На один день вперёд

5

      Губы под губами промялись мягко — тёплые-тёплые и едва влажные. Не поцелуй даже, а одно прикосновение. Хёнджин не планировал. Просто сердце весь день колотилось как бешеное.       Без причины. Короткое путешествие, совсем ничего такого. Тем более Хёнджин всё приготовил заранее: залатал дыру в выданной отцом палатке, закупился водой, рамёном и шоколадками, нашёл дикий пляж. Ну, честно говоря, не пляж, а так — полоска песка, втиснутая между откосами. Устроил схрон за валунами, фиг знает, зачем. И Ликсу не говорил до последнего, куда едут. Родители того легко отпустили с «хёном» аж на два дня — госпожа Ли Хваном очаровалась с первой встречи. Что ей Ликс наговорил, Хёнджин и думать не брался. По глазам видел: ничего о проблемах в школе родители Феликса не знают. Он понимал, правда. Сам бы своим и слова не сказал. Но Феликс…       Ликси — это совсем другое дело. Его хотелось защитить любыми способами. Не потому, что тот был младшим — полгода между и класс «ниже», не разница, а чушь, — или хрупким. Как только они начали общаться коротко, первое впечатление тут же стёрлось. Колким прищуром, когда Феликс думал и не держал лицо. Крепкими ударами — по плечам, спине и дальше — куда придётся. Объятиями, от которых трещали рубашки и Хванова выдержка. И если с первыми понятно было всё, то второе отзывалось сумбуром в башке и еле уловимой дрожью в теле. Он в жизни столько не обнимался, а Ликс, стоило подобраться ближе, стирал остатки границ и как будто совсем не замечал этого. Добил вылизанную картинку голос — низкий и бархатный одновременно. Он проник в Хёнджина сразу до костей, и Ликс «до» — мелкий, неловко держащийся в стороне от одноклассников, не с первого раза попадающий в звуки явно чужого языка — перестал существовать. Когда? Как? Хёнджин не уловил. Может, в тот момент, когда он связал в голове слова «Феликс» и «бархатный».       И вот, просидев почти весь месяц каникул над учебниками — сунын уже дышал в затылок, — Хёнджин понял, что соскучился. Так, как никогда по друзьям не скучал: до жара за рёбрами и зуда в кончиках пальцев. А Ликс, сперва кидавший фотки в личку нескончаемым потоком, всё чаще молчал. Никто из них по-настоящему не хотел ни августа, ни школы.       Потому-то Хёнджин и попёрся в ловушку из жары и влаги, не думая не только о том, как это выглядит, но и зачем, то есть по-настоящему зачем, он это делает. Феликс большую часть дороги прозалипал в окно и словно до последнего не понимал тоже.       Набережная переходила в побережье в этом месте резко, как будто кто-то стёр ластиком кусок. Именно поэтому Хёнджин выбрал Сихын — небольшой, старый, стоящий будто в стороне от нескончаемого человеческого потока. И крепко ухватив Ликса за руку сам — пальцы почему-то дрожали, — Хван тянул его мимо центра с храмами, мимо старых и новых дворов, мимо кафешек, мимо, мимо, мимо. Песок нагрелся за день и жёг ступни, но Феликс, похоже, совсем этого не замечал. Он будто на стену налетел. Потом повернулся, невидящим взглядом обшарил оставленные позади дома и бетон, парки и людей и, наконец, залип на Хёнджине. И одна эта минута уже стоила всех вырванных у сна часов. Распахнутые, блестящие чем-то пока неясным глаза Ликса сощурились, он подхватил в правую кроссовки, саданул левой Хвана по плечу:       — Кто первый до воды!       И побежал, заливисто хохоча. Руки-самолеты, песок из-под пяток, накинутая на плечи рубашка парусом. А Хёнджина будто по башке кто-то огрел — битой, не меньше. Жар вырвался из-за грудины и разом охватил всё тело, стуча вместе с пульсом в повлажневших висках и ставших ватными коленках.       Позже, в отлив пробравшись на «свой» пляж, они — уже мокрые и солёные — ставили палатку, намечали костёр. Ликс продолжал сверкать глазами и молчать, только это было уже совсем другое молчание. Он дул худые щеки и фырчал. Совсем как кот, понял Хёнджин. Мелкий и счастливый кот — он то и дело открывал рот, чтобы затем, почти сразу — его захлопывать. Что там такого Ликс хотел сказать, но не решался, Хван не представлял, только взгляд отводил — снова и снова. Потому что от вида того, как Ликс закусывает свои покрасневшие губы, становилось как-то не так. То ли очень плохо, то ли кошмарно хорошо, но отчаянно — до одури.       В воде легче не стало, а Феликс коротко и снова ужасно непонятно посмотрел на Хвана и унырнул. Буквально — рыбкой. Хёнджину осталось качаться на волнах у берега, выхватывая взглядом выбеленную макушку. Он за полгода ни разу не видел Ликса таким: раскованным, пьяным от радости и…       Кажется, это была свобода. Разлитая вместе со сбитым смехом в воздухе, рухнувшая возле Хёнджина на песок угловатым ещё, но уже не-мальчишеским телом. Феликс хватал её широко раскрытым ртом и распространял от себя волнами похлеще, чем горящее розовым у их ног море. Но вот — устроился рядом окончательно и снова на Хёнджина посмотрел.       Тут Хёнджин и примагнитился. Почему-то это оказалось очень просто: наклониться и прижаться к поплывшим по контуру губам. Проще, чем сидеть и дальше ничего не делать. Без единой мысли в заполненной шумом прибоя башке.       Хёнджин уже целовался. С девчонками, конечно. Неловко, слюняво, с языками, стукаясь носами, и бесконечным «хрен знает, куда девать руки и взгляд» после. Красивыми, нормальными девчонками, милыми и весёлыми, ни разу на Ликса не похожими. Сейчас неловкость была другой — незнакомой, сдавливающей грудь до того, что тяжело вдохнуть. Потому что руки дёргало от желания коснуться — хотя бы чуть-чуть, хоть кончиками пальцев. Потому что разорвать это лёгкое, почти робкое касание губ оказалось так тяжело, что почти невозможно, а целовать ещё — нельзя.       Нельзя же? Он не спрашивал. Не просил. Не признавался — даже себе.       Хёнджин всё проморгал, а теперь смотрел широко распахнутыми глазами в такие же напротив. Замер на расстоянии выдоха от Феликса, в шаге от паники, полный неконтролируемого отчаяния.       Рухнуть в этот котёл Хван просто не успел. Ликс мазнул ресницами по щекам и сцапал его в объятие — привычно-крепкое и незнакомо-горячее. Притёрся остывающей после воды кожей к уже нагретой хвановской, выдохнул прямо в рот. А Хёнджин смотрел и смотрел, не в силах оторваться. Под дрожащими ресницами на лице Ликса — так близко — рассыпались крапинки, в закатном солнце отливающие рыжим золотом. Цеплялись за веки, убегали на нос. Хёнджин видел их впервые и почему-то именно они — веснушки — его добили. Внутри него что-то сдвинулось неуловимо, но фундаментально, вот только пространства почувствовать и понять, что это такое, не осталось. Реальность заполнилась Феликсом: его сбитым дыханием, запахом соли и улыбкой под пальцами Хёнджина.       — Ты что, замазывал? — прошептал Хван, цепляясь за губы Ликса. — И сегодня?       За рёбрами дёрнуло остро-остро, а Феликс сморщил нос и ответил — шёпотом тоже, не открывая глаз:       — Тебе… не нравится?       Хёнджин не просто услышал эту фразу, а почувствовал — прижатой к щеке ладонью, дрожью выдоха на собственном лице, напряжением в сжимающих его руках. И от этой новой, оглушающе-честной близости вдруг оказалось негде спрятаться, но ещё сложнее, чем пережить её — понять, о чём Феликс говорит. Как что-то, хоть что-нибудь в нём может Хёнджину не нравиться? Мысль не казалась сложной. Она была ясной, но отчего-то слишком большой и горячей, совершенно невозможной для того, чтобы открыть рот и просто её сказать.       — Нравится, — прошелестел Хёнджин и чмокнул насупленный нос. — Нравится. Нравится-нравится-нравится…       Феликс всё же был меньше: ниже и уже в плечах, а потому Хван легко перехватил его в объятие и теперь — лихорадочно, куда-то торопясь — касался-прижимался, целовал на каждое «нравится» закрытые глаза, и скулы, и щеки, и распахнутый рот — в уголок, в губы, под нижней, и снова, снова. Так Ликса стало ещё больше, ближе, до невозможности остановиться. Но он и не пытался Хвана осадить. Сжимал — сильнее, мазал открытыми ладонями по плечам, не хмурился, а хихикал, и Хёнджин скорее чувствовал эти легкие щекочущие смешки, чем слышал. Воздуха — и в груди, и между ними — внезапно стало слишком много. Наконец-то, впервые за этот долгий день, Хван дышал легко и свободно и уже не успевал пугаться собственных чувств, не пытался убежать от головокружения.       — Стой, — не выдержал Ликс, но Хёнджин не послушался: коснулся виска и вдохнул глубоко. — Подожди… Да что б тебя! Хёни! Я хочу… тоже.       Ликсово «тоже» оказалось влажным и горячим, и внутри Хвана как будто кто-то переключатель дёрнул. Сомкнуть губы теперь получалось только на чужих, и то для того лишь, чтобы затормозить хоть чуть-чуть, успеть мазнуть языком, попробовать. Ликс так правильно двигался, идеально наклонял голову, встречая язык Хёнджина собственным. И целовал — напористо, откровенно, одуряюще вкусно. Он не заигрывал, а сразу брал, и каждое его движение отдавалось где-то в позвоночнике.       Очнулся Хван уже на песке. И чёрт бы с ним, с этим песком — локти и колени мгновенно увязли, мурашась. Он согласен был доставать его потом из любых мест, но прямо сейчас под Хёнджином лежал Ликс: грудь — к груди, бёдра — к бёдрам. Он всё ещё сжимал Хвана, одной рукой — за отросшие волосы на затылке, на грани боли, и Хёнджину от этого натурально сносило крышу, а второй — вцепился в плечо. Рот приоткрыт, глаза шальные, волосы — затухающие лучи.       — Ликс, — прямо в горяченные губы, — стой. Стой, нам надо…       — Не хочу, — низкое, тягучее в ответ. — Хёни-я, поцелуй меня ещё?       Хёнджин поцеловал. Он уже чувствовал зависимость от этих касаний, и каждое обрывало что-то в груди и всё сильнее притягивало его к Ликсу. Восхитительная ловушка, а Хван в неё угодил сразу весь — и сцеловывал всхлипы, сам не замечая, как гудит что-то в горле, когда Феликс сжимал руку в волосах сильнее. До тех пор, пока от возбуждения не начало колотить, а Феликса, пьяно матерящегося на английском, не пришлось обнять, фиксируя. Потому что — слишком. Он ощущал телом каждый вдох, сумасшедший стук сердца и знал, что Ликс чувствует тоже. Чувствует и прижимается сильнее.       — Пусти.       — Нет.       — Ликси, пусти! Пожалуйста.       Он ещё никогда никого так не просил — незнакомым, надломленным голосом. Феликс его сразу услышал, закусил нижнюю губу, посмотрел почему-то с отчаянием.       — Сбежишь же.       — От тебя? Никогда.

6

      Сбежал в итоге Феликс.       Стоило Хёнджину откатиться, как попало загребая непослушными конечностями чёртов песок, он сразу сел, упёрся руками в подтянутые колени и опустил лицо между широко расставленных ног. Хван повторил его позу с той лишь разницей, что голова никак не хотела от Ликса отворачиваться. Это, по правде, совсем не помогало соображать. Мысли атаковали Хёнджина как бешеные чайки: хаотично и бесцельно. Он вдруг с обжигающей ясностью понял, что они оба практически голые — наверное, стоило всё же предупредить Ликса или хотя бы взять запасные пляжные шорты. Но разве Хван мог представить, что от вида жилистых смуглых ног его — серьёзно, Хван Хёнджин? — друга дыхалка собьётся хлеще, чем на спортивной площадке. Что он будет разглядывать его, не понимая, неловко ему от того, чем они только что занимались, или потому, что на самом деле неловко нифига не было. И смотреть хотелось только больше. И почему-то хотелось, чтобы Ликс смотрел тоже.       Но Ликс не смотрел. Он рывком встал, запрокинул руки за голову и потянулся, совершенно не скрываясь, а уже через минуту бегом исчез в море. Кинулся навстречу волне то ли с гиканьем, то ли с криком, а Хёнджин остался на берегу выравнивать дурацкое дыхание. Внутри ворочалось что-то горячее и широкое, и казалось, стоит двинуться, оно Хвана попросту разорвёт.       Хёнджин знал, что это такое, и отчетливо помнил, когда испытал похожее впервые. Прошлой зимой мать потащила их на выставку — ожившие полотна, постимпрессионизм. Тогда название Хвану ничего не сказало и шёл он без малейших признаков энтузиазма. Чтобы в тёмном зале, застыв на подушках совсем как сейчас — на песке, внезапно потеряться между светом, цветом и музыкой. Картины появлялись и исчезали: огромные, яркие, непрерывно движущиеся на стенах вокруг. Звёздное небо закручивалось спиралями, горели пшеничные поля, расплескивалось другое — нарисованное — море, и в какой-то момент Хёнджин почувствовал себя слишком маленьким, чтобы вместить всё, что видит и слышит. Всё, что чувствует. Словно где-то в нём пряталась дыра, а он просто не знал об этом, пока дыра не заполнилась тем, что больше его самого.       Тогда в его жизни появились выставки и галереи, скетчбуки, карандаши, мозоль от резака на пальце. В нём поселилась жадность, удовлетворить которую, казалось, невозможно.       Дыра, которую заполнили чувства к Ликсу, скрывалась прямо за сердцем. Сегодня Хёнджин сам вскрыл грудину по-живому, чтобы собственными глазами убедиться: вот же оно! — а теперь не представлял, как жил до этого. Хорошо, что прямо сейчас не существовало ни «до», ни «после» — шёпот леса в предгорье за спиной смешивался с плеском волн, доедающих пламенеющее солнце, а на небе медленно зажигались настоящие звёзды. Хёнджин и не заметил, сколько просидел, весь растворенный в моменте, приклеенный к их — как по-новому и как правильно щипало язык, произнесенное украдкой, это «их» — кусочку суши.       — Костёр.       Хван вздрогнул и вынырнул из мыслей. Феликс стоял прямо перед ним и очевидно чего-то ждал. Он доплавался почти до колотуна, но даже такой — мокрый, взъерошенный — показался Хвану невероятно красивым. Белый лунный свет ложился идеальными пятнами, вырисовывал лицо в каждой его острой линии. Хёнджину тут же захотелось потрогать: вот прямо так, пальцами прочертить-нарисовать, пусть бы и порезался о вот эту косточку в основании нижней челюсти.       — Костёр, Хёнджин. Мы один чёрт не околеем, но греться буду об тебя.       — Так себе угроза.       Феликс на мгновение завис — брови приподнялись и выгнулись, — а потом кивнул: не Хвану даже, больше самому себе, и потянул Хёнджина за плечо. Тоже — просто и очень естественно. Хёнджин бы удивился, как легко у Ликса получается справляться с тем, что его самого почти вынесло из тела, но способность удивляться отшибло ещё раньше вместе со стыдом.       Костру досталось: они перекладывали куски веток друг за другом снова и снова, сооружали кривые башенки, обрушивали их и хохотали в голос. Почти затеяли спор из-за коробка спичек, но оказались слишком близко и тут же завязли — руки в руках, носы в волосах, дыхание по плечам. Разожгли огонь каким-то чудом и, совершенно дурные, жались боками, шпарили языки о недоваренную лапшу. Ничего вкуснее Хёнджин в жизни не ел.       Уже устроившись в палатке, почти в полной темноте, Хёнджин понял, что уснуть не сможет. Не сейчас, когда Ликс лежал совсем рядом, и он слышал его дыхание так отчётливо. Когда их мир сжался до этого брезентового мешка. И когда Хёнджин так сильно, до боли в груди не хотел, чтобы этот день заканчивался. Наверное, он вздыхал слишком громко, но через какое-то время, полное странной плотной тишины, Ликс заворочался, вжикнула молния, и темный силуэт подобрался ближе.       — Ты чего? — выдохнул Хёнджин, ухватывая полу своего спальника, который Феликс уже успел расстегнуть до середины.       — Ты мне обещал.       Хёнджин застыл, честно пытаясь вспомнить, что конкретно и когда он мог Ликсу пообещать, а тот воспользовался моментом, чтобы расстегнуть молнию до конца и втиснуться Хвану под бок — горячий даже сквозь футболку и угловатый.       — Греться, Хёни, — прошептал Феликс в шею и, конечно, полез обниматься. — Я…       От Ликса несло жаром, и Хенджин подумал, что он сам может согреть кого угодно. Правда, Хёнджин не хотел, чтобы кого угодно, и ни за что не отказался бы от этой близости. Сразу повернулся на бок тоже, кое-как перехватил несчастный спальник и запаковал их обратно.       — Так нормально?       Он врезался локтями и коленями в Ликса несколько раз, но тот даже не подвинулся.       — Хорошо. Очень.       И снова — Хёнджин больше почувствовал, чем услышал тихий шёпот. Дышал Феликс и то громче, чем говорил сейчас. От него — такого — потянуло в свежей дыре сильно и горячо, и Хёнджин сделал единственное, что мог. Он сдвинулся, перехватил Ликса в объятие, укладывая его голову на плечо, и прижал к себе так крепко, на сколько хватило сил. Уткнулся в макушку губами, сам задышал сбито.       — Ну почему ты такой?       Макушка из-под губ убежала, руки Феликса переместились по бокам вверх, обхватили плечи. Хёнджин не понимал, куда в него — тонкого, состоящего наполовину из солнца и ветра — помещалось столько упрямой, бескомпромиссной решимости.       — Какой?       Теперь чужое дыхание ошпарило подбородок, и Хёнджин сглотнул.       — Невозможный.       В губы — когда они успели притянуться? — прилетел мягкий смешок. А потом хриплое и серьёзное — слишком:       — Хёни… спасибо.       Ликс звучал, словно ещё пару вдохов — и польются слёзы. Хёнджин и сам готов был завыть в голос, до такой степени непереносимо оказалось просто чувствовать. Когда вот так: не обмануть себя, не спрятаться. Не отстраниться.       Они рухнули в поцелуй синхронно — мокрый и откровенный. «Грязный», — пронеслось у Хвана в голове и пропало. Они столько времени потратили сегодня, чтобы не-целоваться, что теперь гнались за этим временем, пытались вернуть его прикосновениями — больше, дольше, сильнее. Притирались носами, собирали губами солёное со щек, дышали друг в друга. Хёнджин перехватил Ликса за шею, зарылся пальцами в жесткие после морской воды волосы, притянул к себе ближе. Вкус кожи на языке взрывался дымным от костра и острым после рамёна, она вздрагивала под касаниями — такая мягкая, такая сладкая. А язык Ликса — горячий и юркий — сбивал дыхание напрочь. Если Хёнджин думал, что сошёл с ума пару часов назад, на берегу, то теперь понял, как ошибался. Он сходил с ума прямо сейчас, плавился, и всё, чего хотел — вплавить Феликса в себя. А тот вдруг всхлипнул незнакомо-высоко, жалобно и сомкнул зубы у Хвана на нижней губе.       — Ликси-и-и. Не делай… так.       От губы по телу разошлась дрожь, и ощущалось это, словно Хёнджина выжигали калёным прямо под кожей. Феликс, кажется, дрожал тоже. Послушался — почти. Зализал укус языком размашисто, мурашечно, всхлипнул ещё:       — Но почему?       И прихватил снова, вжимая зубы сильнее.       — Просто. Так. Не. Делай.       Хёнджин обнаружил собственный рот у Феликса где-то под подбородком, пока его тело толкалось в чужое совершенно однозначными блядскими движениями. А Феликс не отстранился, не заехал в челюсть. Он задыхался сумасшедше-красиво и — подставлялся. От этого внутри у Хёнджина что-то сломалось ещё раньше, чем он понял; быстрее, чем смог додумать. Сломалось и отрезвило фантомным ударом под дых.       Хёнджин застонал, навалился и подмял Ликса под себя, будто гравитация могла всё исправить. Будто хоть что-нибудь им сейчас могло помочь. Из-за положения, в котором они оказались, в живот Хёнджину тут же упёрся возбуждённый член. Ликс судорожно вдохнул и застонал сладко-сладко, снимая этим звуком с Хвана кожу наживо, а потом не выдержал, толкнулся вверх сам.       — Слушай, — Хёнджин нашёл под губами нежное — да как оно-то может быть нежным?! — ухо. — Мы не будем. Понял?       Ликс попытался выгнуться под ним, впился пальцами в плечи до того, что мышцы свело от боли. Абсолютно крышесносно и настолько же невыносимо.       — Что… не будем?       Хёнджину больно было не только под руками. Ещё никогда — которое это за один короткий день «никогда раньше»? — его не корёжило от возбуждения до спазмов, до трясучки, совсем не эротично, или как он там себе это представлял. В одиночестве было легко фантазировать, подставляя на место партнёрш безликие фигуры. И уж точно он не думал, что захочет кого-то до почти полной потери контроля. Истории об этом казались драматическим преувеличением, не больше. Но вот, он здесь — дрожащий, дезориентированный на совершенно разных уровнях, пытается экстерном усвоить, что такое настоящая близость. Что такое — близость с Феликсом. И как она вставляет и разматывает одновременно, ломая к херам все привычные связи между мозгом и телом. Какой-то частью сознания Хван запоздало удивился тому, что при всей остроте ощущений он до сих пор не кончил. Все его небогатые представления о сексе рассыпались и перепутались, и Хёнджин понятия не имел, что со всем этим делать.       — Ничего не будем.       Ликс от этих слов напрягся под ним резко и совершенно неправильно. Хенджин потёрся лбом — руки были заняты, а целовать он не решился, нацеловался уже — и зашептал горячо, сбивчиво и очень-очень честно:       — То есть будем. Всё будем, Ликси, но не так. Я не хочу тебя так, понимаешь? Я тебя…       Если бы Феликс спросил его сейчас хоть о чём-ниубдь, о чём угодно, Хёнджин не смог бы ответить. Ему горло перехватило, он не то, что говорить — дышать почти не мог. Но Ликс не спрашивал. Он лежал тихо и неподвижно. Только расслабил объятия и так очевидно Хёнджина ждал. А когда он, наконец, взял под контроль своё тело, Ликс только погладил его по измочаленным плечам и попытался боднуть лбом, легко и очевидно шутливо.       — Будешь должен, Хван Хёнджин. Понял? А теперь слезь с меня и обними по-нормальному. Спать… пора.