Зима во Франции

«Я забыл фартук, — пишет Джон Тэлбот. — Привезёшь, любовь моя?» Пьер перечитывает сообщение несколько раз, пока зрение наконец не фокусируется, а разум не начинает воспринимать что-то кроме последних двух слов. «Ещё спишь?» — пишет так и не дождавшийся ответа Джон. Пьер визуализирует его лукавый ласковый прищур, наслаждается этим зрелищем несколько долгих секунд и наконец отвечает: «Что будешь делать, если я скажу нет?» «Придётся соблюдать санитарные нормы другими способами», — туманно отвечает Джон. Пьер фыркает, наморщив нос, и выбирается из соблазнительно тёплой постели. «Готовить без футболки — точно не подходит под определение соблюдения санитарных норм», — печатает он. Спросонья пальцы плохо слушаются и не попадают по кнопкам, слово «определение» приходится перепечатать трижды, потому что получившуюся в первые два раза белиберду не воспринимает даже автоподстановка. «Как всегда прав, святой Пьер, — отвечает Джон с некоторой заминкой. За это время Пьер успевает сложить фартук в пакет и убрать вместе с ноутбуком в сумку. — Но если приедешь, я приготовлю тебе кофе и завтрак. И ещё я как раз закончил разбирать подсобку…» Пьер снова фыркает, краем глаза поглядывая в телефон, пока чистит зубы. Щёки всё равно предательски теплеют. Джон изводит его шутками про злосчастную подсобку уже давно и явно получает от этого огромное удовольствие — хотя Пьер совершенно уверен, что на деле Джон Тэлбот даже ради него не поставит под угрозу репутацию своей драгоценной кофейни. Может, дело как раз в том, что шутить об этом он может безо всяких последствий: Пьер никогда не согласится, ни за что. Они живут вместе уже почти полгода: это попросту удобно, Пьеру больше не нужно платить за аренду, и потом, это, кажется, единственный доступный взрослым людям способ видеться чаще. Даже если почти только по вечерам, даже если просто ложиться спать, ненавязчиво соприкасаясь плечами и ногами. Но ведь — соприкасаясь. Пьер из тех, кому всегда нужно чуть больше времени, чем другим. Ему потребовалось несколько месяцев совместной жизни, чтобы коротко поцеловать Джона в губы. Чтобы позволить новые поцелуи. Что до прочего… ну, Джон не настаивает, и Пьер благодарен за это, Пьер старается не думать, отчего Джон так трогательно терпелив к нему. Это — одна из запретных мыслей. Изменить некоторые вещи — превыше человеческих возможностей. С ними можно только смириться. И, в меру сил, не позволять им причинить тебе боль. «Буду через полчаса», — пишет Пьер, завязывая волосы в низкий хвост. Джон присылает красное сердечко. Пьер, поколебавшись, уже на улице отправляет в ответ фиолетовое.

***

— А тебе даже идёт, — задумчиво говорит Изабо Джону, когда Пьер заходит в «Альбион». На выразительное пожатие плечами: «Брось, ты будто никогда меня в футболке не видела», — она улыбается и замысловато поводит тонкими красивыми пальцами в воздухе. Дело, дескать, в обстановке. В декорациях. Пьер стискивает ручку сумки так, что белеют костяшки. Изабо, конечно, видела Джона в футболке. И без неё. А Пьер — богобоязненный католик, который пусть и испытывает дурные чувства вроде зависти и ревности, но прекрасно умеет справляться с ними. Ещё Пьер врёт себе. Иногда. Может быть, Пьеру немного легче от того, как светлеет Джон, завидев его. Скорее всего, так и есть, ему легче. Забирая у него фартук, Джон наклоняется и колюче целует тыльную сторону ладони. — Что тебе приготовить? — весело спрашивает он. Пьер придирчиво изучает меню, прежде чем сделать выбор, а потом забивается за столик в дальнем углу и достаёт ноутбук. Как в самый первый раз, почти немыслимо давно, в бесснежном промозглом ноябре. Только теперь к нему, небрежно подвинув стул, подсаживается Изабо. — А у себя вы тоже разрешаете занимать места просто так, без заказа? — ехидно интересуется Пьер, поглядывая на неё поверх экрана. Хуже всего… Что ж, хуже всего то, что Изабо в чём-то даже нравится ему. Пару раз в месяц она, устав от ребёнка — и, вероятно, от очарованных ею мужчин, — пишет единственному мужчине не очарованному. Обычно Пьер соглашается встретиться и выпить вместе кофе или вина. Важное исключение — никогда не в ущерб собственным планам. Изабо, кажется, веселит эта концепция. Она назвала это однажды дружбой без привилегий, самым честным с её точки зрения способом межчеловеческой коммуникации (эта часть определения доработана Пьером). Ничего от другого не ждать. Ничем не жертвовать. Её отношения с Джоном Пьер принимает как роковую неизбежность. Сейчас Изабо смеётся над его словами. Пьер поднимает пальцы, прося тишины, и заканчивает заполнять таблицу. — Я выхожу замуж, — говорит Изабо, когда Пьер, подняв голову от ноутбука, смотрит на неё с вежливым интересом. Пьер закрывает ноутбук. Он, разумеется, ни на секунду не позволяет себе задуматься о… Но сердце всё равно тревожно и болезненно ёкает в груди. — За кого? — делано равнодушно спрашивает он. — Или ещё не выбрала? — За Жиля, — любезно делится Изабо и улыбается с таким видом, будто Пьер угадал верно: она составляла список кандидатов и самого подходящего выбрала разумом, а отнюдь не сердцем. Что, в понимании Изабо, ни коим образом не отрицает любви. Пьер хмыкает, ощутив постыдное облегчение. И придерживает все возможные шутки о решении бухгалтерских и управленческих вопросов неординарными методами. — Очаровательно, — только и говорит он. — Это приглашение на свадьбу? Изабо кривит губы: — Все эти банкеты — ужасный моветон. — Может быть даже трюизм, — в тон ей ехидничает Пьер и делает наконец глоток кофе. — Merci, mon cher, — говорит он, повысив голос, в сторону. Джон за стойкой салютует ему, кажется, холдером. — Я думал, свадьбы сами по себе тоже… моветон. — Какая новая мысль для служителя церкви, — хмыкает Изабо. Пьер закатывает глаза. — Но в чём-то ты прав. Я подумаю. — Поздравляю, — подумав, всё-таки говорит Пьер и открывает ноутбук, показывая, что разговор окончен. Изабо снисходительно кивает и уходит, всё-таки купив у Джона какое-то печенье. Пьер принюхивается и запоздало одобряет выбранные ею духи. Ему не нравится одобрять её. Числа в таблице не сходятся, а он, слепо глядящий в экран, никак не может призвать их к порядку. В отличие от Изабо, Пьер никогда не мыслил свадьбу банальным пережитком прошлого. Это — священное таинство. Пьер не обманывается мыслью о нерушимости брачного союза, но разве становится он менее благословенным от того? От одной мысли о том, чтобы предстать с другим человеком перед лицом Господа, у Пьера перехватывает дыхание… — Твой завтрак, — говорит Джон. — Извини, слегка задержался. Пьер моргает, возвращаясь в реальность. О. Это не похоже на стандартные блюда «Альбиона». Ладно круассан, круассаны сейчас есть везде, даже в самой английской из кофеен. Но этого взбитого омлета Пьер категорически не помнит. — Всё, на что способна местная плитка, — пожимает плечами Джон в ответ на его растерянный взгляд. — Плитка и микроволновка. — Плитка? — беспомощно переспрашивает Пьер. Он проклинает свою дотошность. Какая ему, в самом деле, разница? — Я же говорил, что разобрал подсобку, — ухмыляется Джон и выразительно поигрывает бровями.

***

— Изабо сказала, что выходит замуж, — делится Пьер вечером, когда они готовятся ко сну. — Мне тоже, — рассеянно отзывается Джон. Он очень занят: пялится на то, как Пьер надевает его старую футболку, приспособленную в качестве пижамы. Этот взгляд ощутим самой кожей, от него предательский жар расползается по лицу и шее, от него заходится сердце, и Пьер почти готов предложить… Но не сегодня же, нет, только не сегодня. И они оба так утомлены… Пьер смаргивает мучительную истому. Он сосредотачивается на том, что новости совсем не задели Джона. Вот значит как. — Не дурак же Жиль, чтобы принуждать её изменить… образ жизни, — Джон то ли поясняет более раннюю мысль, то ли просто рассуждает вслух. Пьер чувствует короткий укол боли, но привычно не подаёт виду. Не только Жиль отягощён бременем чрезмерного благоразумия. — А ты сам никогда не хотел?.. — осторожно спрашивает Пьер, устраиваясь у плеча Джона Тэлбота. Джон аккуратно, чтобы не потревожить его, тянется к ночнику и гасит свет. — Жениться? — уточняет он. — Нет, конечно. Зачем? Иногда Пьер задумывается: может, ему просто нравится причинять себе боль из раза в раз? Они, в конце концов, уже обсуждали это — в тот самый день, когда Пьер поцеловал Джона впервые, утром перед работой, и это вышло так естественно, почти само собой, и Джон, улыбаясь пьяно и счастливо, спросил, можно ли Пьеру целоваться до брака, и это было почти смешно — как мало он смыслит в христианстве, но Пьер не смеялся, он говорить-то едва мог, так колотилось сердце, и он сумел тогда только сказать, что запрета нет, но если Джон хочет, то они не станут… Но Джон выдохнул с явным облегчением, рассмеялся и сказал, что это хорошо. Что брак всегда казался ему… излишеством, что ли. Деталью, утратившей своё назначение, как это называется? Вылетело из головы. Рудимент, машинально подсказал Пьер, пока сердце разбивалось прямо у него в груди. Рудимент, если мы говорим о живом организме. Да, весело согласился Джон. Так вот, я хочу поцеловать тебя, святой Пьер. Ещё очень много раз. Это можно? Можно. И это всё — ещё одна из списка запретных мыслей Пьера Кошона, привычно задвинутых им в самый дальний уголок сознания. Это — трещины, способные разломать его на куски. Как любые сомнения, касающиеся с детства усвоенной веры. Как мысль о том, что Изабо — о, Изабо всегда подходила Джону куда лучше, это видно с первого взгляда. Что Пьер — всего лишь удобный, вовремя подвернувшийся вариант. Что Джон ни разу не признавался ему в любви, а если и звал своей любовью — он звал и святым, так что же с того? — Уже спишь? — шёпотом спрашивает так и не дождавшийся ответа Джон. Пьер шумно выдыхает ему в плечо. За приоткрытым окном упрямо выводит трель припозднившаяся птица. Здесь и сейчас Джон с ним. Смеет ли Пьер желать большего? — Спишь, — удовлетворённо мурлычет Джон и на ощупь целует его в макушку. Пьер лежит без сна — до самого утра.