Зима во Франции

Впервые в «Альбион» Пьер Кошон заходит в мрачном, предснежном ноябре, когда тучи набухают над городом, но никак не разражаются снегом, и старый ноутбук напрочь отказывается держать заряд, и ему срочно нужна розетка, а во «Франции», где он привык работать за угловым столиком, новая бариста и… И она категорически не нравится Пьеру с первого взгляда, настолько, что он пренебрегает неопробованным ещё до конца сезонным меню и уходит. Спроси его — он не возьмётся объяснить, в чём дело. Но худощавая девушка за прилавком так и светится улыбкой, а Пьеру претит такая открытость со стороны чужих людей. Неожиданная искренность как будто бы может ранить. Пьер — фанат социальных реверансов, устойчивых ориентиров в сложном мире человеческих отношений. Так что он приходит в «Альбион» и сначала осматривается в поисках свободных мест недалеко от розетки, а потом уже смотрит на меню и вместе с тем — на бариста. Ему везёт сегодня на улыбчивых людей. Бариста улыбается ему вкрадчиво и почти хищно. Ладно, это вполне можно перетерпеть. В первый раз в «Альбионе» Пьер заказывает фильтр. Он ничего не понимает в сортах кофе и технологиях приготовления, но придерживается мнения, что фильтр испортить сложнее, чем эспрессо. А в местах, которые он вносит в свой список для постоянного посещения, он всегда старается для начала брать чёрный кофе. — Какой заварить? — спрашивает его бариста. Джон — так написано на бейдже. Пьер едва не закатывает глаза. Как будто это его работа: хоть что-то понимать в робустах, арабиках и прочих. — Сделаю на свой вкус, — ухмыляется Джон, увидев его кислое лицо. Имена на стаканчиках — пытка интроверта. Пьер надеется, что сможет остаться здесь, а бариста будут меняться не слишком часто, запомнят имя, и ему не придётся… Но он не прогадывает. Фильтр и правда хорош. Настолько же, насколько ужасен почерк галантно кланяющегося с подносом в руках Джона. Пьер улыбается, и сам не может найти тому объяснения. Но он остаётся и, когда заканчивается фильтр, заказывает латте. И промахивается мимо букв на клавиатуре, увидев на поверхности пенки чётко выведенную гербовую лилию. — Я думал, здесь не «Франция», — ядовито говорит Пьер. — Или это намёк, что мне стоит перебраться туда? — Напротив. Всё для драгоценных гостей, — ухмыляется в ответ Джон, тихонько бренчащий чем-то в раковине. Он же говорил, что имена — пытка. — Merci, mon cher, — говорит Пьер, пытаясь добавить в голос всю возможную желчь. И он только что сказал что?.. Украдкой Пьер бросает на бариста взгляд поверх экрана. Тот ищет что-то в телефоне и — Пьеру кажется, или щёки у него едва заметно алеют?..

***

Следующие несколько дней он не говорит Джону и лишнего слова, только называет напитки. Сколько смен подряд у этого человека? Пьеру на самом деле не до того, у него гора работы, ноябрь — всегда тяжёлый период молитв за усопших, и до Рождества осталось чуть больше месяца, а денег как всегда не хватает несмотря на пожертвования, и скоро зима, и снова плохи дела… — Вы дали обет молчания? — спрашивает Джон так внезапно, что Пьер вздрагивает и едва не роняет ноутбук. Джон виновато разводит руками. — Хотел пошутить про обед, — признаётся он. — Но шутка всё равно была так себе. А это за счёт заведения, — и вместе с кружкой ставит на столик тарелочку с шоколадным маффином. — Merci, — коротко произносит Пьер. Слова застревают у него в горле. Он больше не может набраться смелости назвать едва знакомого человека так, что вообще нашло на него в тот раз? Но насчёт обеда замечание, конечно, справедливое. Пьер не может сходу припомнить, ел ли он с утра что-нибудь кроме сладкого молочного кофе с необычным терновым сиропом. А вместо лилий Джон покаянно рисует ему на пенке кривые сердечки.

***

Неделю. Он выдерживает неделю без посещений «Альбиона», он честно работает из дома, но стены давят, а выйти пройтись просто так Пьер не в состоянии себе позволить, и вот целую неделю он упрямо ходит из гостиной до кухни, ставит чайник — даже покупает несколько коробок пакетиков с разными вкусами! — и вообще не думает о кофе. Он так ужасно скучает. Но женщину, зашедшую в «Альбион», — если он верно понял, чуть не владелицу «Франции»! — судя по всему, связывают с Джоном едва ли просто дружеские отношения, и это отчего-то невыносимо. Целую неделю Пьер мечется между неясной тоской и оборотной стороной её — тоской вполне очевидной, и в итоге выбирает вторую. Он приходит в «Альбион» в понедельник и забивается с ноутбуком в угол. Он не позволяет сердцу замирать от чужой улыбки и от банальных фраз, произнесённых вкрадчивым, ласковым тоном. Он не смотрит, сердечки там, лилии или что ещё рисует Джон на кофейной пенке. Он упорно, из раза в раз, называет Джона «мессиром» и оговаривается всего единожды, и что это, если не победа. «Альбион» — просто удобное место для работы. Не более того. В конце ноября выпадает снег, будто бы переполненные тучи наконец не выдержали и прорвались. Сыплющееся из прорех крошево укрывает город плотным покровом. Пьеру, высунувшему нос на улицу, отчего-то становится легче дышать. Но зонта у него конечно нет. Как и капюшона. — Ещё кружку? — подмигивает Джон, когда Пьер возвращается за столик. Пьер рассеянно кивает. Не похоже, чтобы снег собирался кончаться в ближайшие часы, какая уж там одна кружка. И до закрытия кофейни меньше двадцати минут. — Что это? — спрашивает Пьер. Взгляд его всё-таки цепляется за рисунок на пенке — непривычно сложный по сравнению с тем, что рисует Джон обычно. Как бы ни нравились ему строгие лилии, и глупые львы, и просто испещрившие коричневую пенку белые сердечки… — Предсказание на вечер, — торжественно говорит Джон, склоняясь над его плечом. — Я провожаю вас до дома, потому что у меня есть с собой зонт. Если, конечно, вы подождёте, пока я закрою кофейню. Это по всем параметрам плохая идея. Пьеру точно не стоит соглашаться. Сигнализация у него в голове проигрывает сигнал тревоги — почему-то колокольным набатом — и мигает красными лампочками. — Ладно, — медленно говорит Пьер. Чтоб это всё. — Merci. Mon cher. Он как раз успеет допить кофе, так ведь? Ладно, повторяет Пьер снова, на сей раз мысленно. Ладно, он сдаётся. Ему нравится идти под руку с Джоном — Джоном Тэлботом — под одним зонтом, нравится чужое тёплое дыхание, задевающее его висок, когда Джон смеётся, нравится кофе в бумажном стаканчике, и греть пальцы о едва тёплый стаканчик нравится тоже. И свет фонарей в ранней ноябрьской темноте, и сигналы застрявших в заторе автомобилей, и стремительно растущие снежные шапки на крышах домов… Он больше всего боится, что Джон разрушит очарование вечера, попытавшись напроситься к нему, но тот даже не поднимается на крыльцо. Так и стоит внизу, и снег налипает на его тяжёлые ботинки. — Дадите мне свой номер? — спрашивает он, рассеянно постукивая одним ботинком о другой. Пьер смотрит на него с иронией: — Для программы лояльности? — уточняет он. — Нет, — хмыкает Джон и щурится — так же хищно и вкрадчиво, как в первый день. — Для меня. И, Боже, Пьер не придумывает ничего лучше, чем вручить ему визитку приходского казначейства и позорно спрятаться за дверью. Когда он прислоняется к двери спиной, сердце колотится так, что кажется, Джон Тэлбот и с улицы сможет расслышать этот заполошный стук. Пожалуйста, думает Пьер Кошон, возводя глаза к белёсому небу, к небелёному подъездному потолку. Пусть он позвонит.