На один день вперёд

14

      — Я знал, что это не повторится. Ни-ког-да. Понимаешь? Никогда.       Феликс выдохнул вместе с последним словом весь воздух и дёрнулся, но сильные руки не пустили, только перехватили с ненужной осторожностью и прижали мягко, бескомпромиссно. Голова ещё гудела эхом судорожных рыданий, и понять, что в этом всём не так, Феликс не мог. Теперь было ясно — Хван не в квартиру к нему зашёл, он вынес нахуй Феликсову реальность. Всё, что от той реальности оставалось.       — Там, на берегу.       Пахла не одежда, на ней ни отдушки от порошка, ни следов поплывших вместе со смогом улиц не было. Пах сам Хёнджин, и Феликс дышал, несдержанно втягивая воздух у самого ворота футболки — кофта улетела на пол чёрт знает когда, и теперь мялась под задницами. А Феликс вдруг не нашёл в себе сил. Ни подвинуться, ни — тем более — выпутаться из объятий, ни огрызнуться. Как этому Хвану сопротивляться, он не знал, и понятия не имел, хочет ли.       Должен?       — Ликси-я, — макушки коснулось горячее дыхание, руки напряглись, сердце под щекой Феликса сбилось с размеренного ритма. — Ты когда-нибудь сможешь простить меня? Я ведь правда совсем дурак.       Горячее Феликсу не стало — он весь насквозь уже был прогрет Хёнджином, пропитан им снаружи и внутри, а как это вышло, не понял.       Не пару часов — жизнь назад — он целовал, ещё не всхлипывал, но уже дрожал, а руки Хвана гладили шею, сжимали плечи, проходились по бокам снова и снова, словно искали что-то. Чужой крепкий член упирался Феликсу в бедро, а грудину тянуло болью так, будто кто-то вскрыл наживо — и не стерильной хирургической пилой, а тупым кухонным ножом. Секунда, вторая. Очень быстро терпеть это стало невозможно. Феликс упёрся ладонями Хвану в грудь, оттолкнул и развернулся не глядя.       Тело действовало на зазубренных настройках: вскинуть руки, предплечья — в стену, раздвинуть ноги, прогнуться и — главное — спрятать лицо на скрещенных ладонях. Спокойно, привычно, понятно. Только возбуждение мешало. Ввинчивалось болезненным под диафрагму, обжигало шею и щёки, горело чувствительно в паху. Короткие, рваные выдохи совсем не помогали — и Феликса вело, тянуло, под коленями холодело, словно он стоял не в собственном коридоре, а у края пропасти.       Хван не помогал тоже. Всё ждал чего-то, только дышал шумно и совершенно неправильно. Феликс сжал зубы покрепче, с трудом удерживая себя от того, чтобы закусить губу.       — Филыкс?       Голос ударил прямо в живот, и Фел пропустил пару вдохов. Какого хуя он такой? Озадаченный и тихий, как будто действительно не понимает. Какого хуя Хван Хёнджин вообще? Делает тут, стоит близко до того, что между сведёнными лопатками горит, и всё ещё — слишком далеко. И зачем Феликс ведётся? Поворачивает голову, заталкивая глубже под закрытые веки дрожь, отдирает язык от нёба, хрипит сквозь зубы:       — Еби или уходи.       Чужой судорожный вдох прошёлся наждачкой прямо по вывернутым осколкам рёбер, а Феликс слушал свой голос — надсадный, ломающийся всё сильнее на каждом новом слове, — и не мог остановиться.       — Или, — вдох, под веками пульсируют пятна, — снова, — горло дерёт, мышцы сводит спазмом, — не хочешь?       Как он оказался на полу, прижатый к широкой груди, с чужими губами на висках, чужими беззвучными слезами в основании шеи и острой нежностью под кожей, Феликс не знал. Хёнджин подхватил его где-то между «какой же ты мудак, Хван» и воем, в котором и сам ничего не смог разобрать. Его сгибало и выкручивало; он бил — как и куда придётся: годы тренировок улетели впизду вместе с резьбой, с которой его сорвало. Туда же отправились и губы, которые он искромсал, пытаясь остановить истерику, и костяшки, сбитые о Хваново ебало, и соображение — верх и низ перепутались, стены изломались, надвигаясь с каждой секундой всё ближе, — и остатки воздуха в лёгких.       И вот — чёртов пол. Лицо Феликса в широких ладонях: грубость мозолей царапает кожу, подушечки пальцев гладят неровно, а хватка — мёртвая. И лоб ко лбу, и тихое — почти рот в рот:       — Дыши, Ликси, давай. Вот так, дыши со мной. Ещё чуть-чуть. Вот так, да, ещё, глубже. Дыши, ну пожалуйста, дыши, мой хороший.

15

      — Какого хуя?       Голос хрипел, а тело болело так, будто его чем-то переехало, не меньше. Феликс еле разлепил глаза, кое-как отмыл веки от засохших слёз, а на лицо просто забил. В телефоне уже скопились уведомления, и день, очевидно, был просран. Думать про крики менеджеров и штрафы сил не нашлось, тут бы до студии добраться. Чего разжиженный мозг Феликса действительно не ожидал — это препятствия поперёк собственной кухни.       Препятствие на карканье обернулось, отложило ложку и двинулось к столу в гостиной зоне — в этом практически бывшая квартира Фела «отвечала современным стандартам», оставляя для готовки совсем мало места и примерно нулевую технику, но его-то это ебало, конечно, в последнюю очередь. Вот Хван, споро расставляющий какую-то пряно пахнущую хрень, — гораздо больше. То есть нет, он как раз совсем не ебал, а выглядел при этом так, будто бы да. Широкий разлет плеч, плавно ходящие под кожей мышцы, подтянутый пресс — тело Хвана не было перекачанным, как у Криса, оно с одного взгляда сбивало дыхалку блядской красотой и невесть откуда взявшейся грациозностью. Да ещё эти косые, уходящие под резинку низко болтающихся штанов…       — Бля.       Словарный запас Фела скукожился вместе с мозгом, а он сам всё пялился и пялился, примагниченный к чужому торсу, к сильным — ночь ожила в памяти мгновенно — венистым рукам, к мощной, не прикрытой волосами шее. К губам — тоже искусанным и опухшим. Но самый большой пиздец ждал Феликса на глазах. Хван… Хёнджин смотрел внимательно, встревоженно и тихо. Взгляд не просто был незнакомым — да и мог ли Феликс так уж сильно доверять своей потрёпанной памяти? — он отличался от всех, которые только долетали до него, безразлично касались, жгли злостью и похотью, пачкали завистью, унижали редкой в последние годы жалостью. От взглядов Чана, неизменно мечущихся в диапазоне от придушивающей заботы до жёсткого контролфричества, этот находился ещё дальше, чем от прочих.       — Привет, — лицо Хёнджина от улыбки в один момент посветлело — воспоминания шибанули куда-то в область солнечного сплетения. — Завтрак, — он кивнул на устроенный на столе трындец так, будто Феликс мог его пропустить. — У тебя тут даже мыши вешаться не на чем было, ты в курсе?       Рот Феликса, очевидно сговорившись с мозгом, вместо сколько-нибудь разумного ответа из серии «Какого хуя ты тут до сих пор делаешь?» почему-то выдал ерунду:       — Тебя одеваться не учили?       Хван снова ожёг улыбкой, на этот раз с намёком на — чего, блять? — смущение и, закинув руку, почесал затылок. Мышцы снова ожили, а взгляд Феликса, послав хозяина в пешее эротическое, завяз на тёмных, коротко стриженных волосах в подмышечной впадине.       — Я в стирку закинул.       — Ты совсем ебанутый?       Честное слово, Фел сел за стол для того только, чтобы дать отдых ногам. В нём вообще с каждой секундой крепло чувство, что тело и всеми остальными частями тоже сговорилось с Хваном и с ним же за компанию отъехало крышей. Хёнджин тем временем воодушевлённо — мало вчера получил, что ли? — придвинул к Фелу чашку с кофе и тарелку, в которую тут же принялся складывать всю эту поебень, какую здесь ели на завтрак, обед и ужин.       — Я не знал, что ты любишь по утрам, так что взял, что под руку попалось.       — Ничего, — выдавил из себя Феликс, окончательно теряясь в сумбуре внешних и внутренних стимулов. Окей, гугл, как взять выходной от собственной жизни?       — Ну вот и я подумал, что разберёмся…       — Ничего я не ем!       Хван застыл на середине движения и посмотрел до того пронзительно, что Феликс вытолкунл из себя поспешно:       — По утрам. По утрам не ем ничего.       И пока тело-предатель не спиздануло что-нибудь ещё, вцепился в чашку с кофе, но тут же завис на сладковатом запахе бананового молока. Горло перехватило не привычным спазмом — на фоне глобальной катастрофы мозгу тем более стало не до еды, — а таким, от которого уголки глаз принялись зудеть, словно в них попала поплывшая тушь.       — Ты уходить вообще собираешься? — Феликса почти напугал собственный голос, не звучавший так устало и честно, кажется, уже несколько лет. — Хёнджин, ну что за хуйню ты здесь устроил?       Хван выходнул с непонятным чувством и пристроился на стуле напротив. Посмотрел в глаза всё тем же открытым, невыносимым взглядом.       — Нет. Можно?       — А на работу тебе не нужно?       От собственного вопроса Феликс поёжился. Какая ему разница? Он вообще не должен сидеть здесь и болтать с Хёнджином... С Хваном! С чёртовым, мать его, Хван Хёнджином. Ещё бы погоду с ним обсудил.       — Не-а, следующая смена через два дня.       — Смена? — голова тем временем трещала всё безбожнее, а реальность почему-то теряла последние крохи осмысленности.       Хёнджин вдруг то ли фыркнул, то ли хрюкнул, явно в последний момент перехватив смешок.       — Дома я крашу.       — Чего? — Феликс брякнул зажатую в ладонях чашку так, что кофе выплеснулся через край и пополз по столу. Собственное нежелание разговаривать вдруг сделало ручкой. — Дома красишь?       — Ну, — снова этот дурацкий смешок — лёгкий, весёлый и каким-то хуем абсолютно уместный, — да. Альпинист я, промышленный.       — Ты был в тройке по экзаменам, тебе светил Сеульский, и ты… чего, блять?!       Феликс и до этого знал, что у всего есть предел, даже абсурда. Особенно — абсурда. Но предугадать, что перемкнёт его не на голом Хване и даже не на грёбаном молоке, которое само по себе выбивало его из тела на раз-два, а на промышленном — сука, да как? — альпинизме, он никак не мог.       — Ну я и закончил, — Хёнджин пожал плечами — и в животе у Фела что-то задрожало.       — Закончил Сеульский и красишь дома? — сейчас Феликс, едва ли не впервые в жизни, надеялся, что лицо передаёт весь его ахуй, потому что он сам на это оказался совершенно не способен. Хван — зараза — просто кивнул и снова заговорил без тени смешка в тихом голосе:       — Так я останусь?       — Я съезжаю.       — Я помогу.       — В Сидней.       Наконец-то пробило не только Феликса, но он почему-то не обрадовался. Смотреть, как этому Хёнджину — родному и незнакомому — отказывают лицо и дыхание, в моменте стало до того больно, что Феликс не выдержал и отвёл взгляд. Оказывается, всё это время он смотрел, а теперь жадность, не получив, чего хотела, сразу заворочалась, цепанула когтями пустой желудок, снесла хвостом пару рёбер и приготовилась выть.       — Всё равно.       Тело дёрнулось и вернуло взгляд на место само собой. Голодный зверь внутри замер, и сердце Феликса забилось бешено. Хван смотрел с болезненной, знакомой Феликсу по бесконечным отражениям решимостью, сдвинуть которую — он знал слишком хорошо — было не легче, чем какую-нибудь литосферную плиту. Минуты тянулись, часы в закосе под винтаж громко тикали своими электронными внутренностями, телефон в заднем кармане вибрировал от потока входящих. Клякса кофе подползла к бессильно лежащей на столешнице руке, и Фел кое-как отдёрнул пальцы.       Рациональная его часть знала, что в этом нет никакого смысла, что даже думать нельзя, надо не слушать, не подпускать к себе, а в себя — тем более. Выставить из квартиры, вытряси из головы, вырвать вместе с ошмётками сердца.       Сердце билось в когтистых лапах, горло сводила судорога, а выть хотелось уже Феликсу. Он, может, и взыл бы, когда Хёнджин протянул по столу руку — осторожно, несмело как-то и совершенно бессмысленно — и добил:       — Филыкс, пожалуйста.       Эвакуировался из собственной квартиры Феликс со скоростью, на которую только было способно его перекосоёбленное и критично недоспавшее тело. Чуть не брякнулся вместе со стулом, почти запутался в ногах, вбивая пятки в кроссовки на ходу, шибанулся плечом о дверь — алгоритмы, на которых он годами держался в любом состоянии, посыпались и раз за разом выдавали ошибку. И всё-таки — смог. Вывалиться за порог, уже там — вдохнуть и почти выдохнуть. Сделал даже несколько торопливых, освобождающих шагов и в последний момент, уже у лифта, запнулся от резкого окрика:       — Ликс, а ключи?

16

      На корне языка горчило — резко, сухо, шибающе крепостью сразу в черепушку. Пальцы дрожали — от холода, конечно; ступней Феликс уже не чувствовал, кончик носа дёргался на каждую глубокую затяжку, и тонкая рубашка прилипала к груди бессмысленно. Мимо проходили люди, их Фел не считал. Только сдвинулся на ступенях вправо, слился бы с помятыми перилами, да вот не мог. Ему не нужно было задирать голову, чтобы увидеть свет в окнах пока ещё своей квартиры. Он пробирался фантомным теплом куда-то за рёбра, и проснувшееся утром чудище ворочалось недовольно. Чудище хотело туда, через пять пролётов, а Феликс выстуживал себя глубже, чем до костей, и курил, теряя счёт сигаретам.       Съемки сорвались.       Впервые за годы он был тому причиной, но почему-то не чувствовал ни вины, ни стыда. Он столько терпел на этой работе, что теперь мог заявиться в любом виде и состоянии, пусть и выхватил бы потом. Любые формальности терялись в череде из дней, в которые он соскребал себя с кровати и шёл, механически переставляя ноги. Склеивал маску из осколков прямо перед зеркалом и цеплял, приваривая к коже. Соглашался на работу без выходных и не брал отпуска, будто собирался вкладываться в апарты в Каннаме. Пространства для жизни почти не оставалось. Феликса устраивало.       Крис не сразу допёр, что не блестящей карьеры для Фел убивается изо дня в день. Если бы он сам знал, ради чего, может, и уехал бы раньше. Тогда не пришлось бы сейчас колеть, уговаривая себя не идти домой ещё пять минут. А потом ещё и ещё. Только с каждой — наверх тянуло всё сильнее, и вовсе не из приземлённых соображений о какой-нибудь пневмонии, до которой досидеться Феликсу не стоило ничего. Он и хотел увидеть дома — всего лишь — Криса, и боялся этого до злых непролившихся слёз.       Хотя сейчас Хван особенно сильно казался просто шуткой поехавшей на стрессаке крыши, тот тихий, скроенный из глухого шёпота и предрассветных теней разговор надломил что-то. Его самого или печать на сундуке с непрожитой болью, Феликс не знал. Он был уже достаточно взрослым, чтобы понимать — разницы нет. Не для него и не теперь.       Тогда почему — зачем? — он так сильно хотел узнать, почувствовал ли эту разницу Хёнджин? Сломала ли эта ночь его так же сильно? Или — ещё раньше — образцовая, счастливая жизнь.       К тому времени, когда Фел, игнорируя лифт, добрался до квартиры, тело почти согрелось. Пульс частил, а в груди тянуло. Он неловко смахнул испарину со лба и усмехнулся закрытой ещё двери: холод и никотин — как удобно. Почти потерявшая голос от бесконечного молчания часть у него внутри хрипела, мечтая то ли отравиться, то ли свалиться в лихорадке — подошло бы что угодно, даже открывшаяся язва. Феликс вдавил лоб в металл, выкраивая ещё минуту. Никогда раньше он так отчаянно не хотел возвратиться в юность, когда ещё думал, что сбежать от себя возможно.       За дверью что-то грохнулось, и это приземлило Феликса быстрее, чем всё, что произошло за этот бесконечный дурной день.       — Какого?..       Дверь захлопнулась с громким стуком за его спиной в резко наступившей тишине. Кажется, это называлось круговой композицией, но прямо сейчас Феликс не поручился бы за то, в чём на самом деле разбирался не лучше, чем в аналитической алгебре. Может, и не было никакого цикла — только бесконечно длящийся пиздец под видом полной бессмыслицы, захватившей его квартиру.       — Ликси!       — Фел!       Они прозвучали почти в унисон: только Крис — возмущенно, а Хёнджин с совершенно идиотской радостью в голосе. Особенно для человека, чьим лицом прямо сейчас протирали стол. Что хуже, судя по расслабленному виду, его это полностью устраивало.       — Да господибоже…       Феликс бросил почти пустую пачку в устроенный этими двоими хаос, дёрнул правую ногу и с нездоровым любопытством проследил, как кроссовок скрывается где-то между сбитыми коробками.       — Ты что, уже в говно?       Фелу даже взгляд поднимать не пришлось — он и без того видел, как на лице Чана раздражение борется с беспокойством и проигрывают оба. Поэтому, наверное, и смотрел на Хвана. На заломленной Крисом руке уже багровел будущий синяк, футболка сбилась на бок, а незнакомые — уходил всё-таки? — штаны болтались ещё ниже, чем утром. Нижняя губа лопнула, и кровь стекала куда-то за пределы взгляда Феликса, под смятую щёку. Кончики пальцев тут же закололо от того, как сильно захотелось коснуться, прижаться, стереть. Феликс сглотнул.       Так вот, значит, как ощущается капитуляция.       — А ты? — Фел лягнул воздух левой, находя взглядом глаза Криса. — Что за поебень?       Осколки тарелок валялись вокруг стола почти художественно, смешиваясь с тем, что было, получается, ужином. Пахло на удивление неплохо, и Феликса вдруг кольнуло чем-то, похожим на разочарование.       — Это ты мне скажи! — Чан сдаваться не собирался, как делал везде и всегда. — Почему меня кошмарят с самого утра, а ты являешься с чудовищным опозданием и, — тут он дёрнулся, по инерции протягивая Хвана вместе с его губой по столу, — тебя что, реально избили?! Вот он? Или…       Это глухое, тяжело упавшее «или» было настолько же плохим, насколько запоздавшим лет так на десять, что Феликс засмеялся. Ломким ненастоящим смехом — горько и коротко. Крис замолчал, явно озадаченный, а Хёнджин впервые за всё время встрепенулся: выпрямился легко, вынимая собственную руку из чужой хватки аккуратным движением, перехватил вторую и не толкнул Криса — отодвинул. Сделал шаг вперёд — к нему, но Чан, обалдевший только на минуту, дёрнул за плечо снова:       — Ты!       Хёнджин напрягся — Феликс и сам не заметил, как залюбовался, — развернулся — мышцы красиво взбугрились, натянули футболку — и прижал Криса к стене, цепляя за грудки.       — Ну хватит, — голос у Хёнджина тоже оказался незнакомым, без капли радости или веселья, — заебал петушиться. Не до тебя.       Феликс тут же пожалел, что не видит его взгляда — уж слишком резко Чан поменялся в лице. Почти комично, но смеяться расхотелось. Особенно — когда Хёнджин приблизился и так, будто не было никакого Криса, возни и бедлама, обхватил лицо Феликса уже привычным движением, потянул мягко, посмотрел в глаза.       — Холодный, — ладонь прижалась ко лбу, тронула шею, сжала пальцы, — ты же совсем ледяной.       Его брови сдвинулись, а Феликс не понял, почему. Комната вдруг сузилась до одного-единственного лица, до несчастной истрёпанной губы, которую Феликс уже гладил подушечкой большого пальца.       Где-то далеко, по ощущениям — в параллельной вселенной, Крис втянул воздух со свистом.       — Да что тут?!..       Феликсу стало его жаль — почти. Минуты у Хёнджина в руках не понадобилось, чтобы он остро, до паники, почти до отчаяния захотел оказаться на месте Чана. Чтобы и правда, не понимать. Или — на месте Феликса да хотя бы из сегодняшнего утра, когда он ещё мог притвориться, что не понимает. Вода из душа, куда Хёнджин его быстро и аккуратно, будто занимался этим всю жизнь, засунул «греться, срочно», стекала по лицу, скрывая сухие слёзы, но у Феликса впервые за много ночей — месяцев? лет? — не было ни сил, ни желания лгать себе о том, что их там нет.

17

      Феликс отвернулся от окна — солнце пробилось между неплотно задёрнутыми шторами и запуталось в ресницах, — ткнулся лбом в горячее, зацепился рукой и в полусне ещё подтянул себя ближе.       — Какой ты всё-таки липучка, — рассмеялось чужое дыхание куда-то в затылок, пуская по загривку мурашки. — Что же мне с тобой делать?       Грусть в мяукающем голосе Фелу не понравилась. Лучше бы и дальше смеялся, он же делал так много раз, когда рассказывал истории, забавные и бессмысленные поровну. Или мягко обнимал, читая на ночь книги, из которых Феликс наутро ни строчки не помнил. Даже молчащий — бесконечно терпеливо — этот голос звучал правильно. Не больно.       Чудище внутри заворочалось, отзываясь на чужую печаль, потянулось собственной — густеющей с каждым новым днём, и Феликс проснулся. Грудью под щекой, коконом из объятий, носом в волосах на макушке — Хван Хёнджин. В его постели.       После устроенного разгрома Феликс Криса не застал. Когда на заплетающихся ногах вышел из душа, Хёнджин был уже один. Он — и убранная гостиная. Не появился Чан и на студиях, только прислал новое расписание: оно пугало своей адекватностью и мерцало в календаре пустыми днями. Как он это провернул, Феликс не представлял и выяснять не собирался. Он как будто задолжал другу откровенный разговор, но не чувствовал в себе ни капли сил, чтобы этот долг отдать. По крайней мере — сейчас, до отъезда. Да и как он мог объяснить Чану, что с ним происходит, если сам до конца ещё не понимал? У заботы Криса тоже были пределы, за которыми до жизни Феликса он уже не мог дотянуться. Все их отношения, с самого начала, когда жизнь кинула Фела практически Крису в ебало — мелкого, разобранного, плохо соображающего, как выжить и не загнуться, никогда не были про разговоры.       Умел ли вообще Феликс разговаривать на трезвую голову и при свете дня?       Стиснув зубы, он написал в чат короткое «спасибо», и не за расписание вовсе. Ответа не получил — видимо, не только у него были трудности со словами через рот. Феликс его и не ждал.       Выходные и правда оказались кстати, пусть Хван и сдержал обещание, копаясь в бесконечных коробках со всем спокойствием мира на лице. Он спросил дату переезда один раз, и больше об этом они не говорили, только иногда, забывшись, встречались взглядами и застывали. Молчали, пока кто-то из них не улыбался — криво, сквозь усилие — и первым разбивал тишину. Чем ближе был самолёт, тем чаще они проваливались в эти моменты, тем труднее становилось растягивать губы и выдыхать глупые слова.       Но других — и минут, и улыбок, и слов — было больше.       Хёнджин действительно поселился у Феликса, будто и не было у него другого дома. Одна тряпичная сумка хранила всё, что Хван таскал на себе и с собой. Он незаметно и очень естественно занял место на прежде пустующем диване, на полке в ванной, внутри кухонных шкафов.       Под кожу к Фелу забираться не пришлось — Хёнджин и так там жил всё эти годы.       Он готовил завтраки, а Феликс упрямо пил кофе. Он травил байки с работы, и Феликс сам не заметил, как начал фыркать смешливо под нос. Он скармливал Фелу сладкие фрукты крохотными кусочками, пока телевизор бессмысленно мерцал калейдоскопом из лиц. Он сортировал вещи, выносил мусор, разбирал шкафы. Он уходил красить свои дома, а Феликс скучал.       И смотрел. Он так смотрел, что Феликсу становилось хорошо и больно, а чего больше — не разобрать.       О своей жизни Феликс не говорил, а Хёнджин не спрашивал. Молчание между ними заполнялось теплом ладоней на плечах, лёгкими прикосновениями носов к вискам, всё чаще неслучайными объятиями в заставленной прихожей. Они сталкивались и смеялись, падали от усталости после смен так близко, что уже непонятно было, где начинается один и заканчивается другой. Феликс и не думал, что сможет однажды уснуть рядом с другим человеком — и сам не заметит, как.       Всё чаще воздух вокруг них густел, оседая на коже прикосновениями взглядов. Всё больше Феликс ловил себя на желании прижаться — ближе, касаться — дольше, поймать чужой выдох и действительно срастись.       — Я почти женился.       Нож соскочил с клеевой ленты и пропахал канцелярским лезвием ладонь. Фел зажал порез по инерции, совсем не чувствуя боли. Спросил, называется, про промышленный альпинизм. Хёнджин, занятый упаковкой конструктора из стеллажа, ничего не увидел и продолжил всё тем же ровным тоном:       — Года четыре назад, где-то так. Мы долго встречались, её семья, моя, то-сё, повышение в компании, перспективы, мама была счастлива.       Кровь просочилась сквозь стиснутые пальцы, но ещё не закапала на пол. Хёнджин сдвинул связку из стенок и наклонился за поперечными.       — Она хорошая была. Добрая, мягкая такая, глаза лучистые. Любила меня, терпела, а я не смог.       Ладонь точно онемела, но которая из двух, Феликс не понимал. Всё ещё не чувствовал боли, а в носу уже свербило противно.       — Женщины они же все такие, знаешь? — Хёнджин не поднимал взгляда, слишком сосредоточенный на сортировке болтов и ключей. — Тёплые, ласковые, даже те, которые сперва громкие, а всё равно. Только жизнь им портил, сколько ни пытался. Ну и…       Кровь потекла по запястью, сорвалась с руки, расползлась тёмным пятном на джинсе, и Феликс не выдержал. Отпихнул последнюю коробку с дороги, протиснулся мимо ошалело глядящего Хёнджина и заперся в ванной. Глушил чужой голос выкрученным до самого краном и бессмысленно боролся с кровавой водой. Дурак — дураком.       После, перевязавшись кое-как, почти приполз к дивану. Хёнджин сидел, опустив голову на скрещенные руки, и даже заметил Феликса не сразу. А когда увидел его, неловко осевшего в ногах, встрепенулся, набрал воздуха в грудь. Фел не смотрел Хёнджину в глаза, он, совсем как тогда, на берегу, чувствовал его всем телом, и в нём было столько, чего перенести оказалось почти невозможно. И лихорадочность от утекающего времени, и болючая растерянность, и отчаянная решимость.       Вода смыла не только кровь, она словно унесла в канализацию все мысли — разрозненные, острые, копившиеся годами. Они с каждой улыбкой Хёнджина, с каждым будто бы пустым разговором, каждым случайным касанием обретали форму, давили, мешали дышать и спать. Теперь в голове у Феликса была звенящая пустота, а в теле — незнакомая, судорожная эйфория. Ведомый этим чувством, он тоже набрал воздуха в грудь и перехватил Хёнджина на полуслове, прижав к его губам изрезанную ладонь.       — Я давно тебя простил, — тело под рукой Фела закаменело. Хёнджин всё сразу понял: тоже ждал, получается, ответ. — Просто я не знал об этом. Я…       Феликс закусил губу: сейчас ему остро не хватало боли. Ему казалось, что Хёнджин и так всё понимает. Он же всегда так хорошо его понимал.       — Я столько наворотил, Хёни, — губы под пальцами дрогнули, наконец, и Феликс почувствовал чужое дыхание. — Клубы, постели, ёбари эти.       Он зажмурился до белых пятен, вжался лбом в чужое бедро. Как люди вообще о таком говорят? Что Хваново «почти женился» на фоне всей грязи, в которой Феликс пачкал себя снова и снова? Зачем теперь шептал бессмысленное:       — Я их не хотел. Я даже не пытался.       Не хотел, не кончал, не водил в квартиру. Не — какое странное, кривое слово — любил. Тогда почему так гадко, словно он взял — и предал? Не Хёнджина даже, а того мелкого и дурного мальчишку, что жался к нему в узком спальнике.       На его голову опустилась ладонь, погладила невесомо, стёрла большим пальцем мокрое с щеки. Феликс только сейчас понял, что почти не дышал, пойманный в ловушку этой отрезвляющей пустотой.       — Давай-ка тебя нормально перевяжем, Ликси-я.       Ладонь ускользнула, Феликс потянулся за ней безотчётно и пропал в чужих глазах. В них не было ни горечи, ни злости. Отвращения, которого Феликс, оказывается, так сильно боялся, не было тоже. «А ты простишь меня?» потерялось в этом взгляде, так и не упакованное в слова. Феликс не знал, сможет ли он когда-нибудь простить сам себя, и видел, что Хёнджин не знает тоже. Они никогда не были отражением друг друга, не пытались стать продолжением или смыслом.       Они просто потерялись однажды, потому что не могли иначе. А теперь — всего лишь — нашлись.       Хёнджин перетащил Феликса на диван, прижался губами к виску: «Я сейчас», и ушёл за аптечкой. Потом обрабатывал рану, не поднимая взгляда, — серьёзный с этой короткой складкой между бровей и такой родной. Поцеловал каждый палец, а у Феликса едва хватало сил дышать. Он, совершенно опустошённый и наполненный одновременно, завалился Хёнджину под бок, хоть тот сам на диване умещался едва. Заснул там же, чувствуя всё и сразу, но не понимая ничего. А проснулся уже в кровати — впервые за эти недели — вместе с ним.       — Прости, Ликси-я, — выдохнул Хёнджин всё тем же грустным голосом и зарылся пальцами в волосы — как у него, большого, сильного, каждое движение выходило таким нежным? — не смог уйти вчера.       — Не надо, — Феликс прятал лицо на широкой груди и теперь совсем не стыдился этого. — Не надо, Хёнджин, — он стиснул голую кожу — Хван всегда спал без майки, — цепляя пальцами бессмысленно и больно: ему — потому что впивался ногтями и не мог отпустить, себе — когда вечерний порез запекло. — Не уходи.

18

      Их синхронный шумный вздох потерялся за звонком будильника, и день полетел вперёд, будто кто-то тапнул на перемотку. Они больше ловили взгляды друг друга, чем ели, а потом как-то нелепо и скомкано разбежались из квартиры в разные стороны.       Феликс не оглядывался. Сегодня он подписывал последние документы, оставляя себе несколько спокойных дней перед самолётом. Сейчас его стройный план казался хлипкой конструкцией, едва держащейся на чистом упрямстве. Но разве мог Феликс предусмотреть, что его «спокойные дни» окажутся днями в квартире с Хёнджином? Он повторял беззвучно снова и снова «последними», но дальше смазанных движений губ так и не продвинулся.       Когда уже за обедом в очередной раз невпопад ответил объявившемуся Крису, понял, что решение — очевидное и такое простое — давно уже ждало, когда Фел вытащит голову из задницы и просто его заметит. Хотя ладони холодели от страха и восторга, домой — с дурацким запозданием — он не шёл, почти летел. Проигнорировал тупящий лифт, грохнул дверью о косяк, скинул верхнюю одежду и затормозил уже о Хёнджина. Тот поймал его прямо в проходе и перехватил за талию, удерживая от падения:       — Филыкс, мне надо сказать тебе…       Фелу, вообще-то, тоже нужно было сказать, но от этого хриплого, родного, невозможно-дурацкого обращения внутри всё задрожало, будто только этого и ждало. Феликс вмазался губами в губы Хёнджина лихорадочно, выдохнул и замер, пойманный в объятия теплым штилем.       Ещё никогда Феликс не целовался так: мучительно-медленно, продолжая каждое чужое движение собой. Он вообще практически не целовался, и то потому, что — с ним — не мог. Хёнджин держал Феликса в руках, будто делал это не несколько недель, а все годы до и ещё больше — после. Тихие выдохи текли между их неплотно сомкнутых губ, а они стояли, спаянные, не двинуться, не расцепиться. Чудище внутри Феликса рокотало, заполняя грудную клетку — горячо до боли, неостановимо.       Нет, говорить Феликс не мог. Только хватать воздух широко открытым ртом на каждый влажный поцелуй на собственной шее. Только гнуться, следуя за широкими ладонями Хёнджина, и дрожать, как дрожит вода, потревоженная осторожным прикосновением. И когда они, уже обнаженные, перепутались руками и ногами на кровати, Феликс почувствовал, что задыхается. Хёнджина вдруг оказалось слишком. Слишком много, близко.       Непереносимо.       Он дёрнулся, ускользая от горячих рук, почти повернулся, ломаясь и — снова — ломая себя одновременно. Хёнджин хотел его — откровенно до одури. Прикусывал, собирал дрожь языком, вжимался бёдрами, стонал от жёстких прикосновений. Его почти колотило от желания, пот стекал по лицу и разбивался о кожу Феликса тяжелыми каплями. Хёнджин хотел, и Феликс мог дать ему то, что он хочет.       Хёнджин не позволил. Перехватил запястья, фиксируя их над головой, носом развернул лицо, прижался лбом ко лбу, поймал коленями бедра.       — Ликси-и-и-я, — больше простонал, чем позвал. — Перестань.       Воздух вокруг них — густой, жаркий — с трудом проталкивался Феликсу в грудь, губы пекло от поцелуев, а глаза жгло слишком знакомо и — сейчас — совершенно неправильно.       — Я тебя свяжу, клянусь, — рокочущий смешок скользнул по шее в яремную впадину, и Хёнджин впечатал его губами. — Не убегай. Пожалуйста.       И эти нереальные, будто нарисованные губы продолжили касаться — осторожно, мягко, словно Феликс мог рассыпаться от любого прикосновения. Чертили одному Хёнджину понятные линии, грели и без того раскалённую кожу, никуда не спешили, ждали. Феликс не заметил, когда начал дышать — размеренно и глубоко, без боли, засевшей под веками. Когда его пальцы, зарывшись в отросший ёжик, принялись гладить, посылая восторг в тело короткими электрическими разрядами. Он вдруг понял, что хочет кончиками пальцев всего Хёнджина — собрать и запечатать. Ну или хотя бы потрогать. Вот так, будто у них есть всё время мира. Скользить медленно по влажной коже, рисуя карту, заполняя пробелы, узнавая его заново самым лучшим из всех возможных способов.       — Вот видишь, — мурлыкнул Хёнджин ему в ухо, — совсем не страшно, — поцеловал ещё и прошелестел коротким выдохом, — я тоже боюсь.       И перевернул их одним движеньем, распластываясь под Феликсом так, будто он действительно мог его своим весом придавить. Потянулся — неописуемо красивый в мягком вечернем свете, — посмотрел открыто и шало, ошпарил ладонями от талии до затылка и втянул в глубокий, грязный поцелуй.       Феликс еле вынырнул из него, ощущая себя абсолютно пьяным от желания. Сил хватило только приподняться, упираясь предплечьями по обе стороны от головы Хёнджина, и ещё раз заглянуть в глаза.       — Хёни…       Он скорее выдохнул, чем сказал, но Хёнджин, конечно, услышал. Огладил щёку Феликса открытой ладонью, убрал взмокшие локоны за ухо.       — Я ждал тебя сегодня, — в глазах Хёнджина промелькнуло смущение и сгорело тут же. — Я так тебя хочу.       Тот Хёни, что жил у Феликса под кожей, и этот, каждым вдохом, каждым движением, каждым взглядом стремящийся к нему, наконец, слились в одного — настоящего, неделимого и очень живого. У них действительно было всё время этого мира, и Феликс намеревался потратить его на то только, чтобы Хёнджину с ним было хорошо.       Собственный страх растворился в прикосновениях, ставших почти нуждой. Пусть Феликс никого не брал, зато точно знал, чего его Хёни не должен чувствовать никогда. И он ласкал, слушая распалённое тело — оно было честнее любых слов и самых исступленных стонов. Он извёл их обоих до наконец-то правильных слёз, до рокота в горле на глубоких толчках, до снимающей кожу нежности вместо признаний, которые уже не имели никакого смысла.       Бесконечные минуты после, всё ещё перепутанные остывающими телами, когда они наконец смогли дышать, Феликс нашёл кончиками пальцев чужие.       — И всё-таки мне надо сказать тебе.       Фел пытался звучать серьезно, а Хёни на это рассмеялся — всё тем же лёгким и дурным смехом, с которым рассказывал о своей работе:       — Ты купил ещё один билет?       Феликс приподнялся, поворачиваясь, и посмотрел на Хёнджина: блестящие чёртиками совсем чёрные сейчас глаза, губы почти без контура, искусанная шея. Как же он любил его. Как же, чёрт возьми, он его любил.       — Я тоже.       Феликс сглотнул, не в силах открыть пересохший рот. Хёнджин улыбнулся, потянулся к нему и легко выдохнул прямо в губы:       — Я тоже купил ещё один билет.