Кровь Моретти

Я проснулась не от тишины — от её неправильности. Тело — казалось чужим. Голова — ватной. Пытаюсь вытянуться — но получается с трудом. Будто тело всё ещё напряжено, и даже сон не помог исправить положение. Проснулась уже уставшей.  Потираю глаза, и встаю под холодный душ. Ледяная струя пробивает мои мысли, заставляет открывать закрытые двери моего подсознания. В котором, признаться честно, заперто слишком много плохого. Мне было пятнадцать. И с тех пор — прошло уже немало времени. Но я до сих пор ясно помню, как моя жизнь разделилась на «до» и «после». Пятнадцать — когда жизнь ещё должна пахнуть домом, не потерей. Но мой дом сломался за одну ночь. Полиция. Авария. Двое чужих людей в форме, которые объясняли мне вещи, которые пятнадцатилетний мозг не в состоянии был вместить. «Малышка… была авария, и… твои родители не смогли выжить.» Слова каждого знакомого отдавались гулким стуком сердца. «Прими мои соболезнования.» Я осталась одна. Совсем одна. Приемная семья продержалась недолго. Я казалась слишком «сложной».  Была закрытой, и явно старше своего возраста. Им было тяжело со мной, и я не виню.  С тех пор — никого. Никакой опоры. Только я. Смахнула наваждение, и вернулась в комнату. Бросила взгляд на руки, и увидела небольшие покраснения… от «прикосновений» Дерека.  Весело. Только вот… не смешно. Совсем. Телефон неприятно запищал. Точно.  Норт. Меня не было на работе вчера… и сегодня. Десятки пропущенных. Сообщения с короткими, всё более раздражёнными фразами. «Ты где?» «Сегодня выходной?» «Амелия.» «Ответь.» «Ты жива вообще?» Чёрт.  Быстро нахожу контакт Норта, и звоню. Хотя бы дам ему понять, что жива. Он ответил сразу. — Амелия? — в голосе Норта не было привычной уверенности. Он явно не думал слышать мой голос снова. — Мистер Андерсон… — я выдохнула и села за стол, прижимая пальцы к виску. — Извините за вчера, правда. — Ты исчезла, — он резко вдохнул. — Ты понимаешь, что так нельзя? — Я… стало плохо. И я… не могла позвонить. Я ненавижу врать. Но правда была хуже лжи. Пауза затянулась. Такая долгая, что мне стало больно. — Ты придёшь сегодня? — ровно спросил он. — Нет. Мне… нужен ещё один день. — Амелия… — Я понимаю. Но я не могу сейчас выйти на смену, — голос дрогнул, но не от слабости — от усталости. — Хорошо. Один день. Но завтра ты должна быть здесь, ясно? — Да, спасибо. Я положила трубку и несколько секунд просто сидела, глядя в своё отражение в чёрном экране телефона. Бледная. Уставшая. Не я. На секунду я думаю о Дереке. Не то чтобы меня волновало — где он, что с ним, жив ли… Нет. Эти чувства умерли задолго до вчерашнего дня. Если честно — они умерли раньше, чем мы перестали спать в одной комнате. Гораздо раньше. Но сейчас меня смущает другое… Странное чувство неправильности. Как будто кто-то вырвал целую страницу из моей жизни — грязную, нелепую, ненужную — но всё-таки страницу. Он исчез. Просто так. Без следа. Без завершения. И пусть мне не больно — всё равно неприятно от того, как быстро и молча его из неё убрали. Словно кто-то решил, что он больше не нужен в моей истории. Интересно, однако. Ещё пару дней назад я не было уверена в том, выживу ли вообще. А сегодня ощущение того, как меняется мир вокруг — только больше. Я наливаю воду в стакан, пытаюсь сделать глоток — горло сжимается. Вторая попытка — удачнее. Жидкость холодная, обычная, но ощущается так, будто я давно не пила ничего нормального. Нужно чем-то заняться. Открываю шкаф, начинаю перекладывать тарелки местами. Потом — кружки. Стираю крошки со стола, хотя их почти нет. Протираю плиту. Проверяю, выключён ли газ, хотя я его даже не включала. Движения механические. Руки двигаются сами, голова — где-то далеко. Головой я там — в том переулке. Или в машине, когда его голос прозвучал опаснее всего на свете. «Амелия, выйди.» Хмыкаю. В какой-то момент я понимаю, что рассортировала всё на полке по цветам — банки, пачки, коробочки. Красное к красному, синее к синему. Я не помню, когда начала это делать, и вообще зачем. Делаю шаг назад и смотрю на эту идеальную, глупую радугу. Она смотрится аккуратно. Но внутри всё равно хаос. Включаю телевизор. Не потому что хочу смотреть — мне просто нужны чужие голоса, чтобы заглушить свои. Переключаю каналы: новости говорят про пробки и погоду, дешёвое ток-шоу, старый фильм. Через пять минут мне хочется выключить всё. Через десять — я убираю звук, через пятнадцать — жму кнопку «off». Тишина возвращается слишком быстро. И снова давит. Я слышу, как гудит холодильник, как в соседней квартире кто-то открывает воду, как где-то в доме хлопают дверью. Как за окном проезжает машина, а фонари скользят по стенам. Каждый звук поднимает сердцебиение на полтора удара. Я ставлю чайник. Режу хлеб. Делаю себе яичницу и режу помидор. Еда — это… просто необходимость. Я не испытываю ни голода, ни аппетита, но организм упорно напоминает желудочными спазмами, что его нельзя игнорировать. Съела пару кусочков, запив чаем. Вкус — никакой. Будто ешь не еду, а бумагу с приправами. Ближе к вечеру я не выдерживаю этой квартирной тишины. Она липкая, как паутина. Кажется, ещё немного — и я просто перестану дышать. Я подхожу к окну и смотрю вниз. Люди идут по улице, у кого-то в руках кофе навынос, кто-то ведёт ребёнка, кто-то тащит пакеты. Мир живёт. Я — стою. — В магазин, — шепчу сама себе. — Пройтись. Просто пройтись. Я быстро натягиваю джинсы, свитер, куртку, шарф. Телефон в карман. Запах сырости и старой краски встречает меня, как всегда. Но теперь к этим запахам примешивается ещё один — лёгкий, будто бы табачный. Я замираю. Прислушиваюсь. Тишина. Никого. На втором этаже дверь чуть приоткрыта, оттуда доносится звук телевизора. На первом кто-то возится с замком, заходит или выходит. Обычный дом. Обычные люди. А мне кажется, будто я иду по чему-то чужому. На улице холодно и влажно, сумрачный день смешивает небо и дома в один серый фон. Путь туда занимает минут пять, но кажется длиннее — потому что я постоянно оглядываюсь. Каждая тёмная машина кажется знакомой, каждый мужчина в тёмной куртке — слишком высоким. Слишком уверенным. Я пару раз ловлю себя на том, что ускоряю шаги, просто проходя мимо людей. Смешно. Иду за молоком и хлебом, как любая нормальная женщина, после выходного дня. Только я — не нормальная, и дни у меня — не выходные. В супермаркете тепло и шумно. Кассы пищат, кто-то ругается, кто-то смеётся, кто-то спорит о скидках. Этот шум странно успокаивает, он… нормальный. Привычный. Заземляющий. Я беру корзинку, и смотрю на стеллажи, обставленные самыми разными продуктами. Молоко. Хлеб. Йогурт. Пара яблок. Сыр. Пачка макарон. Каждый предмет — маленькая попытка доказать себе, что я всё ещё живу обычную жизнь. Что я могу думать о том, что будет на ужин, а не о том, кто чьё побережье держит в страхе. На полке с чаем я замираю, мой взгляд сам находит знакомую марку — ту, которую любили родители. Я беру коробку. Держу в руках. Пальцы слегка сжимаются. — Вам помочь? — голос рядом. Я вздрагиваю. Рядом стоит мужчина в форме работника магазина. — Нет, спасибо. — мой голос звучит ровнее, чем я ожидала. — Просто выбираю. Он кивает и уходит дальше по ряду, оставляя меня одну. Я возвращаю чай на полку. Беру свою обычную, дешёвую пачку. У кассы очередь. Я стою, рассматриваю витрину с жвачками и батончиками, пытаюсь думать о глупостях. — Амелия? Я оборачиваюсь рывком. Просто девушка из дома через улицу, мы однажды пересеклись у прачечной. — Привет, — говорю я, заставляя себя улыбнуться. — Ты редко выходишь, я уж думала, ты переехала. «Хотелось бы», — думаю, но вслух говорю: — Да… работа, смены. Устаю. Пара дежурных фраз, пару улыбок — и всё, контакт исчерпан. Я не умею в близость. Не умею в «подруг». Всегда была… отдельно. Дорога назад была чуть легче. Мне помогает сам факт, что я уже однажды сегодня вышла из дома — и мир не обрушился. Но всё равно, когда я подхожу к своему подъезду, по спине пробегает холодок. В окне на втором этаже мелькает тень. Чья-то. Незнакомая. Поднимаюсь по лестнице быстрее, чем нужно. Поворачиваю ключ в замке, захожу в квартиру и сразу закрываю за собой. Щёлк. Дополнительная защёлка. — Ты параноик, — шепчу себе. С остатков дня я выжимаю всё, что могу. Раскладываю продукты по местам. Ставлю чайник. Сварила пасту — немного, на ужин и на завтра. Потом нахожу на верхней полке шкафа старую коробку — ту, в которой храню вещи, с которыми не смогла расстаться. Фотографии родителей. Несколько школьных тетрадей с моим почерком. Открытка, где мама написала: «Ты сильнее, чем думаешь». Глупый брелок в виде пиццы — подарок от коллеги в первый рабочий год. И плюшевый медвежонок. Я сажусь на пол, рядом с коробкой, и беру игрушку в руки. В пятнадцать я засыпала с ним, потому что это было единственное, что напоминало о доме. Сейчас мне двадцать три — а ощущение почти такое же. — Как тебе такое «взросление», мишка? — шепчу , криво усмехаясь. Ответа, конечно, нет. Только шершавая ткань под пальцами. Я кладу его рядом, аккуратно, а фотографии — обратно в коробку. К вечеру я включаю маленькую лампу у кровати, жёлтый свет делает комнату мягче. Укрываюсь пледом, подтягиваю колени, опираюсь спиной о стену. Мысли снова возвращаются к тому, к кому им возвращаться совсем не хочется. Его лицо всплывает перед глазами ясно, будто я снова стою в том переулке. Чёрные глаза. Резкие линии лица. Уверенная осанка. Властное, спокойное «Увести». Запах хвои и табака. Я морщусь и закрываю глаза сильнее, будто так могу оттолкнуть образ. Но он не уходит. Единственный человек, который по-настоящему страшен, — и по каким-то извращённым законам мироздания именно он сейчас единственный, кто знает, что со мной происходит. Он забрал Дерека. Но меня оставил. Пока. Это «пока» сидит где-то под рёбрами, как осколок. Ложусь на бок, укрываюсь с головой, пытаясь заглушить внутренний шум. Сегодня… сегодня спокойно. Никто не кричит. Никто не тянет меня за руку к чужим людям. Возможно, это затишье перед бурей. Возможно — просто передышка. Но мне нужна хотя бы одна такая ночь, один день, который пытается быть обычным. Я делаю глубокий вдох, выдох. И позволяю себе уснуть — не зная, что это действительно последняя тихая ночь в этом доме.