Вкус дыма и кровавых роз

Утро было солнечным и безжалостно ярким. Мы проснулись рано — Дилану и Ване нужно было уезжать. Последние объятия в дверях бабушкиного дома были крепкими, долгими, словно мы пытались впитать друг друга в память кожи. «Скоро увидимся», — лгали мы друг другу, потому что знали — это «скоро» растянется на месяцы. Я провела этот день в странной невесомости: помогала бабушке, собирала вещи, но каждую свободную секунду ум возвращался к ним. К его смеху. К его глупым шуткам. К теплу его руки на моем плече. На следующий день за мной приехала машина. По дороге в аэропорт я смотрела в окно на проплывающие мимо поля и ревела. Тихо, безнадежно, словно прощалась с частью самой себя. Я летела домой, в Питер, с букетом из его фотографий на коленях. Букетом, который пах не цветами, а пылью стройки, дымом костра и его дешевым одеколоном. «Из теплой Молдовы в холодный Питер», — думала я, и дело было вовсе не в погоде. Первые месяцы пролетели в ежедневных звонках. Общий чат трещал без умолка. Потом у Вани появилась девушка. Дилан расстался с Лизой. И как-то так вышло, что мы с ним стали говорить еще больше. Он звонил по любому поводу: чтобы похвастаться , пожаловаться на скуку, просто потому что было одиноко. Он открылся мне, как никому, вываливая все, что накопилось на душе. Я слушала, шутила, поддерживала. Мы строили планы на следующее лето. Настоящие, серьезные. А потом наступил тот день. День, который я буду проклинать до конца своих дней. Утро было идеальным. Солнечным. Я планировала вечерний эфир, улыбалась своим мыслям. И вот я в эфире, смеюсь, общаюсь. В чате всплывает имя Насти, девушки Вани. «Ты уже знаешь, что с Мелким произошло?» Сердце пропустило удар, замерло. Следующее сообшение обожгло сетчатку: «Он повесился». Мир не рухнул. Он рассыпался на миллионы острых осколков, каждый из которых впивался в самое нутро. «Не верю», — твердила я сама себе, пока телефон не зазвонил. Трубка, а в ней — душераздирающие, нечеловеческие рыдания Ксюши. И все. Точка. Его больше нет. В ту ночь я стояла на балконе на десятом этаже. Город внизу был таким живым, таким ярким, таким чужим. Ветер звал за собой, суля забвение. Единственное, что удерживало меня, — обещание. Данное ему. «Чтобы ни случилось, я заберу Ваню в Питер, и мы сделаем все, чтобы сохранить дружбу». Я не сдержала первое обещание. Не уберегла его. Я обязана была сдержать второе. Ночью он пришел ко мне. Во сне. Говорил что-то, очень серьезное, важное. Но я не могла разобрать ни слова. Только безмолвный крик, полный такой тоски, что я проснулась с рыданием. И тогда я поняла. Мне придется научиться. Научиться дышать, когда воздуха нет. Научиться просыпаться, когда просыпаться не для чего. Научиться жить в мире, где больше нет его смеха. Жить — ради того, чтобы память о нашем лете, о нашей легендарной троице, не умерла вместе с ним. Самое страшное прощание — это то, что никогда не заканчивается. Оно длится каждую секунду каждой минуты каждого дня. И я ношу его в себе. Как шрам. Как завет. Как ту самую розу, которую он когда-то подарил мне, истерзав в кровь свои руки. Спасибо тебе за каждое мгновение. За каждую окровавленную розу, за каждый украденный рассвет, за каждый дурацкий поцелуй и за ту легендарную дружбу, что оказалась сильнее смерти. И пока мы помним, пока мы смеемся, глядя на его фотографии, и пока мы носим в карманах осколки того лета, как заветные резинки-браслеты на запястье… …он жив. Он всегда будет жить в наших сердцах.