Консул

«Моя сила, моя страсть, моя душа — Императору. Всё, что у меня есть — Императору. Моя власть — его власть. Моё слово — его слово. Ave Imperator» Эти слова были отлиты в литерах Высокого Готика и украшали вход в церковь на берегу бушующего океана. Внутри — сальные свечи чадили, их свет и тепло оседали сажей. Угольная печь, с открытой заслонкой, выбрасывала в помещение едкий дым. Согбенные люди в чёрных хламидах, хрипло, почти неслышно, молились, каждый о своём. Если прислушаться, было слышно, как они произносят имена. Десятки, сотни, тысячи имён в минуту, слетали с уст тридцати кашляющих монахов. Когда-то светлые и радужные стеклянные витражи содержали религиозные сюжеты. Каждый был примером для имперских граждан. Теперь это чёрные, непроницаемые от жира и соли, стёкла. Узкий проход между скамеек вёл к спрятанному под растаявшим воском алтарю. Грубые очертания имперской аквилы едва угадывались в хаосе тусклых свечей, воска и сала. Настоятель церкви, старый и плохо пахнущий мужчина, стоял за алтарём, скрытый наполовину своей трибуной. Безумные глаза затянуты плёнкой катаракты. Косматые седые брови подскакивают каждый раз, когда старик получает очередное откровение. От его головы, под своды церкви, уходят спрятанные в гофру провода. Они увешаны печатями чистоты, истрепанными постулатами на забытых языках. Хруст кусков угля под сапогами выдернул настоятеля из его ежедневного и еженощного бреда. Он протянул тонкие руки, с шишками суставов, в сторону звука. Из его дрожащей глотки вырвались слова: — Кто идёт? Молодой мужчина улыбнулся старику. Его чёрные волосы были зализаны назад. Он стоял так, будто совсем не был удручён внешним видом обители. Его глаза даже не слезились от дыма. Порыв ледяного ветра снаружи заставил витражи задрожать. Будто боясь, что Император не услышит их, монахи запричитали громче. Одно имя повторялось чаще других: — Люций Клавдий, Люций Клавдий, Люций Клавдий. Настоятель зашевелил пальцами, пытался сжать воздух. — Кто томит меня ожиданием... — тихо прокашлял он и согнулся так, что кожа на черепе натянулась из-за проводов. Молодой мужчина подошел ближе и помог священнику выпрямиться. На пальцах остались следы сажи. — Я знаю эти руки... — чуть спокойнее исторг настоятель, — и это злобное молчание... мальчишки... у которого... Новый приступ кашля. Следом фраза: —...Не хватает манер. — В одном ты не прав, — сказал гость, — я уже не мальчишка, Ванарис. Настоятель Ванарис провел пальцем по голой щеке своего воспитанника. — Ты пришёл за предсказанием для своего господина, Люций? Давно мастера Берганзы не было под этими сводами, здоров ли он? Каждое слово давалось старику с трудом, а Люций, молодой гость из Ордо Еретикус, дал ему время, чтобы договорить. Не прерывал. Даже выдержал паузу, прежде чем ответить: — Мёртв. — Ах, — настоятель начал громко читать молитву на Высоком Готике. Красивые слова поднялись под своды, и там же погибли, когда настоятель опять согнулся, сплевывая под ноги флегму и кровь. — Мне нужно предсказание для меня. — Ласково сказал старику Люций. Настоятель затих, его руки начали шарить по бесполезным пергаментам на трибуне. — Нет, нет, я давал уже предсказание мастеру Берганзе в прошлом году. Настоятель даже протянул Люцию документ, изорванный сильным нажимом пера. Несколько спиралей было изображено на нём и сургучёвая красная печать украшала верх. Это правда было прошлогоднее предсказание. Спираль, которая может затянуть и убить, а может покружить на краях и выбросить прочь. Как водоворот, как ураган. Как варп. Люций невольно вспомнил первые дни после Схолы. Его, и правда мальчишкой, привели в эту церковь. Она была чище и светлее. Великий Ванарис, имперский дивинатор, заступил на службу. Один из немногих, если не единственный во всем Сегментуме, санкционированный псайкер, который пробился на пост священника. Достиг он этого по протекции Инквизиции и для Инквизиции. Здесь он упивался своей микроскопической славой, здесь давал посыльным Ордосов послания для их хозяев. Здесь он надругался над Люцием, повалив его на скамейки. Если бы не мастер Берганза, его молодой аколит бы давно его убил, но предсказания сбывались. Поэтому Люций возвращался сюда снова, и снова, и снова. Но он не мог ничего поделать с предсказателем, даже когда тот сошёл с ума. Но не в этот раз. Люций терпеливо взял документ и аккуратно положил его рядом с другими. — Ещё раз, старик, мне нужно предсказание лично для меня. Ванарис сплюнул на пол, казалось его слепые глаза изучают фигуру гостя. С отвисшей нижней губы протянулась нитка коричневой слюны. Можно было подумать, что настоятель потерял сознание, но спустя минуту или две он встрепенулся, кадык запрыгал на шее. — Нет, нет, нет, ни в коем случае, я даю предсказания только для инквизиторов нашего Конклава. Ни аколиты, ни дознаватели не должны беспокоить меня по этим вопросам. Только по санкции от своих господ. Наконец, Ванарис сухо заплакал, хрупкие плечи дёрнулись в сторону от гостя, как от чумы. Как от угрозы. — Пойди прочь, Люций Клавдий, и приходи, когда мастер Берганза повелит. Люций Клавдий обошёл алтарь с другой стороны, медленно, аккуратно шагая и глядя неотрывно на лицо настоятеля. Сквозь дрожащее пламя свечей, он был похож на чудовище из ночных кошмаров, которым был. Слепец, прекрасно слышавший, что Люций не уходит, будто пытался отвернуться от него, но провода не дали ему эту сделать полностью. Ещё не совершив полный круг, гость сказал: — Я новый инквизитор Святого Ордоса, Ванарис. И мне нужно твоё предсказание. — Берганза... — Мой господин мёртв! И я занял его место. Его кончину уже оплакал Конклав, мне выдали розетту. — Чушь... — А я докажу, — Люций достал свою инсигнию, испещренную золотыми нитями микросхем и приложил её, тёплую и чистую, к дряблой и пористой щеке настоятеля. Так, чтобы рельефные края имперской I хорошо отпечатались на его веках, дрожащем мокром подбородке. Старик отпрянул, сразу за ним был табурет, который запутался у старика в ногах и тот упал. Несколько проводов с громким щелканьем отошли от графтов в голове священника и тот захрипел от боли. Жидкая светлая кровь потекла по шее за шиворот, пропитывая потную шерстяную хламиду. — Я не вижу, не вижу. Я не могу. Люций наступил тяжелым сапогом между ног Ванариса, не обращая внимания на его крики и спазматические движения. Монахи причитали всё громче и громче. Хор начал кричать: — Ванарис, Ванарис, Ванарис! Ледяной ветер снова ударил в древние стёкла, заверещал в щелях, задул половину свеч. — Твои подпевалы, кажется, что-то видят. Даже эти бесполезные куклы на что-то способны. — Ты не смеешь... — Первое моё решение, как полноправного Инквизитора. Я убедил Конклав, что старый и безумный дивинатор — слишком нестабильный актив. Меня поддержали. — И... — Именем Императора, Ванарис. Ты мёртв. Варп протянул щупальца инея прочь от фигуры псайкера. Лапы холода схватили и сжали алтарь с трибуной. За спиной Люция закричали, послышался треск дерева. Но пистолет сработал быстрее. Люций Клавдий, бывший аколит Ордо Еретикус, прекрасно знал, что делать с ведьмами и их пособниками. Лужа крови замерзла почти мгновенно. Сущность старого настоятеля, какой бы она ни была, покинула материальный мир. Люций едва заметно выдохнул. Рука немного дрожала. Он бодро вышел на улицу, по пути закрывая за собой дверь. Очнувшиеся монахи начали бежать за ним, в сторону выхода. Снаружи, вопреки поднявшемуся шторму, курили несколько штурмовиков. Ветер заносил на их хмурые лица холодные океанские брызги. — Приказ? Люций кивнул. Полыхнули огнемёты. В струях прометиевого пламени инквизитор увидел нечто: будто одно из витражных стёкол, перед тем как лопнуть и оплыть, показало ему изображение плачущего кровью ангела. Последнее предсказание?