Хаоса

***

Из хаоса, скрипа и лязга металла,

Рождённый народ. Обречённый народ.

Подобный, как Ева из кости Адама.

Почти человек, рукотворный плод.

Пусть пламя оближет чугунные створки.

Трещит потолок, обнажив небеса.

Послушай! Пусть будут за стенами клетки

Поля и леса.

Пусть будет большое, огромное море,

Пролитое краской на ведьминский стол,

Высокий простор и счастье простое,

Сверкающих звёзд ворожащий узор.

Пусть будут низины и горные пики,

Пусть будут цветы и пусть будет весна.

И радость, и горе,

И визги, и крики,

И хамская брань у речного моста,

Опошленный взгляд на былые святыни,

И будет любовь, и любви будет крах,

Как странники, будем повсюду гонимы,

И будет свобода

В наших руках.

***

Лодка мерно качалась на волнах. Вода под ней была чёрная, густая, весло опускалось в неё с тихим плеском. Потом опять поднималось, и крупные капли ударялись о неспокойную гладь. Тишина была очень громкой. Где-то на периферии сознания постоянно мерещился гул, прислушиваться к которому было бессмысленно — это всё не больше, чем самообман, яркое воображение. Лилия могла бы испугаться этого места, но не когда её проводник был так холодно спокоен — для него, в свою очередь, это наверняка не сотая и не тысячная переправа, и река эта, вероятно, для него словно родная. Но так уж словно? Тёмная вуаль заботливо скрывала, куда был направлен взгляд её сверкающих алых глаз, и Белая Лилия без зазрения совести рассматривала то возникающие тут и там просветы беспорядочных сверкающих узоров, ни один из которых ей не удалось трактовать, то одеяние её проводника: белое и невесомое; капюшон мягко спадал на отвёрнутое от неё лицо, ткань плаща струилась и тлела, осторожно, сверкая золотом. Его доспехи точно были сотканы из сахарной ваты тончайшей иглой, но блики на них плясали как на самом остром лезвии. Они, кажется, преодолели какой-то рубеж, потому как фонарь на носу лодки вдруг начал качаться, а огонёк в нём опасно замерцал. Лилия неуютно встрепенулась, когда мурашки пробежали по её спине, и шорох её юбок заставил рыцаря остановиться и выпрямиться — по крайней мере, ей так показалось. Огонёк на мгновение погас, только чтобы вспыхнуть с новой силой. Искры. Искры света, которые она могла бы описать наиболее точно, как стремительно гаснущие осколки звёзд, полыхали и тонули в густой чёрной глубине. На их место приходили новые. Лодку окутал едва заметный туман. Тончайшие трепещущие ленты света, будто полосы косого дождя на окне, пульсировали и высились, постепенно исчезая в липком мраке небес. Там, выше, где уже было ничего не разглядеть, наверное, ничего действительно и не было. Тяжелый для осознания факт. У Белой Лилии не хватало духу отвернуться; никогда ранее она не встречала ничего подобного и — это она могла сказать точно — никогда более ей не испытать того же. Какое-то тянущее беспокойное чувство, подобно окружавшим их огням, вспыхнуло в её груди, и так же быстро погасло. Печенька даже не успела выдохнуть. За эти мгновения они так и не сдвинулись с места. Довольно поздно Лилия заметила, что рыцарь, опустив весло, наблюдает за ней; он наверняка уловил этот детский восторг от прикосновения к неизведанному в её глазах, чего греха таить, за все годы свой жизни она так и не избавилась от этой нескромной черты. Так что Белая Лилия улыбнулась, глядя не в его лицо, но на его пустую маску, не имея возможности узнать, что он теперь думает о ней. Едва ли это было так необходимо. Впервые в жизни, умиротворённая влиянием междомирья, таившейся в этой глубокой реке силой, печенька чувствовала себя так спокойно. — Вы, вероятно, видели это множество раз, — она произнесла одними губами с неясной интонацией в голосе, — Надеюсь, эта картина всё ещё отзывается в Вашем сердце. — Это стоит того, чтобы восхищаться снова и снова, — его голос был тихим, но твёрдым. — Несомненно. Белая Лилия не дерзнула задавать вопросов, лишь перевела взгляд на мерцающую водную гладь. Хотелось бы ей раз и навсегда запечатлеть в своей памяти это чувство. Когда Проводник Раскрошенных снова отвернулся, он вдруг произнёс, — Вам не повезло, ибо Вам попался довольно молчаливый проводник. Улыбка коснулась губ Белой Лилии. — Вы считаете это смешным? Может, это было сродни последней, самой искренней исповеди — пересекать грань между мирами в полной тишине, почти в полном одиночестве. Все печеньки наверняка переоценивали свои жизненные решения, вспоминали лучшие и худшие мгновения. Кто-то пускал скупую слезу. Кто-то трясся в неудержимых рыданиях. Она была совсем юной, когда впервые задалась вопросом о смысле жизни. Может, в таком возрасте это был действительно травмирующий опыт. Что хуже — существовать с осознанием своего предназначения, каким бы оно ни было, или умереть в сладостном неведении? А что слаще, правда или ложь? Не вкусив обоих запретных плодов, ты никогда не узнаешь. Витиеватые тропы, по которым она шла, и голос внутри в конце концов отправили Лилию в последнее путешествие, где ей удастся найти ответ на свой вопрос. Что странно, печенька совсем не чувствовала себя душой, которая пересекает грань двух миров, не осознавала этого трагичного конца. Наверное, дурманящий туман исказил ее мысли. Она была таким славным юным дарованием до всего этого, до того, как начала задавать слишком много лишних вопросов; по крайней мере, так говорили её преподаватели. Но ни им, ни другим отстранённым ученикам с её факультета не удалось вселить в неё страх перед неизведанным, только жгучее болезненное любопытство. Оно было с ней всегда, направляло руку за очередной книгой в библиотеке и шевелило губами, произнося заклинание. Лилия сожалела о многих своих выборах, но в целом её жизнь была... Такой свободной. А пакибытие, которое ждёт впереди... Теперь только это занимало её голову. Лилия откинула вуаль со своих глаз и поднялась. Новое мягкое свечение поднималось над водой, отовсюду и ниоткуда одновременно, туман упрямо застилал ей глаза. — Знаете, прежде, чем я умру, — голос звучал совсем глухо, будто издалека. Возможно, уже из другого мира. Слов её исповеди теперь никому не было слышно. Скорбная печаль, принятая с достоинством. Пусть если она снова опоздала.