На один день вперёд

1

      Подсвеченные неоном лица мигали, смазывались поперёк бившего в виски ритма. Звуки смешивались с запахами: подслащенный табак, резкие духи и что-то, что на утро превратится в похмельную мерзость на корне языка. Да, Феликс намеревался напиться и двигался к барной стойке с настойчивостью человека, который знает, чего он хочет. Наконец-то. Огибал тела, снимал с себя чужие руки и отворачивался. Пока он ещё не был частью общего угара и с трудом удерживался от гримасы на кукольно накрашенном лице.       Два шота спустя — лайм, соль и чистый градус — мышцы попустило, толпа слегка отодвинулась, и Феликс заказал закуску. Крис материализовался на соседнем стуле как по расписанию, хотя о времени они не договаривались: подвинул к себе уже ополовиненную тарелку с гренками и махнул знакомому бармену рукой.       — Ебать… — сказал Феликсов рот, пока мозг накатывал обновление в базу данных. — Охо-хо-хо.       — Охо-хо-хо? — Крис устроил клатч — клатч?! — рядом с бокалом тёмного и повернулся к Феликсу в пол-оборота. — Серьёзно?       У Феликса от этого взгляда, как обычно, ничего не дрогнуло. Даже не дрыгнулось, чёрт бы побрал их многолетнюю дружбу. Лайм отправился в рот уже без текилы, а пальцы потянулись к чужому предплечью.       — Это гипюр? Ахренеть. Ты себя в зеркале видел? Сколько ты отвалил за этот костюмчик? Ох, дьявол, Кристофер, ты меня в могилу сведёшь…       Конец возмущений Феликс пропыхтел Крису почти в шею — здесь запах дорогой кожи пиджака мешался с одеколоном. Ладно, по крайней мере пахла эта сексуальная паника всё ещё Бан Чаном.       — Опять нахлестался на голодный желудок?       Феликс отодвинулся и фыркнул — даже для себя не слишком уверенно:       — И что ты мне сделаешь?       — Фел…       О, этот тон. Феликс сморщил нос и, не без усилия скоординировавшись, посмотрел на Криса, как он надеялся, убедительным «нет, я ни за что не хочу об этом сегодня говорить» взглядом. Судя по чановскому лицу, на хую он вертел все эти ужимки. Возможно даже, на своём. Феликс то же самое намеревался сделать с бесполезными разговорами. Вечер, по плану беззаботный, требовалось спасать, но подмога подоспела, откуда Феликс её совсем не ожидал.       — Ищите третьего, мальчики?       Высокий и сладкий, как полфлакона духов, который фембой на себя вылил, голосок резанул по ушам. Фу блять.       — Нет, малыш, он справляется сам, — пробасил Феликс, закинул руку Крису на плечи и, томно вздохнув, пристроился-прижался щекой.       «Малыш» испарился почти мгновенно, а Феликс, не меняя положения тела, прикрыл глаза. Лежачих же не бьют. Ну, точно не благородные Бан Чаны.       — Фел, — шумно вздохнул Крис. — Что ты творишь?       — Ты его хотел? — Феликс приоткрыл один глаз, но смог разглядеть только кусок профиля: крепкий подбородок и полные губы. Эх, эти бы губы…       Думать о Крисе в сексуальном контексте Феликс просто обожал. Тот был образчиком своими руками вылепленной, тихой красоты. Под оверсайз толстовками и широкополыми панамами скрывались сильные руки, подтянутые мышцы пресса, слегка раскосые смеющиеся глаза и белозубая добрая улыбка. В костюмах Бан Кристофер Чан превращался в недоступного альфу, у ног которого хотелось натурально стелиться. Эффект был тем хуже, что этого альфу — убийственно заботливого — Феликс знал прекрасно. В этом же заключалась и главная боль: по-настоящему хотеть Криса не получалось. Он оказался старшим братом, просто по случайности родившемся не у тех, а на семью член не вставал.       — Не в этом же дело.       На ощупь кожа на плече оказалась мягкой и приятной, а сильная ладонь не давала Феликсу вместе со стулом уползти.       — Нахуй мы вообще припёрлись в этот бар?       — Я, в отличие от тебя, ещё надеюсь устроить личную жизнь.       Феликс закатил глаза прямо под закрытыми веками. Ну да, как же. Ведь именно в таких местах личные жизни и устраивают, особенно — люди благополучные.       — Фел.       — Я не передумаю.       Резко оттолкнувшись, Феликс выпрямился. Откинул залаченные кудри и посмотрел на друга по-настоящему раздражённо.       — Ну что? Что такое, Кристофер? Ты же знаешь, как я ненавижу…       Окончание фразы повисло между ними, но ничуть не убавило у Бан Чана решимости.       — Я и не прошу тебя Корею полюбить. Но бросать всё сейчас — просто идиотизм. Давай поищем тебе международную компанию? Выбьем хороший контракт, и катись хоть на Кипр!       Феликс, запивавший аргументы, чуть не подавился. Отодвинул шот, закашлялся и прокаркал:       — Нахуй мне Кипр?!       — А я откуда знаю?! — не выдержал Крис. — Вчера ты ещё никуда уезжать не собирался!       — Я доработаю, ясно? — несмотря на небольшое количество алкоголя, язык Феликса начал заплетаться. — Сколько там? Два месяца? Буду взро-о-ослым и всё такое. Никого не подведу. Доволен?       Нихуя Кристофер доволен не был, Феликс ощущал это по исходящему от него жару. Но и спорить больше не стал, только сжал плечо — крепко и коротко — и отсалютовал бокалом.

2

      Шмотки вывалились из гардеробной и поползли по коридору. Брендовые цацки Феликс стащил на одну из полок, а книги, которые до этого занимали большую часть шкафа, теперь грудились прямо на полу вперемешку с пластинками и уже никому ненужными дисками. Постеры и картины подпирали стены, на кухню и вовсе лучше было не соваться. Но запнулся Феликс о собственные ноги.       В висках пульсировало, и горло драло, но Феликс не собирался пережидать похмелье. Завтра начнутся съемки, и в ближайшие дни он будет появляться дома только для того, чтобы поспать. Если вообще хватит сил доехать. Та его часть, которая обычно отвечала за рациональные решения, на этот раз — почему-то голосом Криса — ехидно предлагала опробовать диваны в студиях, как говорится, напоследок. И ведь не скажешь, что у неё не было причин. Агентство, получив отказ в продлении контракта, нагрузило так, что разобрать квартиру за ближайшие недели просто не получится. И чем больше Феликс опустошал шкафы, тем сильнее в нём росло желание утолкать весь этот хлам в коробки и оставить в случайном секонде.       Он перекладывал вещи — дорогие и дешёвые — с места на место без всякой системы уже не первый час. Город за окнами мигал вечерними окнами, просыпались фонари, и оживали разными цветами вывески. Картинка, из-за которой он когда-то отказался от комфорта новых домов, сейчас только добавляла боли. Феликс сосредоточился на головной и, отгородившись ею, остался на полу там, куда свалился — даже ноги подтягивать не стал. Какая разница — в таком-то хаосе — удобно он сидит или нет?       Как будто до самопальной катастрофы ему было здесь удобно.       Руки уже потянули последнюю коробку, ухватили с первой попытки — без света, без команды от мозга, без чувства самосохранения. Бумаги — договоры, истекшие контракты, старые счета и платёжки — зашелестели по полу. Феликс подбирать не стал: рассортирует он эти документы. Просто не сейчас, вот и всё. Смежив веки, Феликс пнул очередную сшивку — неловко, бессмысленно. Хватит с него на сегодня. Но пальцы уже зацепились за шершавые бока шкатулки. Когда-то в ней мать хранила чай, ещё раньше — какую-то коллекционную дребедень, но в семнадцать Феликсу потребовалось что-то старое, надёжное, с крепкой защелкой.       Что-то особенное.       Перед закрытыми глазами от напряжения заплясали пятна, а внутри привычно замерло. Феликс вдохнул глубже.       «Ты торчишь в Сеуле сколько? — вчерашний Крис в воспоминании тыкнул куда-то под рёбра. — Хотел свалить, мог уже, блять, давно. Фел, не дури!»       Он не открывал её все эти годы и сегодня, конечно, не собирался. Но онемевшие от напряжения кончики пальцев уже грелись о дерево, а за сердцем саднило — больно и горячо. Знакомо — слишком, будто Феликс и не жил свою взрослую жизнь.       — Идиот сентиментальный, — прошелестел Феликс, едва размыкая губы, и коротко приложился затылком о бок стеллажа.       Нюня. Сучка. Подстилка.       Бумага белела в темноте, нетронутая временем. Лягушка на ладони ходила ходуном, и Феликс, представил, что та готовится прыгать. Буквы записки убегали по её телу неровными строчками, терялись вытерто на сгибах. От лепестков осталась одна труха, едва Феликс прикоснулся — слишком долго, а вот металлическому значку не сделалось ничего, дебильная улыбка врезалась в подушечки пальцев, и Феликс отложил его, не переворачивая.       Завтра, когда от его взгляда ассистента пробьет привычный колотун, Феликс почувствует себя глупо. Он будет улыбаться уголками губ, терпеть стилистов и работать, работать, работать. Безупречно, без исключений. Нужно всего лишь дожить до этого «завтра». Только как?       Как додышать, когда бабочка на рисунке — как живая, а он помнит каждую дурацкую карандашную линию, даже смотреть не надо?       А если бы и посмотрел, не увидел ничего: шкатулка уже расплывалась вместе с руками. Сам Феликс как будто тоже плыл — в горячечном жаре обиды на себя самого. На слабость, которую уже не спишешь на алкоголь.       Кусать губы было нельзя — опухнут. Ему и так прилетит за отёки, хер они сойдут теперь вовремя. Кожа тоже принадлежала Феликсу не до конца, и поэтому он запустил пальцы в волосы, намотал побольше привычным движением, ухватил ближе к корням и потянул. Голову запекло, и Феликс дёрнул сильнее — лохмы, вечно пережженные, залитые стайлингом ещё со вчера, выдерживали и не такое. Пальцы выворачивались неловко, но он расслабил их только, когда слёзы на глазах выступили уже от этой, понятной и комфортной, боли.       — Ч-чёрт.       Феликс отпихнул шкатулку и глубоко вдохнул. За грудиной всё ещё саднило.       «У тебя остались здесь дела, — уже хорошо пьяный Крис смотрел, как приклеенный. — Ты это знаешь. И я знаю. И ты знаешь, что я знаю. Ну, короче, ты понял. Не дури!»       Хорошо же его приложило, раз взялся говорить о том, на что они давным-давно наложили табу и с тех пор соблюдали негласную договорённость. Феликс имел полное право возразить, но вчера был угашен, а сегодня проснулся концентрированно несчастным, и сил не осталось даже на то, чтобы соврать хотя бы себе. Да и ночь эта, разбросанные вещи в косых полосках света, изломанная геометрия привычного пространства делали всё как будто не вполне реальным, постановочным. И вот уже чувства Феликса на этой сцене не отдавали дешёвой драмой, и он сам словно приобретал смысл — пусть ненадолго, коротко, ломко, но. Ради одного-единственного «но» он мог перетерпеть почти бесконечное количество ужасных завтра.       Телефон нашёлся под подушкой слишком быстро — Феликс оказался не готов, а длинные гудки уже выли, разносясь по спальне. Один, второй, третий. Он досчитает до пяти и скинет. Скинет, обругает себя за слюнтяйство, посмотрит на часы, придёт в себя, наконец.       Четвёртый, пятый.       Феликс выдохнул и будто со стороны услышал собственный всхлип. А потом — чужое, глухое со сна, отдающее мягкой хрипотцой:       — Алло?

3

      Ожидания насчёт работы оправдались самым паскудным образом, и всю следующую неделю Феликса имели во всех позах без перерыва на обед. Он вырубался быстрее, чем устраивался в кровати, а утром его хватало только на душ, кофе и растяжку. Пропускал бы и её, но травмированная спина всё громче выла от статических нагрузок. Усталость отлично выключала «лишние» переживания, и о ночном звонке можно было не вспоминать вполне легально. Двинутый график оказался ещё и отличным предлогом, чтобы назначенную в угаре встречу переносить. Первый раз Феликс с трудом попадал по нужным буквам, во второй — заранее смирился с закономерным отказом, а на третий уже как будто и не хотел ничего.       Отказа не последовало. Контакт, сухо подписанный «Хван», с лёгкостью отменял планы и тут же предлагал новые. Сам. Так, словно и не было между ними десяти лет тотального молчания. Словно всего, что к молчанию привело, не случилось тоже.       Приснилось. Мало ли в юности снится всякого.       В итоге в выходной Феликс банально проспал. Натянул первую попавшуюся под руку худи, стянул немытые волосы резинкой и вместо линз надел очки — с фотохромом в тонкой металлической оправе. Просто любил их очень, а вовсе не для того, чтобы прятать взгляд. В конце концов, никто его на эту встречу не гнал.       Только вывалившись из такси, Феликс затормозил-замер на минуту, как будто напоролся на прозрачную стену. Вечерний Сеул шумел и мерцал мягкими огнями, воздух еле проталкивался в лёгкие тяжелой предгрозовой духотой; от него, наверное, и кружилась голова. Дверь в кафешку — простая вывеска, ничего примечательного — маячила шагов через пять, а Феликса уже обходили, цокая. Люди спешили, толкались, и Феликс остро ощутил себя не декорацией даже, а совершенно инородным элементом. Чужим. Лишним и привычно уже неудобным. Развернись он сейчас — и что изменится? Как скоро Хван уйдёт тоже, забив окончательно? Почему-то казалось, что его и так нет, то ли уже, то ли вообще, а всё, для чего Феликс это затеял — только убедиться в этом. Окончательно выбросить из жизни того, кому там давно не было места.       Кому там никогда места не было.       Феликс надвинул капюшон поглубже и толкнул дурацкую дверь. Внутри пахло рыбным супом и острой пастой, почти все столики были заняты, и под ложечкой засосало. Хвана здесь действительно не оказалось: парочки и шумные компании Феликса точно не ждали, дедок у окна видел десятый сон, а одинокий бритый пацан залипал в телефоне. Может, Хван и приходил, но не дождался. Феликс бы понял.       По вмиг вспотевшим ладоням до Феликса дошло: чёрта с два! Он бы ждал. Но он и так ждал. Сперва — что подойдёт, хлопнет по плечу привычно, заговорит, потом — что хотя бы заметит, хоть одним взглядом даст понять, что Феликс ещё существует. Ждал и после — иррационально, глупо и больно; не менял номер и ждал. Хван, как оказалось, номер не поменял тоже, ответил, назначил встречу и не пришёл.       Больше здесь делать было нечего. Феликс шатнулся к выходу, но промазал и налетел на столик. Зазвенели миски и палочки, один за другим на него стали оборачиваться люди. Феликс рассыпался в извинениях автоматически и пока кланялся, пропустил, как рядом с ним нарисовался пацан. Нет, не пацан — мужик. Феликс уже разогнулся, а тот продолжил возвышаться, закрывая широкими плечами путь.       — Извините, — Феликс скользнул взглядом по обтянутому адидаской торсу, слегка протормозил на кадыке, поставил галочку пухлым губам и нашёл, наконец, глаза. — Не могли бы вы…       Даже если бы было, куда пятиться, сдвинуться Феликс не мог. Под звенящую пустоту в башке у него получалось только пялиться. Искать лёгкую горбинку на раздавшемся носе, прослеживать линию губ — неуловимо-знакомую, манящую — и снова, снова возвращаться к глазам. Заглядывать, мурашиться на грани ужаса, отводить собственные, чтобы через секунду опять примагничиваться к чужим зрачкам узнаванием.       — Хёни?       Собственный хриплый голос прозвучал, словно его принесло прямиком из прошлого. Бритая башка сделал полшага назад и улыбнулся — несмело, но так пиздецки по-хвановски, что у Феликса разом кончились остатки дыхания.       — Филыкс. Ты пришёл.       От раскачанного тела фонило облегчением и жаром, который тут же осел у Феликса где-то на щеках. Пришёл, да. Зачем? Какой чёрт его дёрнул? Почему он думал, что нужно просто увидеть Хёнджина. Увидеть-увидеть-увидеть в последний раз, и он всё сразу поймёт.       Если Феликс что и понимал, помогало ему это мало. Если он в ближайшее время не выпиздуется на воздух, то грохнется прямо здесь. Густой запах лапши болезненно крутил желудок, от вида Хвана пекло в груди, и Феликс, не в силах протискиваться мимо, поплёлся в обход. Наверное, что-то на его лицо всё же прорвалось — по ощущениям Феликс совершенно его не контролировал, — потому что Хёнджин охнул и метнулся вперёд. Дверь придержал, джентльмен хуев.       А на улице уцепился за плечо.       — Подожди. Не уходи, пожалуйста.       Простая, в общем-то, просьба. Нихуя не логичная для того, кого почти продинамили и от кого теперь очевидно сбегали. Хван никогда так себя не вёл, но сейчас его голос на грани шёпота натурально в Феликса втёк — полузабытый и такой правильно-виноватый. Кофта под пальцами затрещала вместе с предохранителем; Феликс даже не знал, что тот работал где-то внутри него, пока не сорвало. И он вцепился обеими руками в чужие крепкие плечи, взглядом вцепился, и каждым вдохом теперь как будто воровал чужой воздух.       Теперь то, что он Хёнджина не узнал сразу, казалось Феликсу насмешкой. Да, в ушах у него прибавилось проколов, вместо нежных локонов на голове красовался идиотский белый ёжик, и эта одежда, словно он из подворотни вылез и готовился подрезать кошелёк — всё было не то и не так. Всё сбивало с толку, но только до тех пор, пока взгляд — ласковый, лучистый — не прятался в улыбке в глазах-полумесяцах, а на щеках не прорисовывались две неровные и такие родные ямочки.       Как же он соскучился.       Тепло заполняло Феликса неумолимо, ширилось и пекло. Что-то внутри него немело и дёргало, как дёргает отсиженную конечность, в которой восстанавливается кровоток. Мир перестал ускользать, будто в хаотичном прежде движении отыскал, наконец, нужную ось. Это не кончится, понял Феликс. Хоть десять лет, хоть сорок. Сеул, Сидней — значения не имеет. Его не отпустит. И дышать вот так — во всю широту лёгких, свободно, головокружительно — он сможет только с ним.       Был ли Хван Хёнджин в этом виноват? Застарелая горечь перемешалась со свежей, и Феликс понял, что трясёт его не от шока. Его колотило острой, концентрированной злостью. На себя — за глупость собственного сердца, навсегда застрявшего в семнадцати. На Хвана — за трусость, которая стоила им обоим так дорого. Руки ходили ходуном под чужими ладонями — большими и горячими. И хвановские пальцы посмели руки Феликса греть. Касаться, гладить. Будто имели на это право.       — Я ошибся, — Феликс услышал себя словно со стороны. — Пусти.       — Фел…       — Пусти!       Раньше он пасовал перед чужой превосходящей силой, но те времена давно прошли. Он мог бы ударить Хвана, уложить того на лопатки, пе-ре-ло-мать. И пусть ниже, меньше. Пусть внутри — слабее. С собой он разберётся, не в первый раз.       Но Хёнджин не стал удерживать дальше. Нахмурился, выдохнул с непонятным чувством и отпустил.       Феликсу этого хватило.

4

      Время двигалось скачками. Мучительно тянулось на фотосетах, оседая судорожной болью в икрах. Ускорялось, стоило взяться за настоящие сборы, и не желало тормозить, когда коробки опять заканчивались. Даже Крис, поймавший его дома пару раз, убегал через пару всосаных сигарет. Ночи и вовсе превратились в телепорт. И Феликс составлял описи механически, дремал на мейкапах, договаривался со службой доставки, собачился из-за залога.       Основной рюкзак был готов через пару часов после встречи с Хваном. В облаке валялась маршрутная квитанция, и календарь начал обратный отсчёт.       Поэтому дыру в груди он заметил не сразу — замотался. Лучшего объяснения своему состоянию Феликс всё равно не нашёл бы и прекрасно это понимал.       Ему просто наконец-то всего хватало. Работы, чтобы падать на диван без ночных пьянок. Трёпа с Крисом — по делу, но чаще всё же без, чтобы отказывать во встречах приятелям без сожалений. Себя самого — с бардаком в квартире, пустым холодильником и арктической пустыней в башке, чтобы тратить лишние часы на здоровый сон, а не очередную случайную постель. Мужества, о котором и не подозревал, чтобы заявиться к родителям без предупреждения и поставить перед фактом: через девять недель он улетает домой.       Тепло, прочно в той дыре поселившееся, конечно, было не при чём. Пусть для него откуда-то нашлось место — да только не было причин. В конце концов, прямо сейчас Феликс разрушал свою жизнь. По плану, собранному за годы, передуманному в каждой детали, но хорошим от этого план с большой буквы «П» не становился. Феликс бросал престижную работу на пике карьеры, срывался на другой континент без связей и рекомендаций, не имел там ничего и никого, даже экстренного контакта. Он словно взял кувалду и херачил ею теперь по кирпичам. Поднять до верхних венцов силёнок не хватало, и Феликс вышибал нижние — поближе к фундаменту. Только чем сильнее бил, чем дальше разлетались осколки, тем целее он себя ощущал. Что-то внутри тянуло и выло, но впервые за много месяцев — лет? — не цеплялось за конечности неподъемным грузом.       О Хване Феликс настолько привык не думать, что продолжил делать это по инерции. Не забыл, да, и никогда не забудет. Ну и что? Поворот уже проступил в зоне видимости, а за ним Феликса ждал другой мир, и он не понимал, родной или основательно забытый. В нём только предстояло найти — жилье, работу, людей. Себя, наконец. А призраку не купишь билет на самолёт.       Но призраки и не звонили обычно в двери.       Прежде, чем открыть, Феликс проверил часы: было почти одиннадцать вечера, а он никого не ждал. Он тронул биту в углу привычно — холод кольнул пальцы, получилось выдохнуть. Надетая на запястье бобина скотча тут же съехала, и пришлось подтягивать к локтю, чертыхаясь. Снова. Сегодня внешняя хрупкость собственного тела выводила особенно сильно.       Феликс пиликнул замком на очередном гудке, не иронично надеясь, что его общей взмыленности хватит, чтобы разделаться с визитёром за минуту, и только потом догадался проверить камеру. Не успел — физическое воплощение Хвана перетянуло внимание быстрее, чем мозги обработали сюрреалистическую картинку.       — Что…       Что он здесь забыл? Что за жучара слил адрес? Что Феликсу, сука, с этим делать?       Хван за порогом сдвинул брови ощутимым, тяжеловесным каким-то движением, сглотнул — блядский кадык дернулся в распахнутом вороте всё той же кофты в полоску — и подался вперёд. Феликс отшагнул автоматически. Не для того вовсе, чтобы Хвана в квартиру запускать, а он уже закрывал дверь. Спокойно так, по-хозяйски. И без того слегка дезориентированный Феликс обалдел окончательно.       Нет бы возмутиться — снова пялился. Хван… Хёнджин в его прихожей. Собранный, напряжённый до такой степени, что по виску прямо под Феликсовым взглядом прокатилась капелька пота. Пышущий жаром, вдыхающий шумно. Пахнущий пряно и густо, как не может пахнуть бритый челик в спортивках на каждый день.       Почему-то именно запах, слишком чужой и вкусный, Феликса добил. Хвана захотелось выставить, аж кулаки зачесались, и в этот же момент притянуть к себе, впечатать телом в тело и окончательно поплавиться — и не только мозгами. Мгновения, показавшиеся Феликсу такими длинными и тягучими, на самом деле не склеились даже в пару минут. Это он понял после, отсчитав вдохи. Просто Хван оказался быстрым, вот и всё; слишком стремительным, неожиданным.       Невозможным.       Он не остановился у двери, а продолжил идти — и не в квартиру, а к Феликсу, будто видел только его. Оттеснил спиной к стене, заблокировал руками по обе стороны от головы, замер.       Феликс замер тоже. И так же неотрывно, только — снизу вверх, смотрел, ощущая чем-то периферическим, как плывёт. Как начинает печь за рёбрами от участившегося дыхания, как рот распахивается следом за глазами, как густеет воздух. Это была даже не зажённая спичка. Пожары, Феликс знал, пылают не так.       Его накрывало, захлёстывая чем-то сродни гравитации. Больше похожее на прилив — мощное, неотвратимое, не оставляющее выбора. Волне на тебя, в общем-то, поебать, но каждый, кто хоть раз бывал на море, знает: бороться с ним невозможно.       Феликс плавать начал раньше, чем ходить, и по океану — тёплому, бескрайнему и безупречному — тосковал едва ли не сильнее, чем по свободе, которую Корея отняла. Риски ужалиться смертельной медузой или сгинуть однажды в шторм всегда казались ему оправданной платой за то, чтобы чувствовать себя по-настоящему живым.       Притяжение проникло в Феликса за пару вдохов, цепляясь сразу за кости. Только раз он чувствовал рядом с Хёнджином что-то похожее. Помнил слишком хорошо то телесное, которое не смогла вытравить ни обида, ни чужие губы и руки. Тогда — раздираемый всем и сразу — он атаковал Хёнджина сам, сам кинулся поперёк волны и после корёжился тоже сам. Сейчас того мальчишки уже не существовало, и Феликс не знал, остался ли внутри у Хвана его Хёни.       А понять не успел.       Хёнджин втянул воздух через нос, опустил взгляд ниже и прижался одним движением. Губами — к губам, ладонями — к шее, дыханием воруя дыхание. Феликс очнулся только, когда пальцы запекло от напряжения. Он ими к тому моменту уже нашёл талию Хвана, вцепился до боли, притёрся пахом. Кто из них первым хныкнул в рот другому, стало совершенно не важно. Хёнджин целовал голодно. То торопился, проталкивая язык глубоко и грубо, то замирал, быстро лаская губами. Почти невесомо касался уже саднящих губ Феликса, дышал сбито и часто, а в следующую секунду срывался снова, превращая целомудренные движения во влажное дурманящее безобразие. И Феликс мог только принимать. То и дело рвущуюся наружу неловкость, такую знакомую, на мгновения делающую их снова юными и безумно влюбленными. Нежность, насквозь пропитанную многолетней тоской. Кружающую голову жадность, которую Хёнджин себе прежде не позволял. И Феликс открывал рот широко и безвольно, отдавал всё, что у него было.       Его — нет, их обоих — всё это время словно держали на паузе, и вот — включили. Хёнджин гладил сухими горячими ладонями, такими широкими и сильными, что Феликс почувствовал себя не просто ведомым, а по-настоящему маленьким. Укрытым от мира, когда в этом уже не было никакого смысла. Боль поднялась изнутри неизбежно, схлестнулась с желанием и потекла по щекам, мешаясь с чужим потом. А Феликс целовал уже сам, снова и снова, каждым судорожным прикосновением оттягивая невозвратимое.