На один день вперёд

11

      — … никакой международной школы! Слышишь меня?       Феликс не слушал. Даже если бы захотел, вероятность чего выражалась отрицательным числом ещё до госпиталя, сейчас он просто не был на это способен: от слабости дрожали колени, спина взмокла, а крики втыкались острой болью в виски, и только.       — Ты не сдашь экзамены. Я не собираюсь платить даже за пробы.       Отец ждал ответа. Сидел, наклонившись вперёд, и сверлил Феликса взглядом. Если бы он только знал, насколько Фелу и на школы, и на отборочные, и на мифические карьерные перспективы было положить, точно не вел бы эти бесполезные разговоры.       — Ладно.       Нет, на разговор эта словесная порка походила слабо: хоть соглашайся, хоть нет — отец орал и продолжил орать. Фразы долетали до Феликса словесным винегретом, и он уже не был уверен в том, что это с его мозгом что-то не так. Вот каким хуем отец приплёл сюда Оливку? Она-то сразу поступила в международную, и Феликс каждый раз, когда видел сестрёнку — весёлую, увлечённо стрекочущую на английском, — радовался этому как в первый. Вспоминал о ней и тогда, когда вынимал тетради из унитаза, и когда выбрасывал испорченный пиджак, и — особенно — когда отхватывал тупыми ножницами опаленные клоки волос прямо в школьном туалете. И пусть внутри с отцом он был полностью согласен: старший брат из него вышел херовый, а пример — ещё хуже, вслух говорить этого не собирался.       — … исключили. Доволен?       Слово упало куда-то на дно того, что от Феликса сейчас осталось, и он, впервые что-то почувствовав, поднял взгляд.       — Да.       Отец опешил, но Фела это не задело. Почему он не начал с этой — главной, на самом деле — новости? Ему действительно не нужно больше туда ходить?       Никогда.       Он и так не ходил. Ныкался в парках вместо классов, бродил по улицам до позднего вечера, забивался в переулки старых кварталов, и к тому времени, как лихорадка пригвоздила его к кровати, знал «свой» кусок Сеула вдоль и поперёк.       Выбор — какое смешное слово. После того, как эти гондоны, засмолив зажигалкой виски и затылок — шею напекло до волдырей, — чуть не утопили его в раковине, Фел решил: с него хватит. Этот момент, в отличие от всех других, почему-то отпечатался так ярко, что, сколько бы он ни пытался, вытряхнуть его из головы не мог. Теперь каждый раз, когда Феликс смотрел в зеркало, вместо нормального отражения видел другого себя: тушь с тонаком — грубо, чужими пальцами — размазаны по щекам, на шее — следы от рук, ворот рубашки порван, на голове полная жуть, а в глазах… Глаза были теми же самыми, и сколько Феликс ни дёргался, задыхался непонятно от чего, дрожал руками и коленями, а потом, собрав остатки сил, снова вперивался в зеркальную копию себя, глаза не менялись.       Наверное, что-то мелькнуло на его лице, потому что отец окончательно озверел. Вскочил на ноги и, резко замахнувшись, отвесил Феликсу пощечину: настоящую, тяжелую — щека сразу как будто онемела.       — Мы еле пристроили тебя на год, — теперь холодный голос ввинчивался прямо в мозг и там и оставался. — Будешь таскаться в другой район — сам виноват. И только попробуй хоть один час пропустить, Ёнбок. Один звонок из школы, только один. Ты меня понял?       Феликс понял, чего же тут было сложного? Новая школа — да и ладно. В ней не будет Хёни…джина. Хвана. В ней не будет Хвана, а значит, некого будет целовать. Некому будет доказывать, что он всё ещё живой, что он всё помнит. Что это он — слышите? — он, Фел, нормальный, а не шавки, что бьют в спину, стоит только отвернуться.       И не Хван, стыдящийся сам себя. У него же тоже был этот блядский выбор.

12

      Послышался шум спущенной воды, хлопнула дверь соседней кабинки, голоса загудели у раковин и скоро пропали. Школа затихала — начались послеобеденные классы. Фел поправил на десять раз уже застёгнутую рубашку, поднял руку, но толкнуть дверь и выйти не смог. Рука не дрожала, а Феликса не колотило. Сегодня в этот туалет — да почему всегда туалеты? — он пришёл своими ногами. Осталось только выскользнуть из кабинки и, не глядя в зеркало, выйти-выйти-выйти уже отсюда.       Между бедёр жгло, но и это не казалось Фелу таким уж препятствием. Вот кафель на стене — да. Ладони как будто ещё сводило от его холода, а в ушах стоял омерзительно хрипящий на концах фраз не-его голос:       — Ну давай, расслабься, малыш. Такие, как ты, это любят.       — М-м-ах, сейчас будет приятно…       — Да-а-а, сжимайся, вот так! Ох…       Щёку, сколько бы Фел ни тёр, дёргало фантомным омерзением. Сейчас он бы подставился под десять оплеух отца, только бы стереть это лениво-снисходительное движение чужой потной ладони:       — Хорошая сучка.       Хорошая, послушная, ведь этого от него хотели? Феликс запутался и почему-то не мог толкнуть блядскую дверь. Тонкую, с облупившейся по низу краской, противную, как и всё в этом туалете; в общем, ничуть не лучше его самого. На наручных часах — смартфон родители забрали ещё на каникулах — минуты ползли слишком медленно, наверняка — медленнее, чем нужно, и на урок он окончательно опоздал. Будет ли это нарушением договора с отцом? Технически, школу он не прогуливал, так?       Мотнув головой, Фел опустился на крышку унитаза. Копчик тут же прострелило свежей болью — она странным образом отдавалась сразу и в ноги, и в позвоночник, и Феликса затошнило. С утра он почти ничего не ел, и желудок свело привычной уже судорогой. Между резью в заднем проходе и животе тело выбрало само, и Фела скрутило.       Кажется, Джинёну понравилось.       Феликс хватал воздух широко открытым ртом, до жжения сжимая сухие веки, а дурнота всё не отступала.       А ему?.. Если бы тогда, у моря, Фел не сдался, ему бы понравилось?

13

      Как кончилась зима, Феликс не запомнил. В школу он по-прежнему ходил без пропусков, а на все вопросы к пробивающей дно успеваемости отвечал пожатием плечами. То есть ему казалось, что он их пожимает. Он старался, понятно? И отец, в очередной раз не добившись ни звука, просто забил. Только продолжал смотреть тяжело за семейным обедами, которые ни в коем случае нельзя было пропускать.       То, что приехала Рэйчел, Феликс понял по скрёбу в комнату — слишком знакомый, похожий на шифр, он отдался в пустоте неожиданной тоской. Фел встал по инерции, по инерции же сделал несколько шагов к двери.       По инерции и отшатнулся, когда сестра распахнула объятие. Не ожидал.       Как лицо Рэй изломалось, помнил плохо. Только первый момент: вот она смотрит, улыбка ещё тянет щеки, но уже — приклеена. Вот брови гнутся, лоб хмурится, а взгляд становится внимательным. Опасно-пронзительным. Таким, от которого Фелу хочется закрыться, и он обхватывает себя руками в попытке спрятаться. Тянет рот тоже: смотри, я тебе рад.       Потом она что-то говорила. Он — что-то отвечал, может быть, невпопад. Про погоду, кажется. Мерзкая, конечно, да и чего хотеть от Сеула, уезжала бы поскорее. Про школу какую-то ерунду. Про то, как он вырос.       Вырос? Слово царапает. Тело дёргается. Ещё ненужные слова.       Как Рэйчел кричала, Фел запомнил очень хорошо. Её всегда мягкий, звонкий смешинками на высоких нотах голос сперва рокотал, а потом сорвался в истерику — даже сквозь закрытую дверь было слышно каждое слово.       — Вы в глаза долбитесь?! — раздался грохот, словно стул жарнули об пол. Потом — звон и скрежет — это точно была мамина ваза. — Какой ещё рейтинг?! Ах, последний в списках. Что, прямо позорище? От рук он у вас отбился! А если бы ширялся — вот правда, ширялся, то что? Купили уже место на кладбище?       Мама плакала, навзрыд. Просила успокоиться — бессмысленно, конечно. Если Рэй, их тихую, добрую Рэй несло, оставалось только успевать с дороги. Отец вставлял слова: их Фел не слышал, но прекрасно представлял. Рейчел молчала. Слушала? Потом — тишина.       — Обед? — теперь голос старшей звенел, и Феликс наконец что-то почувствовал. Не испуг, а другое, болью ушедшее в стиснутые ладонями виски. – Я с вами за один стол не сяду. Да, вот так.       Пауза после оказалась такой громкой, что дышать стало тоже больно. Феликс не понимал, почему. Почему режет и жжёт, толкается изнутри что-то. Только — что? И зачем?       – Да его же насилуют, как вы не понимаете?!       Горло сдавило раньше, чем до Феликса дошли: звук, отчаяние Рэй, смысл. Плечо засаднило: скрючиваясь, он долбанулся о комод, но не до плеча сейчас было. Фел зажал ладонями уши и давил, давил так, что запястья онемели.       Он должен подняться, должен сказать ей. Он обязательно должен ей объяснить. «По согласию» — это так называется, Фел знает, он же читал.       – Это неправда, — губы едва шевелились, пока Феликс мерно раскачивался у стены. Сейчас, ещё минута, и он сможет. Он встанет. Обязательно. Сейчас. — Неправда. Я всё сам. Сам. Сам… Сам-сам-сам.       Сам.