монологу. Перевожу молча свой взгляд на воду, улыбающуюся мне. Я по-прежнему испытываю страх, что глотаю свои слюни и стараюсь фокусировать свой взгляд на отражающиеся звезды.

Мы с ними похожи. Они живут пару лет и сгорают.

Мы все сгораем; без выбора. Каждый из нас сгорит. И неважно от кого, с кем и когда.

***

Вместе с Лёшей едем куда-то. Я снова сижу в его вонючей машине. Тут смешались все смрады: пот, половые органы и выделения, у кого-то явно есть венерические болезни, сигарет, каких-то веществ и алкоголя; в общем счете — худший перегар. В теории я уже привык к этому. Рецепторы носа быстро привыкают к запахам, но в этой машине мне всегда трудно, поэтому я открываю окно, пытаясь хоть что-то вдохнуть. А Лёша меня отдергивает. — Закрой, — и делает свою команду самостоятельно, — там юга, — его голос доказывает, что все эти благовония ему родны. Где-то я вычитывал, когда появилось множество книг в свободном доступе, что при гонорее характерны желтые выделения, как моча, смешанная со сметаной, ужасно пахнущие. И я оборачиваюсь на задние сиденья, смотря куда-то. Мои глаза ищут следы. Я хочу понять, от чего этот запах. Не может же один Лёша такой запах источать. Ясно же, что он это делал не один. Мои глаза бы метались долго, если бы Лёша не протянул мне листок бумаги с ручкой. Я взял его. Конечно взял, я же знаю, что он хочет от меня. "Напиши что-то — выкинь, отпусти. Пиши, выкидывай, отпускай; нельзя думать. Душа на глади льда, таящийся под грязной бурей песка" Я смотрю на этот листок долго. Оглядываю окна. Там только песок и то, что мы все стоим у обочины. Смотрю на Лёшу, а он уже что-то уверенно пишет. "Оставь одну себе, чтобы не забыли о тебе; не утопив в песке" Я рву листик на три части. Медленно, слабо, наблюдая за рвущимися тканями. Ради этих листочков срубали деревья, получая из них массу и целлюлозу, мучая до того, что прошли физические и химические процессы, как все наши предметы, что стали нас окружать. И всё это было сделано для того, чтобы мы порвали его с Лёшей.

Невольно, но я улыбнулся.

Из журнала я запомнил: дерево — щепа — варка в химикатах — помол и добавки — выделение воды и сушка на машине — бумага. Мои руки начинают медленно ручкой вычерчивать слова. Мой почерк в этот момент выглядел до ужаса смешным. Он никогда не был красивым. Всегда писал хуже тех, кто пишет куриной лапой. И из-за этого мои старания выглядят на бумаге до смеха жалкими. Пишу я: "Я облапал твою новую девушку." Мне не стыдно за это. Лапает Лёша меня — лапаю я его. Пишу я: "Дарен ненавидит тебя из-за того, что все сели ему на уши. Это то, что ты хочешь услышать, верно?" Дарен ненавидит Лёшу за то, что он… Я даже не знаю, как его описать. Лёша конченый. И всё. Нечего сказать ещё. Но я останусь рядом с ним. Я поднимаю свой взгляд, видя блевотные глаза, смотрящие на меня с какой-то тоской. В его руках только один листок: свои два он уже выкинул. И остался сюрприз для меня. И я пишу, продолжая: "Лёш, я не хочу ничего из этого; я устал. Устал от тебя, от себя, от всех. А ты мучаешь меня до конца." Третий лист я сжал в губах. И беру два ненужных, выкидывая в окно, которое Лёша мне уже открыл заранее, увидев, когда я дописывал. Мы молча смотрим друг на друга. Я закрыл окно ладонью и сжал в кулак листок, передавая его в кулак Лёше и забирая оттуда свой лист. Молча читаю его. Меня в нём ничего не огорчает и не поражает. Каждый раз одно и то же. Ненависть ко всем. И он ничего нового не увидел.