Зима не всегда означает холод

Удивительно, но первый снег выпал намного раньше, чем в другие года. Озёра и реки в районе леса Авидья быстро замёрзли кристально чистым льдом. Деревья склонились вниз, держа на себе огромную шубу снега, которая легко могла осыпаться, если пошатать их стволы. Воздух был приятно прохладным, обволакивая лицо и оставляя на нём розоватый оттенок. Мороза как такового не было, но в городе уже давно надели шапки и укутались ша́рфами. В тёмных уголках ночных переулков можно было увидеть снеговиков, а дети, радуясь приходу зимы, весело играли в снежки, ведь Сумеру не так часто радует снегом. А кого не заинтересует зимние пейзажи леса Сумеру? К слову, лесные дозорные отказывались работать, лишь бы поваляться в больших сугробах под деревьями и посмотреть на то, как на них падают хлопья снега. Для Тигнари нет ничего лучше, чем гулять по бесконечным снежным тропинкам, наслаждаясь снегопадом, который покрывает его уши. Это отдельная идиллия. Да, есть и те, кто не любит зиму, но, если быть точнее, — ненавидит. Бо́льшая часть пустынников даже не суются в город в период снежной зимы. И им плевать, если нужно доставить какие-то заказы в Порт-Ормос, хотя там не так уж и холодно. Исключение не составил и Генерал махаматра, которому приходится доставать свои запасы тёплой одежды (честно говоря, их и не было — всю эту одежду ему отдавал Тигнари.) Навещать своего любимого (почти) мужа — хочется, пить горячий чай с травами — хочется, нежиться с утра до ночи в тёплой постели — хочется, а вот идти в холод, разгребая ногами снег по лесу, в хижину — совсем не хочется! Когда дверь хижины распахнулась, и на пороге возник загадочный человек в чёрном плаще, покрытый снегом с головы до ног, в комнату ворвался холодный воздух, пробежавшийся дрожью на коже Тигнари. Ботаник обернулся, отвлекаясь от своей работы и кладя ручку на стол. Многие бы испугались, увидев столь странного снежного чучела, но Нари признал его. Он встал со стула и прошёл по деревянному полу хижины, подходя в плотную к неизвестному. Тигнари стряхнул с его плеч снег и, отпустив чёрный капюшон, улыбнулся. На шее был небрежно повязан красный шарф, смуглые пальцы дрожали от холода, а лицо было и вовсе розовое. Белоснежные волосы застыли на холоде, став дубовыми. Учёный коснулся его холодных щёк тёплыми пальцами, искренне смеясь и глядя в оранжевые недовольные глаза. Тигнари прижался лбом к его лбу, обхватив ладонями его лицо. — Нари, хватит… — пробубнил Сайно, не сдержав мягкой улыбки от того, как его встречают. Учёный подарил Генералу махаматре лёгкий поцелуй в губ и нос, обняв со словами: «Я вообще-то думал, что ты не будешь приходить ко мне.» — А ещё что ты думал, мм? Мне же нужно рассказывать кому-то свои шутки и играть в священный призыв семерых. — Сайно, только попробуй. — Тигнари отстранился, находя его замёрзшие руки и согревая их в своей хватке, — Ты весь холодный… Почему ты.. Ты только в своём плаще?! Бессмертный или я не пойму?! — затараторил ботаник, когда хотел снять с его чёрную мантию матры. На удивление, Сайно был даже не в своём «шлеме» — как называл это учёный — потому что ему было холодно на столько. Да, ещё одна лекция срывалась с уст Тигнари, пока он искал под кроватью запасную тёплую одежду. Иногда он отдавал её дозорным, если те нуждались в этом. Время от времени наступали сильные морозы, с которыми не справлялись даже самые стойкие лесные стражи, но нашему ушастому, видимо, всё ни почём. А Коллеи, конечно, в это время сидела дома, читая книжки и делая домашнюю работу — ей на месте не сиделось без какого-то занятия. Она до сих пор не могла наверстать упущенное, всё гналась за ровесниками. Но это не означало то, что она не могла выбежать на улицу погулять и полюбоваться зимними пейзажами — ибо её интересовало всё. — Тигнари, я всё понял, да.. — Сайно стоял у стены, облокотившись о неё, ладонью изображая рот Тигнари и открывая, закрывая в такт с его болтовнёй, — да-да-да... — Генерал только наблюдал за тем, как Нари лазает под кроватью, где видны только его ноги. Хвост стал быстрее метаться из стороны в сторону, а махаматра продолжал подливать масла в огонь, — я запомню... — Аргх! Сайно!! — прокричал Тигнари, ударившись затылком о край кровати. Но всё-таки ушастый достал коробку с одеждой, выползая и сдувая со лба непослушную чёлку. Вот только один человек одновременно и боялся Тигнари, и дразнил его — Сайно. Открыв коробку, они оба наклонились над ней. Учёный ошибся, достав не ту коробку из-под кровати, — Это ты виноват. — Что? Что я сделал? — возмущённо промолвил Генерал махаматра, подняв голову от содержимого. Он развёл руки в стороны и посмотрел на него. — Сбивал меня с толку, как минимум. — ботаник поднял на него голову следом, хмурясь. — Я не думаю, что забытые временем и твоим умом коньки, как-то относятся к моей виновности. Это же не плохо, — Сайно снова нырнул носом в коробку, а Тигнари последовал за ним. — Ну это не плохо, да... Но я искал другое. Для тебя, в первую очередь. — Какая забота, Нари. — белобрысый улыбнулся брюнету, и они снова встретились взглядами, подняв свои головы от двух пар коньков, лежащих в коробке. — Если не заткнёшься, твоя нога в эту хижину больше не ступит. — Лишаешь меня собственного дома. Тигнари не придумал, что на это ответить — лишь проронил мягкую улыбку, доставая старые коньки из коробки, — Ты умеешь? — Кататься? Убей — я — пустынник. Учёный достал вторую пару коньков, положив ту на пол, расплываясь в детской улыбке. На корпусе ботинка каллиграфичным почерком была роспись мамы Тигнари. Именно она научила его стоять на льду, пока отец был в экспедициях в пустыне. Он аккуратно провёл большим пальцем по надписи, пока в сознании всплывали воспоминания из детства. — Это коньки моей мамы... Мне было шесть, когда я встал на лёд. Как сейчас помню, как она считала мои падения и перевязывала мой шарф каждый раз. — Да... Хотел бы я тоже что-то вспомнить из детства, но увы. — Сайно... — А это тогда чьи? — Сайно взял ту пару коньков, что Нари положил на пол. Вдохновение исчезло, чтобы разрядить чем-то обстановку, но умение сменить тему всегда было при нём. — Мои. Я купил их на свою стипендию в лет 18 или 19, думая, что смогу с мамой ещё покататься, но тогда я уехал по учёбе на Драконий хребет. Я пытался хотя бы день до отъезда найти, чтобы с ней свидеться, но не получилось. Но на хребте я познакомился с Альбедо, помнишь его? — после кивка Генерала, он продолжил. — Мы много работали вместе над исследованиями, а по выходным катались на озере. Он был лучшим в катании на коньках. Даже трюки некоторые умел, в общем — мастер. Альбедо хорошей закалки — ему не нужны были пуховики, поэтому его трюки получались эффектно и легко. Ну а мне мешали хвост и уши. — Оу... В итоге вы с мамой покатались вместе? И то есть Альбедо ты знал до нашей поездки в Мондштат? — Да, мы катались всей семьёй перед Новым годом, как раз на моё день рождение. И да, с ним я давно знаком. Правда мы общались, будучи студентами. Хотя он не изменился, хах. Всё такой же. — Тигнари показал на носке своих коньков красный след. — Зацепил алый кварц. До сих пор не оттирается... Но какая память! Мы катались почти каждое свободное время от исследований... Я думал, что у меня хвост отвалится от переохлаждения, ха! Мало чему я научился у него, но стал кататься явно лучше и увереннее. Сайно потёр глаза, хотев что-то добавить, но Тигнари быстро его перебил, рассказывая с энтузиазмом. — Покатаешься со мной? Потом чай обязательно. — Я же не умею. — Не проблема. — учёный чмокнул его в губы, но Генерал перехватил инициативу, углубляя поцелуй. --- Лед на озере у подножия Гандхарвы был идеальным, словно отполированное стекло. Мороз с утра сковал воду чисто и ровно, а первый, робкий солнечный свет играл на поверхности тысячами холодных бриллиантовых бликов. В местах лёд был покрыт снегом. Воздух был обжигающе холодным — он щипал щеки, заставляя кожу приятно гореть, а каждое выдыхание превращал в маленькое облачко. Сайно стоял у самого края льда в коньках Тигнари, переминаясь с ноги на ногу. Он чувствовал себя неуклюжим скарабеем, которого перевернули на спину и положили на самое пекло пустыни. — Боишься? — спросил ботаник, ступая на лёд. Он оттолкнулся правой ногой и покружился, рисуя на льду первые узоры. Сюда никто не спускается в большинстве случаев из-за опасности монстров. Нари за это хвалил и ругал (тут уже за незнание биологии.) Хотя сейчас им обоим, прирождённым интровертам, падало это на руку. — Кто сказал? — Ну, допустим, я. Кто-то встал на лёд в 30. — А кто-то теряет сознание в пустыне в 30. — Мне не 30. Мне 29! — Тигнари скрестил руки на груди. — Значит старших слушайся, а я говорю, что не боюсь. Учёный откатился на пару метров от него, меняя положение стопы. Коньки гладко разрезали верхний слой льда реки — во все стороны летели ледяное осколки, крошево, а звук отдавался эхом по лесу. Тигнари катался с такой же удивительной для Сайно грацией. Его движения были плавными и живыми. Он скользил легко и просто, не боясь упасть. — Смотри, Сайно! Это не страшно! — крикнул ботаник, заворачия на очередной поворот, и его голос разнесся в тишине. Он был слышен в ушах махаматры — сквозь собственное сердцебиение и дыхание. Всё внимание уделено Тигнари, что кружит в центре. — Я и не говорил, что мне страшно... — буркнул он под нос, зарываясь им в красный шарф, надеясь, что тот его не услышал. Учёный набрал скорость, а затем развернулся спиной по ходу движения. Ноги его согнулись в коленях, пятки сошлись, а носки развелись в стороны. И пошел, закрутился вокруг своей оси вырисовывая плавные, симметричные дуги. Сайно замер, затаив дыхание. Он не видел техники, он видел чистую поэзию. Его сердце сжималось от восхищения и той безмерной, почти болезненной любви, которая заставляла его забыть о собственном страхе. Затем Нари перешел к «циркулю». Он заложил одну ногу за другую и пошел по идеальному, бесконечно закругляющемуся кругу. Лезвие оставляло за собой тонкий, четкий след, похожий на работу талантливого каллиграфа, математика или художника, выводящего одним движением идеальную окружность. Ушастый улыбался, прижимая руки к груди накрест. Хвост принимал то положение, которое способствовало правильному распределению веса на льду и удержания равновесия. Генерала это гипнотизировало. В этом движении была вся суть Тигнари — целеустремленность, элегантность и безупречное чувство гармонии с миром. Сайно видел, как он, скользя на одной ноге, совершил резкий и идеальный разворот на 180 градусов, сменив ребро конька и направление. Звук льда изменился с бархатного на короткий, отчетливый «ч-жик!» После идеального поворота Тигнари, должно быть, зацепил лезвием камешек, который выглядывал из-под слоя льда. Его нога подкосилась и он глухим ударом, который разнёсся по всему подножью, рухнул на лед, подставляя под себя руки и правое бедро. Махаматра не думал — он видел только то, как падает его мир. И тело рванулось вперед само, повинуясь единственному чувству — быть рядом. Он сделал два неуклюжих, запинающихся шага по скользкой поверхности, его руки судорожно взметнулись в воздух, пытаясь поймать равновесие, которое он никогда не умел держать. Ботаник откинул голову назад, касаясь затылком льда, а волосы — снега. Он рассмеялся, смотря в небо. Но лисьи уши уловили неуверенные и резкие движения по льду, которые двигались в его сторону, — Сай, стой! Я в порядке! — сквозь смех выдохнул он, подняв голову на махаматру. Адреналин отступил, и Сайно почувствовал, как земля — нет, лед — уходит у него из-под ног. Он не упал, он почти что осторожно опустился на колени, не в силах больше бороться с гравитацией и собственным бессилием. Он подполз к Тигнари, и его руки дрожали. Махаматра положил голову на его плечо, давая панике отступить назад. — Ты уверен? Ничего не сломал? — его голос звучал хрипел от пережитого ужаса. Генерал никогда не показывал свою заботу, которую он проявляет на самом деле. Нари знал его наизусть и знал то, что сейчас он волновался за него как никто другой. Тигнари, все еще сидя на льду, улыбнулся ему. Он провел рукой в перчатке по замерзшей щеке Сайно. — Абсолютно. Это просто лед. Здесь все падают. Даже мастера, — он перехватил его руку и прижал ее к своей груди, где под слоями одежды ровно и спокойно стучало сердце, — Спасибо, что бросился на помощь. Мой бесстрашный пустынник на коньках. Учёный снял перчатки и дотронулся до его носа, зажимая между указательным и средним пальцем, — Ты весь замёрз!! Пошли домой чай пить! Считай, сегодня ты постарался на славу. — Мои ноги... — Катаешься не правильно, — Тигнари перевязал его красный шарф заново, натягивая ткань до носа, — Пошли чай пить! Простудишься — лечить не я буду. — Спасибо, Нари. Его первое катание на коньках было не о движении, а о моменте, когда любовь сильнее страха.

Его партнёр, который вернул ему утраченные воспоминания, был для него как родная мать, самый близкий человек.

Его зима, которую он впервые встретил по-настоящему, говорила вовсе не холоде.